Команда №4

Рюкоцу снился запах крови и прелой соломы. Он знал, что это сон. Знал всегда, когда это начиналось — тот странный, вязкий провал, где нельзя пошевелиться, нельзя зажмуриться, а можно только смотреть. Смотреть и чувствовать, как холод ползет по позвоночнику, хотя там, внутри сна, всегда было жарко. Духота арены заставляла задыхаться. Вокруг песок. Много песка, перемешанного с опилками, чтобы кровь лучше впитывалась, и бойцы не скользили. Металлический запах, пот, дешевое спиртное, которое лилось рекой среди зрителей. Вой голосов, сливающийся в ровное низкочастотное гудение, от которого голова шла кругом. Руки тряслись. Рюкоцу сжимал их в кулаки, но тряска только усиливалась, переходя в мелкую дрожь во всем теле. Ему было семь. Может восемь. Напротив, в нескольких метрах, стоял мальчик. Помладше. Лет пяти, от силы шести. Звали его… как же его звали? Имя всегда ускользало, оставаясь где-то на границе сознания, недосягаемое, как дым. Темный, лохматый, щеки впалые, глаза огромные, как у голодного котенка. Он смотрел на Рюкоцу и не понимал, чего от них хотят. Рюкоцу сам понимал лишь от части. Вокруг орала толпа. Гул стоял такой, что вибрировали кости, или может быть это зубы стучали от страха. Над головой тусклые огни горели болезненно-желтым цветом, льющимся откуда-то сверху, из-под высокого купола. Песок под ногами перемешан с опилками, чтобы кровь быстрее впитывалась. Он это узнает потом. А тогда просто стоял и смотрел, как у мальчика трясутся губы. — Ну, чего встали? Деритесь! — орали сверху. — Нам не нужны слабаки! — За что мы бабки платим? У мальчика в руке нож. У Рюкоцу — заостренная плечевая кость, которую он вынул инстинктивно, нагоняя демонстрацией еще большей жути. Им сказали: вы двое, один должен уйти. Драться насмерть. Победитель получает миску горячей еды и право дышать еще один день. Кто-то свистнул. Кто-то засмеялся. Рюкоцу смотрел на мальчика. Тот смотрел на него в ответ. Никто не двигался. Они не были друзьями в привычном понимании этого слова. Здесь ни у кого не было друзей. Но они были из одного загона. Из одной партии «товара», выкупленного у работорговцев господином Ояширо. Это что-то значило. Может, единственное, что вообще могло значить в этом аду — вы вместе приехали, вместе ждали, принимали пищу и справляли нужду. Вы вместе не знали, что будет завтра — и удивительно даже — это сплачивало сильнее, чем любые клятвы на крови. Они просто стояли, глядя друг на друга, и вокруг нарастал вой разочарованной толпы. Ставки сделаны, зрелища нет. Кто-то уже швырял на песок пустые бутылки. — Ну же! — крикнул мальчик вдруг. Голос у него был тонкий, ломкий. — Давай! Бей! Или нас… Он не договорил. Рюкоцу знал, что он хотел сказать: или нас убьют обоих. Тоже вариант. Только лучше уж один, чем оба, да? Рюкоцу сжал кость. Сделал шаг вперед. Потом еще один. И еще. Мальчик отшатнулся, выставив нож перед собой, и зажмурился. Это было до того глупо, до того наивно — зажмуриться перед смертью, будто если не видишь опасность, она исчезнет, — что Рюкоцу замер. Он вдруг понял, что не сможет. Не потому что жалко, а потому что это неправильно. Он не знал, откуда взялось это чувство правильности, но оно встало поперек горла, не давая двинуться. Толпа взорвалась негодованием. Рюкоцу не сразу понял, почему вдруг стало тише, а потом загремели цепи, лязгнули решетки. От прозвучавшего утробного рыка тело покрылось гусиной кожей. Он обернулся. Клетку, встроенную в стену, распахнули. Оттуда выходили собаки. Две. Огромные, поджарые, с мутными глазами и