Red in Carnation

✟…обязан ли я спасать врага, если его жизнь — это проклятие?

      Все четыре естества в нем в беспорядке сплетены.       Яблоня в этом году плодоносила так неистово, словно пыталась вычерпать всю воду из скудной почвы пустыни и превратить ее в сахар. Крупные, пунцовые плоды тяжело гнули ветви к той самой земле, где когда-то — кажется, в другой жизни — исчез Найвс, оставив после себя лишь тишину и горький привкус озона на этой священной земле с травой, кустами и единственным плодоносящим деревом.       Но сегодня озоном не пахло. Пахло перегретой пылью, сладкой прелью паданцев и дешевым крепким самогоном — попытка сделать брагу, — который Калито — теперь уже широкоплечий, загорелый дочерна мужчина — разливал по щербатым кружкам. Его отец ушел в город на заработки, оставив хозяйство на сына, и Калито, празднуя свое официальное вступление в возраст «йоу, ура, я могу пить и не отчитываться, потуси-и-им», выставил на стол бутыль мутного пойла.       — Говорю тебе, Брэм, это чертовски странно, — Калито вытер рот рукавом, щурясь на заходящее солнце. Его друг, веснушчатый парень с вечно скептическим выражением лица, подпер голову рукой. Они сидели за круглым столом, где было несколько бутылок, кружки, револьвер Вэша и инструменты для очистки. Пончики были безбожно съедены еще до того, как все достаточно выпили, так что теперь из закуски только яблоки — но нет уж, извольте, они на продажу.       — Что именно? То, что ты не можешь выпить больше двух кружек и не начать икать? — Брэм гоготнул.       — Да нет, я про девчонок из поселка. Вот взять хоть Лиззи. Когда у нас, эм, все было… ну, понимаешь. И тут она начинает издавать такие звуки, будто я ее не целую, а режу тупым ножом. А-ах! ~ О-ох!… зачем? Я же только член приставил, дура!       Брэм лениво кивнул, разглядывая кружку. — Ага. У меня с Мартой та же история. Сижу, стараюсь не свалиться с нее, пот глаза застилает, дышу точно при смерти, а она вдруг — бац! — и выдает оперный концерт. Я даже остановился. Спрашиваю: «Тебе больно?». А она на меня смотрит как на идиота и говорит: «Нет, придурок, это я наслаждаюсь». Какое там наслаждение, она даже не покраснела!       Вэш Паникер, растянувшийся на досках крыльца, приоткрыл один глаз. Его красный плащ был брошен рядом. Протез был смазан и отставлен в сторону. Солнце заливало его лицо, подсвечивая шрамы, которые в этом свете казались просто странными узорами на старой коже. Он был пьян — той самой уютной, ватной пьяностью, когда мир кажется набором чистых ощущений, лишенных смысла. Он выглядел… мирно. Слишком мирно для Гуманоидного Тайфуна, чье имя заставляет целые города паковать чемоданы.       Он слышал громкий стрекот насекомых в цикле размножения, чувствовал шершавое дерево под спиной, ощущал вкус яблочной браги. Его ум — этот двойственный узел, вещество и разумность — сейчас лениво дрейфовал, не желая анализировать, где заканчивается «природа» и начинается его собственное «Я».       — Вы ничего не понимаете в искусстве перформанса, мелюзга, — подал голос Вэш, не меняя позы.       Калито и Брэм синхронно обернулись.       — О, дядя Вэш жив! — хмыкнул Калито. — Ну давай, просвети нас. Ты-то наверняка слышал много таких «концертов» за свои… сколько тебе там? Сто пятьдесят?       — Почти, — Вэш приподнялся на локтях, его очки съехали на кончик носа. — На самом деле, это социальный контракт. Они думают, что вам это нужно. Вы думаете, что им это нужно. В итоге все просто шумят, чтобы не слышать, как скрипит кровать и собственная совесть делает флип-флап.        