капающей с клыков слюной. Половина холки в шрамах, морды в пене. Их не кормили. Их специально держали голодными, чтобы они были злее. — Хватит игр! — прокатилось над ареной. — Если не хотят веселить публику сами, мы их заставим. Собачки заждались ужина. Мальчик закричал. Рюкоцу помнит этот крик до сих пор. Тонкий, режущий уши, полный такого ужаса, что внутри все оборвалось. Тварей спустили с цепей, и они рванули в разные стороны — одна к нему, вторая к мальчику. Дальше все происходило как в тумане. Рюкоцу не думал. Тело сработало само — инстинкт, вбитый в подкорку теми, кто учил его выживать еще до всего этого кошмара. Он отшатнулся, уходя от первого прыжка, споткнулся о булыжник, упал, выставил руку — и пальцы вошли во что-то мягкое, горячее, пульсирующее. Кеккей генкай сработал сам. Кости ладони прорвали кожу, превратив пальцы в подобие копий. Собака взвизгнула, захрипела, дернулась и затихла, нанизанная на его руку, как рыба на острогу. Кровь хлынула на опилки, и толпа взвыла от восторга. Наконец-то зрелище! Рюкоцу отшвырнул тушу, судорожно вытирая лицо, и повернулся. Он успел увидеть все. Второй пес уже добрался до мальчика. Тот упал, закрывая голову руками, и острые зубы сомкнулись на тонкой руке, брызнула кровь, тело изогнулось в агонии. Внутри Рюкоцу что-то с треском надломилось. Он рванул к ним, даже не думая о том, что рука его все еще представляет собой окровавленное оружие, и с размаху вогнал костяные шипы в бок твари. Слишком поздно. Собака вцепилась мальчику в горло. Крик. Рюкоцу слышал этот крик так отчетливо, словно орали прямо ему в ухо. Крик оборвался хрипом, потом бульканьем, потом наступила тишина, в которой слышно было только чавкающие звуки. Мальчик смотрел на него, пока мог. А потом его глаза погасли. Висок прострелила чудовищная мысль, от которой внутренности в животе скрутило в тугой узел: «Почему я не убил его сам?!» Толпа взорвалась аплодисментами. — О, один справился! Молодец, далеко пойдет! — А второго жалко, быстро сдох, неинтересно! — Да ладно, скоро следующие! Рюкоцу смотрел на то, что осталось от мальчика, и не мог отвести взгляд. — А ну, уберите мусор, — распорядитель махнул рукой. — Псину в загон, обработать. Рюкоцу проснулся. Он очнулся от собственного всхлипа. Резко сел на постели, хватая ртом воздух. Привстал рывком, вцепившись в край кровати, и несколько секунд просто дышал — часто, поверхностно, не попадая в ритм. Сердце колотилось где-то в горле, глухими, болезненными толчками, от которых закладывало уши. Майка прилипла к спине, холодная и липкая. Волосы на затылке мокрые, хоть выжимай. Глаза метались по комнате, выхватывая предметы: тумба, на ней пустая кружка, стопка книг, аккуратно сложенная одежда на стуле, щель между занавесками, где уже сереет рассвет. Коноха. Общежитие. Безопасноть. Он заставил себя дышать ровнее. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Он один. Вокруг тишина. Раз. Два. Три. Этот просто сон, один из многих. Иногда детали менялись — собаки могли быть другими, мальчик сменялся на других противников, которые появлялись как яркие вспышки. Но вот финал оставался неизменным. Тот взгляд. Те аплодисменты. Рюкоцу провел ладонью по лицу, размазывая холодный пот. Прошло. В ушах еще звенел тот крик, но давно научился задвигать воспоминания в самый дальний угол, где они не мешают жить. Получалось не всегда. Но сегодня — сегодня нужно собраться. Время для сантиментов было крайне неподходящим. Он встал, прошел босыми ногами к умывальнику, плеснул в лицо ледяной водой. В зеркале отразился