Брэм прыснул, едва не поперхнувшись брагой: — Социальный контракт? Дядя Вэш, ты выражаешься как гребаный лектор из Октября. Какой к черту контракт? Я просто хочу, чтобы она не орала мне в ухо так, будто я отрываю ей ноготь. Это сбивает ритм! Я начинаю думать, что я маньяк какой-то.       Вэш наконец сел, потирая затылок. Волосы его были точно гнездо, в них запутался сухой листик.        — В этом и фишка, — он подмигнул, блеснув стеклом желтых очков. — Тишина в такие моменты заставляет замечать… ну, не знаю. То, как капает кран. Или как тяжело дышит партнер. Или то, что ты в этот момент чертовски смешно выглядишь со стороны. Иногда хочется отвлечься от того, что вы просто два голых млекопитающих, которые пытаются не стукнуться лбами.       — Ну ты и романтик, — протянул Калито, качнув бутылью. — Голые млекопитающие? Фу, мерзость. Я-то думал, ты расскажешь про великую любовь, про искры из глаз…       — Искры бывают только если приложиться затылком о изголовье, — Вэш потянулся так, что суставы хрустнули в унисон с досками под ним.        — Просто… ну это же тупо, — задумчиво протянул Брэм. — Ты когда сам с собой развлекаешься, ты же не орешь на всю комнату: «О да, детка, я сейчас тебя натяну!». Ты просто сидишь с лицом как у побитой собаки, сосредоточенно пыхтишь, а потом вытираешься об занавеску и идешь спать. А тут — шоу талантов.       Вэш тихо рассмеялся.       — Ну, вообще, я ору на всю комнату если ко мне подходит дама. Точно умирающий томас.       — …зачем? — Брэм завис с кружкой у самого рта, искренне пытаясь представить Вэша, издающего звуки раненого мула в ответ на нежность. — Типа, это твоя тактика соблазнения?       Вэш окончательно сел, свесив ноги с крыльца и подперев щеку здоровой ладонью. На его губах играла та самая полубезумная, мягкая улыбка, которая обычно означала, что он собирается нести высококлассную дичь.       — Это тактика выживания, Брэм. Видишь ли, секс — это ужасно энергозатратно. Там надо… ну, участвовать? Координировать конечности? Следить, чтобы протез не заклинило в самый ответственный момент и он не превратился в капкан? А так — я просто падаю на спину, закатываю глаза и начинаю выть. Девушка думает: «О боже, он либо под чем-то, либо у него припадок», крестится и уходит. А я? А я получаю законные восемь часов сна и целую бесплатную кроватку в придачу.       — Ты безнадежен, дядя, — застонал Калито. — Просто признай, что ты старый дед, которому лень даже штаны снять.       — Эй! Я не старый, я… винтажный, — Вэш шутливо погрозил ему кулаком. — И вообще, — он вдруг осекся, поморщившись, когда осознал, что к нему прилипло это слово-паразит. Надо прокачивать харизму. Паникер прочистил горло. — Интим — это переоцененная штука. Столько суеты ради сомнительной радости и перспективы потом полчаса обсуждать «наше совместное будущее». Лучше съесть пончик. От пончика хотя бы не ждешь, что он потребует от тебя верности до гроба.       Калито, раззадоренный самогоном и ответом Вэша, вдруг вскочил и применил к Брэму захват «нельсон», пытаясь повалить его на пыльную траву под яблоней.       — Слышь, Брэм, давай покажем Вэшу, как выглядит настоящий досуг без этих твоих оперных арий! — крикнул Калито, тяжело дыша.       Парни сцепились в игривой, неуклюжей потасовке. Они валялись в жухлой траве, пачкая рубашки липким, сладким соком. Брэм что-то возмущенно мычал, пытаясь вывернуть руку Калито, а тот лишь громко ржал, втаптывая друга в перегной. Это была чистая, незамутненная энергия молодости — дурацкая, шумная и бесконечно живая. Вэш смотрел на них, и в его глазах на миг промелькнула тень — не то зависть, не то глубокая, вековая усталость. Он видел в их возне ту простоту, которой сам был лишен с момента рождения. У них была земля, работа, будущее, была возможность быть идиотами и не нести за это ответственность перед целым миром.       Наконец, запыхавшиеся и перемазанные в яблочном пюре, парни затихли, раскинувшись в разные стороны. Тишина пустыни снова начала обволакивать сад, прерываемая лишь их прерывистым дыханием.       — Ну и… ну и вонища от тебя, Калито, — выдохнул Брэм, вытирая лицо грязным рукавом. — Перегар, иуууу-у.       — Заткнись, дебил, — Калито слабо улыбнулся, глядя в небо, где уже начали проступать первые звезды.       Вэш мягко спрыгнул с крыльца, его сапоги почти не подняли пыли.       — Я к тому, если девушка так шумит — радуйся. Значит, ей не скучно. Хуже всего, когда в процессе она начинает рассматривать трещины на потолке и спрашивать, не забыл ли ты запереть курятник. Вот тогда, друг мой, тебе действительно стоит начать беспокоиться о своей технике.       — Философ хренов, — беззлобно отозвался Калито, разминая поясницу и подходя к столу, чтобы швырнуть в Вэша его револьвер. — Лучше скажи, знаешь, чего это сегодня жужжание такое стоит? С утра у колодца видел — стаи каких-то мошек, черные, мелкие. Даже скотина дергается.       Вэш поймал револьвер здоровой рукой, не глядя. Улыбка на мгновение застыла на его губах, а взгляд стал чуть острее, прорезая хмельную дымку.       — Мошки?       — Ага. Лезут в глаза, в уши. И не кусают, просто… сидят. Как будто подслушивают. Я их горстью смахнул, а они назад липнут. Тьфу.       Вэш посмотрел на заходящее солнце. Горизонт окрасился в густой, болезненно-багровый цвет — цвет перезрелой гвоздики. Стрекот цикад, который до этого казался просто фоновым шумом, вдруг обрел странный, рваный ритм.       — Не люблю насекомых, — тихо произнес Вэш, садясь и натягивая красный плащ на плечи. — У них коллективный разум. Они никогда не делают ничего «просто так».       — Да брось, дядь, это просто сезон, — Калито снова потянулся к бутылке. — Жара, яблоки гниют, вот они и слетелись на сладкое.       Вэш не ответил. Он чувствовал, как внутри него, в том самом «узле» четырех естеств, что-то дрогнуло. Это не был страх, скорее — узнавание. И его старая рана, давно затянувшаяся грубым рубцом, начала ныть.       Он посмотрел вниз. Металл протеза поблескивал, лежа в траве; он поднял его за ремешок. На плечо ему села крошечная черная точка. Она не двигалась. Не пыталась взлететь.       — Наслаждайтесь праздником, пока можете, парни, — Вэш начал отряхиваться от пыли, он сделал шаг в сторону, перенося вес тела более устойчиво. Его движения внезапно обрели ту самую кошачью точность, которая всегда выдавала в нем не-человека. Ему кажется, что социальный контракт скоро сменится на что-то более… прямолинейное.       — Ты куда? — крикнул вслед Брэм.       — Уж очень сладко пахнут твои фрукты, Калито. Боюсь, на этот запах придут не только девчонки из поселка.       Он подошел к ближайшей ветке. Крупный, блестящий жук-чернотелка, чья спинка отливала темно-зеленым, сидел на пунцовом боку яблока. Он не вгрызался в мякоть. Он просто замер, направив усики в сторону горизонта, словно… слушал. И таких жуков были сотни — мошки меньшего размера, муравьи. Они покрывали ствол дерева живым, шевелящимся панцирем, образуя странные, почти геометрические узоры, паутинообразные дорожки. Вся хмель слетела с него, как старая шелуха.       Вэш вставил протез себе в плечо.       — Я пойду, парни. Пока снова не началась перестрелка. Удачи вам! Не буяньте без меня!       — Бай-бай, дядь! Приходите еще.       — Не будем!       — Ну только чуть-чуть. Гкх- бро, меня кажется сейчас вырвет…       — Бля, Брэм-.