бледный мальчишка с мокрыми белыми волосами, прилипшими ко лбу. Кожа светлая, почти без пигментов — клановая особенность, от которой никуда не деться. Под глазами алые отметины и две красные точки на лбу — их наносили всем представителям клана Кагуя еще в младенчестве, как символ высокого статуса и знатного происхождения. И светло-серые глаза, что при особом освещении казались почти бесцветными. Пустыми. Рюкоцу знал это выражение — некоторые одноклассники шарахались, когда он случайно встречался с ними взглядом. Шептались, будто он снимает с них скальп. Рюкоцу криво усмехнулся своему отражению. Делать ему нечего, просто смешно. Он отвернулся от зеркала. Одевался быстро, без лишних движений: сначала нижнее белье, потом легкий защитный костюм, сверху стандартная куртка. Протектор генина повязал на руку — непривычно, но всяко лучше, чем вешать повязку на лоб, шею или куда там еще ее прикрепляют особые оригиналы. Снаряжение проверил на автомате: кунаи на месте, сюрикены в подсумке, взрывных печатей не взял — пока не очень к ним приспособился. Аптечка с водой. Все по списку, который вчера озвучил сенсей. И бутылка молока на всякий случай. Выходя, бросил взгляд на кровать. Подушка сбита, одеяло сползло на пол. Он не стал поправлять. Вернется, наведет порядок.

***

Рюкоцу вышел из общежития, когда небо только начинало сереть. В тот самый пограничный час между ночью и утром, когда мир замирает в ожидании, а воздух кажется особенно свежим. Он всегда любил это время. В детстве, когда удавалось проснуться до побудки, эти минуты тишины принадлежали только ему. Сейчас тишина принадлежала Конохе. Воздух был сырым и прохладным, оседал на коже липкой утренней влагой, от которой волосы на затылке начинали виться мелкими колечками. Рюкоцу пошел быстрым шагом, почти бегом, но без лишнего шума — ступни касались земли мягко, по-звериному. Привычка, вбитая настолько глубоко, что стала частью походки. А внутри что-то неприятно скребло — тело требовало движения. Требовало выплеснуть адреналин, который все еще плескался в крови после сна, отдаваясь мелкой дрожью в кончиках пальцев. Ноги сами несли его по пустынным улицам. Он успел изучить Коноху за этот год — не как турист, а как пленник изучает территорию: запоминая запахи, тени, возможные пути отступления. Вот булочная, где хозяйка по утрам выставляет столики и улыбается ему, хотя он ни разу ничего не купил. Вот перекресток, где вечно ссорятся двое торговцев рыбой. Вот стена, перемахнув через которую, легко срезать путь к Академии. Полигон №3 нашелся быстро. Рюкоцу вышел к реке Накано — в этом месте она была широкой и спокойной, вода казалась черной в предрассветных сумерках. Он прошел вдоль берега, ступая по мокрой гальке, которая противно хрустела под ногами, и через пять минут увидел деревянный мост. Старый, рассохшийся, но крепкий — доски потемнели от влаги, перила кое-где отсутствовали, но мост держался. За ним начиналась поляна, окруженная деревьями — идеальное место для тренировок. И для засад с ловушками, отметил про себя Рюкоцу. До рассвета еще было далеко — час, может, полтора. Но горизонт уже начал светлеть, наливаясь бледно-серым, и звезды над головой гасли одна за другой. Четыре утра, плюс-минус. Он пришел ровно. Рюкоцу ожидал, что будет первым. Может, даже единственным в ближайший час — в конце концов, сенсей назначил определенное время, и далеко не факт, что сокомандники захотят проснуться на час раньше. Но на поляне уже кто-то был. Темный силуэт сидел на поваленном стволе у самой кромки воды — ссутулившись, уронив