<…>

❝…я вернулся.

Я — шов

На теле брошенной куклы.

Тот, кто зовет меня вновь

Путает грязное

с нужным.

Ветер сметает следы,

Время сгибает суставы.

Брось,

все давно позади.

Только себя

не оставил.❞

      …а что же все-таки снится котам?       Мысль эта возникла без всякого повода, как обычно и бывает с самыми дурацкими мыслями. Вэш шел по тропе, пыль под сапогами тихо поскрипывала, уже виднелись луны, и где-то совсем рядом — он даже не был уверен, рядом ли это, или просто вспоминается — спала черная кошка.       Просто кошка из головы. Смешная. С непропорционально большой головой и телом размером примерно с половину сапога. Она жила когда-то в одном поселке — или, может, он ее просто придумал, потому что память со временем начинает экономить на деталях.       Просто кошка спит — и этого достаточно.       Кошка. Кошка, что спала тогда на подоконнике.       Очень важно — как спала — словно ее кто-то аккуратно выключил. Дорисовывал, как художник-импровизатор: один клык торчит наружу, уши в разные стороны, лапы поджаты под полный живот, хвост аккуратным кольцом. Она спит. Дышит медленно, очень медленно, так что кажется — если подойти ближе, можно услышать, как внутри нее работает крошечный, почти неслышный механизм: тик-тик-тик… мррр… тик-тик…       Вэш даже улыбнулся краешком губ — такая мысль казалась уютной, почти детской. Хотелось подумать: вот бы и мне так. Просто лечь где-нибудь в теплом песке, закрыть глаза и перестать быть Вэшем Паникером, перестать быть братом-дядей-папой-сватом, перестать быть Тайфуном, перестать быть тем, кто всегда должен что-то решать, кого-то спасать, от кого-то убегать. Просто дышать. Просто быть черной точкой в темноте, которая мурлычет сама себе.       Вот тогда ему и стало любопытно.       Что снится кошкам?       Не вообще — кошкам как биологическому виду, а конкретной этой дурацкой черной голове.       Вэш шел и лениво перебирал версии.       Может быть, котам снятся мыши. Огромные, размером с тыкву. Они бегают по коридорам из сыра, а кошка торжественно ловит их одну за другой, как герой из дешевого приключенческого романа.       …нет, слишком просто.       Может, им — ей — снятся теплые руки. Чьи-то колени. Место под солнцем, которое всегда принадлежит только им и никому больше. Может, им снится бесконечная мягкость — подушки, пыль, шерсть, тепло. Никаких обязанностей, никаких войн, только сладкое растяжение лап и сон. Он представил, как эта черная кошка вдруг дергает усами во сне, будто ей приснилось, что она падает или летит. Или вдруг понимает, что весь мир — это просто огромная комната, где расставлены удобные места для сна. Персональная кроватка.       — Хорошая теория, — пробормотал Вэш сам себе.       Но кошка в его воображении вдруг стала еще смешнее.       Ее голова стала огромной — почти шар. Лапы маленькие, как у игрушки. Она спит на боку, язык чуть высунут, и иногда тихо-тихо шевелит лапой, будто бежит по воздуху.       И тогда мысль пошла дальше.       Может, ей снится мир, где она нормального размера, а все остальное маленькое. Где люди помещаются в кармане, дома можно переворачивать лапой, а яблоки — это аккуратные круглые шарики, которые катятся по полу и приятно пахнут.       Вэш фыркнул себе под нос и провернул револьвер на пальце.       Нет, не так. Слишком логично, а коты ведь не думают логически. Им не нужно объяснять себе мир, им достаточно просто быть в нем.       Так что, может быть, во сне кошка вообще не видит ничего определенного. Может, это просто теплое пространство — мягкое, как шерсть на животе. Там нет ни мышей, ни людей, ни голода, ни погони.       Только бесконечное ощущение:       все нормально.       Солнце теплое и живот по-теплому полный и где-то рядом лежит огромная рука которая иногда гладит между ушами.       Вэш на секунду представил это, остановившись, и сам удивился, насколько тихо стало внутри головы.       Странная штука — чужой сон. Если подумать, сон вообще ведь не принадлежит тому, кто его видит. Он возникает сам по себе. Как облако. Как ветер. Как насекомые, которые внезапно решают лететь в одном направлении. Почему они летят в одном направлении? Целые сонмы…       Мы думаем, что это мы видим сон.       Но, может, это сон просто происходит через нас.       Он остановился.       В голове вдруг возникла другая мысль, короткая и неровная.       Если есть знание — значит, есть и знающий.       Если есть знающий — значит, есть и я.       А если знание существует без того, кто знает…       Тогда чем отличается человек от камня?       Мысль оборвалась сама собой, оставив после себя странное послевкусие.       Вэш замер. Мир вокруг, только что дышавший теплом перезревших яблок и пьяным смехом, вдруг начал стремительно остывать, словно кто-то выдернул пробку из самого основания реальности, и все тепло — накопленное за день, за годы, за столетия — начало со свистом уходить точно вода в слив душевой, эдакая воронка-вихрь-крутится-крутится-исчезает…       Он почувствовал, как по позвоночнику, прямо от затылка вниз, к самому копчику, прошел ледяной электрический разряд. Это не было похоже на обычный испуг или предчувствие беды. Это был физический, почти механический сбой.       Его тело вдруг перестало принадлежать ему — прямо так, по пошлому избито.       Сначала онемели кончики пальцев — и живых, и металлических (привет, фантомные ощущения). Затем холодная, мертвая тяжесть поползла выше, превращая кровь в густой, горячий клей, начинающий застывать. Вэш попытался вдохнуть, но грудная клетка вдруг превратилась в стальной корсет. Мышцы свело такой яростной, тихой судорогой, что кости внутри, казалось, вот-вот начнут крошиться. Это было противоречивое, издевательское ощущение: конечности стали абсолютно ватными и онемевшими, но одновременно с этим каждая мышца, каждая связка была натянута до предела, до звенящего, невыносимого спазма.       Колени ударились о сухую почву, но боли не было. Было только осознание удара. Вэш обнаружил, что сидит, глядя прямо перед собой, не в силах даже шевельнуть зрачками. Шея застыла, превратившись в монолит. Язык во рту ощущался как огромный, бесполезный кусок сырого мяса, заполнивший все пространство за зубами; он попытался сказать хотя бы «м» сквозь зубы, но челюсть была заперта на невидимый замок? Челюсть ли, воля ли? Открылся рот. Опустился. Открылся. Губы вытянулись формой «о».       Он помнил это чувство, осознавал, как день: болевой шок. Но он был странным.       Тело агонизировало в этой неподвижной судороге, кричало о том, что оно сломано, что система дала критическую ошибку, но сознание… сознание было ясным. Оно не воспарило над этим скованным, хрипящим механизмом — глаза его, рот его, он смотрит и он — это он. Внутри головы стало пугающе ясно и тихо. Вэш смотрел на мир из глубины своего окаменевшего черепа. Он видел все: как медленно оседает пыль, поднятая его падением, как вдалеке Калито что-то весело кричит Брэму, не замечая, что их «дядя» превратился в соляной столп, едва отойдя к дороге.       Он видел каждую травинку. И он видел это.       Там, на границе сада, где тьма пустыни начинала пожирать свет фонарей, стояло нечто. Оно не было кошкой. Оно не было человеком.       Это была груда рваной материи, перетянутая грязными жгутами, нечто, что когда-то имело симметрию, а теперь напоминало результат неудачного божественного эксперимента. У этого «нечто» была голова — слишком тяжелая, склоненная набок под неестественным углом, словно шея была перебита в нескольких местах. Волосы, когда-то, возможно, имевшие цвет летнего неба, теперь казались выцветшей, пыльной паклей.       И глаза.       Вэш смотрел в эти глаза, не имея возможности моргнуть. В них не было жизни, но была та самая «знающая» пустота. Если кошке снится, что она — центр мира, то этому существу снилось, что мира не существует вовсе. Что есть только эта бесконечная, гнойная связь между тем, кто причиняет боль, и тем, кто ее принимает.       Черные мошки, о которых говорил Калито, вдруг материализовались из воздуха. Они не летали — они текли. Сонм крошечных, жестких тел облепил фигуру на краю сада, пульсируя, как живая, изъязвленная кожа. Они переносили это существо, подталкивали его вперед, как муравьи несут добытую еду — крошки, гусеницу — к муравейнику.       