голову в ладони, и вся его поза выражала такую глубину усталости, что Рюкоцу на мгновение показалось: человек спит. Но спящие так не сидят. Рюкоцу замедлил шаг, всматриваясь. Короткий ежик волос — обычно взлохмаченный, торчащий в разные стороны, сейчас казался примятым, будто Накамура забыл расчесаться. Широкая спина, рабочие штаны, та же одежда, что и вчера — мятая, кое-где в пыли. Накамура. Рюкоцу остановился в паре метров, бесшумно, по-кошачьи ступая по влажной траве. Окинул его быстрым взглядом — оценивающим, цепким, привыкшим замечать детали. Волосы торчали в разные стороны, но не от природы, а оттого, что их ерошили нервными пальцами. Под глазами залегли глубокие тени, отчего лицо казалось старше, жестче. Поза напряженная — плечи сведены, кулаки сцеплены в замок на коленях, костяшки побелели от усилия. Он не спал. Совсем. Рюкоцу шагнул вперед, позволяя ветке хрустнуть под ногой. Предупредить. Накамура резко дернулся от неожиданности. Повернул голову, сощурился в узнавании. — А, это ты. Рано припёрся. — Я же сказал к четырем. — Рюкоцу не подошел ближе, замер на границе личного пространства, давая Накамуре возможность либо впустить его, либо отгородиться. — Ты вообще ложился? — А тебе какая разница? — огрызнулся Накамура, но скорее для порядка. Без злости. — Паршиво выглядишь. — любезно заметил Рюкоцу. Мамору скривился, будто проглотил лимон. Хотел по привычке начать препираться, как делал всегда в сложных ситуациях — нападать, чтобы не показывать слабость, — но вдруг выдохнул и как-то устало обмяк. Весь сдулся, будто из него выпустили воздух. — Ага, — сказал он просто. — Со смены вернулся в два ночи, пока дошел, пока собрался — уже три. Смысл было ложиться? Потом прищурился, и его губы насмешливо изогнулись — попытка вернуть контроль над ситуацией, вернуть привычное равновесие, где они на равных и могут подкалывать друг друга. — Ты сам-то давно на себя со стороны смотрел, упырь? Краше в гроб кладут. — Я всегда так выгляжу, — выдал Рюкоцу без заминки. — Экономлю на косметике. Мамору фыркнул — неожиданно, почти согласно. Странная шутка, но она повисла в воздухе, не разбиваясь. Рюкоцу отвернулся как ни в чем ни бывало и принялся обходить поляну по периметру — медленно, внимательно, запоминая каждую кочку, каждый валун, каждое дерево, за которым можно укрыться. Вон там корень выступает — споткнуться можно, если не знать. В правой стороне ложбинка — хорошее место для засады, если лечь и прикрыться травой. Чуть дальше пни и ветки низко нависают — удобно крепить ловушки. Это помогало. Сосредоточиться на настоящем, на чем-то конкретном и осязаемом — и выкинуть из головы все лишнее. Накамура следил за ним, не отрываясь. Рюкоцу чувствовал этот взгляд спиной — тяжелый, колючий. Когда Рюкоцу вернулся, Мамору вдруг спросил совершенно серьезно. Без подколок. Так, словно действительно хотел услышать его ответ. — Думаешь, это поможет? — Что именно? — Ну… это. — Накамура обвел рукой поляну. — Твоя разведка. Для джонина мы мухи, которых прихлопнуть — раз плюнуть. Уровень не тот. На лице Рюкоцу не дрогнул ни единый мускул — он давно научился контролировать мимику, — но взгляд приобрел особую остроту. — И что? Ты предлагаешь лечь и сдохнуть сразу? Чтобы сенсей не утруждался? — он говорил тихо, но в этой тишине каждое слово звучало отчетливо. Голос сочился ядом, от которого по коже бежали мурашки. — Мне плевать, насколько он сильнее. Чтобы не ждало нас дальше, я не собираюсь облегчать ему задачу. Накамура хмыкнул, но как-то вымученно. Скорее просто для того, чтобы обозначить: он все еще здесь и все еще бесится. Рюкоцу сел на ствол рядом, оставив между ними расстояние в метр. Молчание затянулось, но оно не было неловким. Скорее — рабочим. Каждый думал о своем. Через некоторое время Накамура вдруг снова заговорил, не поворачивая головы: — Слышь, Кагуя. — Ммм? — А чего ты в Академию пошел? Ну, в смысле… — он запнулся, подбирая слова. — Ты ж вроде не из здешних. Мог бы просто жить себе. Гражданским. Рюкоцу покосился на него. Вопрос был неожиданным — не потому что сложный, а потому что Накамура вообще редко интересовался кем-то кроме себя. — А ты почему пошел? — Я спросил первый. — Ну и что? Накамура фыркнул. — Ладно. Я пошел, потому что это шанс. Для семьи. Вернее, тогда родители подсуетились, когда стало понятно, что у меня чакры хватает на обучение. А потом… втянулся. Хочется же чего-то большего, понимаешь? Чтобы не спину гнуть, а… ну, уважение там, имя. Чтобы не «эй, подай-принеси», а «господин Накамура». — он криво усмехнулся собственной фантазии. — Глупо, да? — Нет, — коротко ответил Рюкоцу. — Правда? — Накамура повернулся к нему. — А ты чего? Я рассказал, теперь ты. Рюкоцу задумался. По-настоящему задумался, будто сам себе этот вопрос задавал нечасто. — Я пошел, потому что… — он помедлил. — Потому что предложили. — В смысле? — опешил Накамура. — Так просто? Пришли и предложили? — Не просто. — Рюкоцу покачал головой. — Долгая история. Но если коротко… это единственное, в чем я по-настоящему хорош. Там, откуда я, выбора не было. С моего рождения от меня ждали… определенных успехов. Сначала дела клана. Дальше-больше. И вот, теперь я здесь. Накамура смотрел на него, и в этом взгляде уже не было прежней неприязни. Скорее любопытство. — И как? Нравится? Рюкоцу застыл. — Не знаю. Я еще не решил. — Не решил? — Накамура вскинул бровь. — Экзамены сдал, протектор получил, команду — и не решил? — А ты уже решил? — Рюкоцу впился в него взглядом. — Что эта команда — то самое, чего ты хотел? Накамура открыл рот, потом закрыл. Отвернулся. — Вот то-то же, — тихо сказал Рюкоцу. Минут через пять тишину разорвал топот. Кто-то бежал со стороны моста — тяжело дыша, спотыкаясь на каждом шагу, судя по звуку — чуть не свалился с рассохшихся досок, выругался шепотом и припустил дальше. Яманака вылетела на поляну, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с развевающимися светлыми кудрями, которые выбились из хвоста и прилипли ко лбу. Форма сидела на ней идеально — ни складки, ни пылинки, словно она не бежала сломя голову, а выпорхнула с обложки журнала. За спиной аккуратный рюкзак, на поясе полная выкладка — даже лишних сюрикенов не видно, всё подогнано и разложено на своих местах. Она заметила их, и лицо озарилось улыбкой. — Вы уже здесь! — выдохнула она, подбегая. — А я боялась, что опоздаю! Будильник проспала чуть-чуть, но успела! Она перевела дух, упершись руками в колени, а потом выпрямилась и оглядела их. Улыбка чуть дрогнула. — Вы… какие-то помятые. Все в порядке? — Лучше не бывает, — проворчал Накамура, отворачиваясь. Рюкоцу кивнул на ствол рядом с собой: — Садись. Давайте сразу к делу. Саюри переключилась мгновенно — деловая хватка у нее была отличная. — С Юми, к сожалению, не очень вышло. — она теребила лямку. — Я вчера вечером забежала к ней, расспросила. Она не знает, кто конкретно был у Какаши-сенсея и почему они провалились. У них на потоке это как-то не обсуждали. Но кое-что она сказала. — Что именно? — Их команду, например, проверяли на смекалку и умение применять академические навыки в нестандартной