Вэш чувствовал, как холодный пот проступает на его лбу, но капля не могла стечь — она застыла, скованная тем же параличом, что и все остальное. Он хотел закричать: «Уходи!», «Тебя нет!», «Я убил тебя!», но его гортань была лишь забитой песком трубой. Существо сделало шаг. Его движения были рваными, механическими, сопровождаемыми звуком, от которого у Вэша внутри все перевернулось — сухим, отчетливым треском кости о кость.       В этот момент Вэш понял все. Если знание существует без того, кто знает, то он, Вэш — просто камень, о который разбивается эта волна чужого, воскресшего кошмара. Существо остановилось в нескольких метрах. Тень от него легла на сапоги Вэша, длинная, ломаная, уродливая.       Из месива насекомых и грязных бинтов донесся звук. Не голос — хрип. Выдох, в котором не было кислорода, только старая пыль и имя, которое Вэш не слышал вечность. Или, может быть, слышал каждую секунду своего сна.       Мир вокруг окончательно погас. Остались только двое: неподвижный бог, запертый в собственном онемевшем теле, и его пророк, вернувшийся из небытия, чтобы предъявить счет.       Мир схлопнулся до размеров зрачка. Вэш чувствовал, как внутри черепа закипает ярость — единственное топливо, способное пробить этот ледяной паралич. Это был не страх, это был бунт живой материи против навязанной неподвижности.       Двигайся. Двигайся!       Первым сдался указательный палец правой руки. Металл протеза отозвался коротким, едва слышным стоном привода. Затем дикая, разрывающая судорога прошла по челюсти, высвобождая зубы. Вэш хрипло, надсадно втянул воздух, и в ту же секунду мир обрел звук и объем.       Тень перед ним шевельнулась.       Из-за спины изуродованного, кренящегося набок существа — того, что когда-то было Легато Блюссамерсом — выступила фигура. Это был высокий, вызывающе красивый мужчина. На нем была короткая жилетка, едва прикрывающая атлетическую грудь, по которой змеилась татуировка — иронично — жука. Он держал «существо» за плечи, как будто показывает какой-то товар, и его лицо озарилось широкой, неестественно яркой улыбкой.       — Та-даа-м! ~ — звонко, почти мелодично выкрикнул он, подтолкнув Легато вперед. — С днем рождения! Или… это не у тебя сегодня? Мы немного запутались в ваших датах, Вэш.       Зази. Рой в оболочке совершенного самца. Они смотрели на Вэша тысячами невидимых фасеточных глаз, наслаждаясь его шоком.       Вэш не ответил. Его рука, уже не принадлежащая параличу, перевернула револьвер, прокрутила барабан, вставляя как ему было нужно. Движение было быстрее мысли — рефлекс, отточенный столетиями.       Грохот.       Первая пуля вошла Зази в плечо, разрывая плоть, которая под кожей казалась подозрительно сухой и серой. Вторая раздробила коленную чашечку. Зази зашипел — звук был похож на коллективное возмущение растревоженного гнезда. Он выпустил Легато и, издергано припадая на одну ногу, сделал шаг назад.       — Больно же! — обиженно вскрикнул Зази, и его голос на мгновение расслоился на сотню мелких голосов. — Мы принесли тебе дар, а ты стреляешь в курьера? Невежливо!       Легато, лишившись опоры, повалился вперед, как подрубленное дерево. Вэш рванулся навстречу, подхватывая это невесомое, пахнущее формалином и пылью тело.       Удар костлявого тела о грудь Вэша выбил из него остатки хмеля. Он прижал Легато к себе, и в голове коротким замыканием вспыхнула мысль: «Он жив. Он теплый. Почти».       Он поменял хват поудобнее. Одной рукой подхватил под мышки, второй все еще держал револьвер, направленный на Зази. Тело Легато было пугающе легким. В нем почти не чувствовалось дыхания — только слабые, неровные толчки где-то глубоко внутри.       Вэш смотрел вниз, на это изможденное лицо: на впалые щеки, на спутанные голубоватые волосы, на глаза, которые были полузакрыты и смотрели куда-то мимо, в никуда.       Я же убил тебя.       Констатация факта, что пришла спокойно, без истерики.       