обстановке. — Саюри говорила вдумчиво, без обычной своей щебетливости. — Упор был на слаженность. Ее тройке устроили полосу препятствий с ловушками на открытой местности. Говорит, пришлось несладко. Возились несколько часов на солнцепеке. А вот ее друзьям из параллельного класса пришлось искать спрятанные флажки по всей деревне. Тут уж как повезет. Испытания придумывают наставники. Она замолчала, ожидая реакции. В глазах горел вопрос: что скажете? Рюкоцу молчал, переваривая. Информация была ценной, но не утешительной. Слишком размытая, слишком зависящая от личности сенсея. Единого сценария нет — значит, готовиться можно только к неизвестности. А это худшее, что может быть. — Это может стать проблемой. — произнес он наконец. — В перспективе, да. — Саюри пожала плечами. — Но рано падать духом. Может, нас и пронесет. Мамору издал какой-то хриплый звук — то ли фыркнул, то ли судорожно вздохнул. — Я бы на это не рассчитывал. — Мамору? — осторожно позвала Саюри. — Тебе что-то удалось узнать? Накамура перевел на них тяжелый взгляд — глаза красные, воспаленные. Помолчал долго, будто решая — говорить или нет. Стоит ли грузить их тем, что узнал сам. Потом решился: — Старик Такэда. Помните, я говорил? Рюкоцу внутренне подобрался. Саюри кивнула, не сводя с Накамуры встревоженного вырадения. — Он вчера был на стройке. Я к нему подошел, спросил, знает ли он что про Хатаке Какаши. — Накамура сглотнул, кадык дернулся. — Старик аж перекосился весь. Я думал, он меня пошлет. Но он… он рассказал. Пауза затянулась. Тишина стала плотной, вязкой, как смола. — Что рассказал? — тихо спросила Саюри. Голос дрогнул. — Такэда давно уже не шиноби. — медленно произнес Накамура, глядя куда-то в сторону, лишь бы не смотреть на них. — Списан в резерв после Третьей Мировой. Тяжелые ранения, несовместимые со службой. Но он воевал и кое-что слышал. Все тогда слышали. Рюкоцу ждал. Внутри начало завязываться холодное, неприятное предчувствие. Он знал это чувство. Оно приходило перед тем, как случалось что-то нехорошее. Оно никогда не обманывало. — Хатаке Какаши, — голос Накамура стал совсем глухим, севшим почти до шепота, — стал джонином в двенадцать лет. Это все знают. Гений, скопировавший тысячу техник… Но Такэда сказал, что важно другое. — Что? — выдохнула Саюри. В этом выдохе было все: и страх, и надежда, что сейчас он скажет «ничего страшного», и уже знание, что не скажет. Что будет хуже. — Его называют… Накамура зажмурился, собираясь с силами — Рюкоцу видел, как дрожат веки, как перекатываются желваки на скулах, как побелели пальцы, вцепившиеся в колени. А потом выпалил на одном духу, словно ныряя в ледяную воду и надеясь, что если сказать быстро — станет не так страшно: — Его называют Убийцей Друзей. Тишина рухнула на поляну, как бетонная плита. Казалось, время на секунду остановилось, а потом резко продолжило свой отсчет. Только для троих генинов что-то безвозвратно изменилось. Мир треснул и сложился заново иначе. Где-то далеко закричала птица. Река плескалась о камни. Туман медленно таял, открывая противоположный берег. Саюри побледнела. По-настоящему — краска схлынула с лица, оставив только огромные, потемневшие глаза, в которых плескался ужас. Губы дрогнули, беззвучно шевелясь, будто она пыталась что-то сказать и не могла. Воздух застревал в горле. — Что… что значит… — То и значит. — Накамура сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Он участвовал в миссии. Его напарница погибла. Вернее, он ее убил. Такэда не знает, как именно. Говорит, слухи разные тогда