Я выстрелил тебе в голову. Я видел, как мозг разлетелся. Я хоронил тебя. Я прожил с этим каждый день после»       И вдруг — совесть, которая столько лет сидела внутри, скрючившись, как побитая собака, вдруг расправила плечи. Выпрямилась. Разгладилась. Это было чудовищно. Это было эгоистично. Вэш почувствовал слишком ярко, как этот невидимый груз, давивший на его плечи с того самого дня в пустыне, вдруг лопнул. Грех убийства, который он баюкал как единственное дитя, внезапно аннулировался. Лопатки расправились, совесть, до этого свернутая в колючий комок, вдруг разгладилась, принося постыдное, острое облегчение.       Потому что если Легато жив — значит, Вэш не убийца. Значит, тот выстрел не был окончательным. Значит, есть шанс, что весь ужас, который он носил в себе, был… ошибкой? иллюзией? наказанием, которое он сам себе назначил?       Но тут же пришел ужас: в каком состоянии этот человек? Легато в его руках ощущался как мешок с битым стеклом. Кости терлись друг о друга, кожа была натянута так сильно, что казалась прозрачной.       Он не успел додумать.       Зази уже вытащил свой пистолет — длинный, с гравировкой — и выстрелил в ответ. Пуля прошла впритирку с ухом Вэша, вырвав клочок волос и кожи.       — Ты мне нравишься, когда злишься! — крикнул Зази весело, почти ласково. — Давай поиграем!       Второй выстрел — в ногу. Вэш увернулся, но пуля чиркнула по бедру, оставив жгучую борозду.       Он не стал отвечать огнем.       Одним движением закинул Легато себе на плечо — как мешок, как раненого товарища, как нечто, что нельзя оставить здесь. Рука обхватила ноги Легато.       — Зачем?! — прохрипел Вэш, вскидывая револьвер на Зази. — Что вы с ним сделали?       — Мы? — Зази выпрямился, и его раны на глазах начали затягиваться, забиваемые копошащейся черной массой мошек. — Мы просто подобрали то, что ты выбросил. Он же такая милая тварь, не дала нам убить Найвса тогда! Отнял у нас удобную матку!       — Уходи, Зази, — голос Вэша был низким, без эмоций. — Это не твоя игра.       — Нам не нравится твоя реакция, Вэш! Ты испортил момент! — Зази палил не целясь, просто выплескивая обиду, как капризный ребенок. Он — они? — рассмеялся — рассмеялись? — коротко, резко.       — А чья? Твоя? Его? — он кивнул на безвольное тело на плече Вэша. — Он же пришел к тебе. Сам. Через меня. Через все, что ты ненавидишь. Своими ногами! Ты правда хочешь, чтобы я ушел?       Третий выстрел — в землю у ног Вэша, взметнув фонтан пыли.       Вэш начал отступать — быстро, но не панически. Шаг за шагом, держа Легато крепко, прикрывая его своим телом. Револьвер в руке не дрожал — целился в центр груди Зази, но не стрелял.       Зази шел следом — легко, танцующе, как будто это была просто прогулка. Стрелял — но не в голову, не в сердце. В плечо. В бедро. В песок рядом. Играл.       — Ты же любишь спасать, Вэш! — кричал он. — Спасай! Спасай своего маленького синего ангела! Только не забудь: когда ты его спасешь, он опять захочет умереть. Ради Найвса. Ради всего, что ты никогда не сможешь ему дать.       Каждое движение отзывалось в теле Легато сухим хрустом, но Вэш уже бежал, петляя между яблонями, в сторону дома Калито.       — Назад! Уходите! — кричал он, отстреливаясь.       Зази замер на границе света. Его лицо исказилось, татуировки на груди начали пульсировать. Они явно хотели продолжить танец, но Рой продиктовал иное. Зази опустил оружие, капризно кривя губы.       — Ладно, — сказал он тихо, почти грустно. — Сегодня я добрый. Забирай свой подарок.       Он сделал шаг назад — в темноту. Монотонно, без резких движений. Мошки вокруг него закружились вихрем, закрывая силуэт. Через секунду его уже не было. Вэш не оборачивался. Легато на его плече был неподвижен — только слабое, едва ощутимое дыхание касалось шеи. Он влетел на крыльцо дома, где Калито и Брэм уже вскочили, испуганно хватаясь за черенок лопаты и охотничий нож.       — Вэш?! Что это… кто это?! — вытаращился Калито на «сверток» на плече дяди.       Вэш аккуратно сгрузил тело на доски. В свете фонаря Блюссамерс выглядел еще страшнее: лицо — агония, руки, судорожно прижатые к груди, и этот взгляд… пустой, устремленный в никуда, в котором медленно, как в замедленной съемке, начало проступать узнавание.       — Это… — Вэш запнулся. — Это мой крест, Калито. Неси воду. Быстро.