ходили. Саюри прикрыла рот ладонью. Ее трясло. Мелко, противно, той дрожью, от которой стучали зубы и ходили ходуном плечи. Накамура поднял на них глаза, в которых плескалась обреченность. — Вы понимаете? — прошептал он срывающимся голосом. — Нам достался сенсей, который заваливает команды. Который, возможно, убил собственную напарницу. И который будет проводить нам испытание на выживание. Сегодня. — Может… может, это не так? — выдохнула она. — Ну… Мало ли что люди скажут? — Люди говорят, потому что есть повод, — отрезал Накамура. — Такэда не из тех, кто треплется просто так. Он сам через войну прошел. Если он сказал — значит, было. — Но мы же не знаем п-подробностей… — А какие еще тебе нужны подробности? — Накамура вдруг резко развернулся к ней. — Он убил. Своего. Человека. С которым в одной команде был. Тебе мало? Саюри отшатнулась. — Я… я просто пытаюсь найти выход… — Нет тут выхода. — Накамура выдохнул, сдуваясь. — Мы в полной… в полной заднице. Он перевел взгляд с Саюри, у которой дрожали губы, на Рюкоцу. И замер. Вернее споткнулся. Рюкоцу молчал. Он сидел, прислонившись к дереву, и лицо его не выражало ровным счетом ничего. Ни ужаса, ни шока, ни даже удивления. Только легкая задумчивость, словно Накамура сообщил, что на завтрак будет рис, а не рыба. Будто это было обычное дело — узнать, что человек, от которого зависит твоя жизнь, носит такое прозвище. В голове у Рюкоцу царил штиль. Не то чтобы он не верил — информация улеглась в нужную ячейку, встала рядом с вчерашним опозданием и напускной ленью, с этим взглядом из-под открытого глаза. Но укладывалась она слишком легко. Слишком знакомо. «Убийца друзей». Он слышал и не такое. Видел и не такое. В том мире, откуда он пришел, подобные прозвища вешали на тех, кто умел делать единственно правильный выбор в ситуации, где правильных вариантов не существовало. Там это было не клеймом, а почти что знаком доблести. Или констатацией факта: этот человек еще дышит, а те, кто стоял рядом, — уже нет. У него самого было прозвище ненамного лучше. На арене любили давать вычурные клички, чтобы толпе было удобнее скандировать. Для Рюкоцу это всегда был лишь набор звуков, который выплевывала невменяемая масса. Он никогда не считал себя тем, кем его называли. Он просто делал то, что нужно, чтобы увидеть следующий рассвет. Он не замечал, как смотрит на него Накамура. Не видел, как расширяются глаза Саюри, когда она переводила взгляд с одного на другого. А Накамура смотрел. Смотрел и не верил. — Ты чего молчишь? — спросил он тихо. Голос дал петуха, пополз вверх. — Ты слышал, что я сказал? — Слышал. Довольно любопытно. — Рюкоцу дернул плечом. Обычное, будничное движение. — И это все, что ты можешь сказать? — Накамура подался вперед, вскочил на ноги, нависая над ним. — Мы только что узнали, что наш сенсей — мясник, который своих режет, а ты сидишь как… Он осекся, подбирая слово. Губы искривились. — Как кто? — Рюкоцу поднял на него глаза. Спокойные, пронзительные. — Как будто тебе плевать! — выплюнул Накамура. — Как будто это обычное дело! Ты понимаешь, во что мы влипли? От этого человека зависит наша судьба! А ты сидишь, как… — Мамору… — тихо позвала Саюри. Протянула руку, будто хотела коснуться, успокоить. — Нет! — оборвал он, отшатнувшись. — Пусть ответит! — он уставился на Рюкоцу в упор, и в глазах его было что-то новое. Недоверие. Страх, замешанный на непонимании. — Ты вообще человек? Может… может ты больной, а? Для тебя это нормально? Убить своего — это так, пустяки, да? — голос Накамуры срывался, становился все выше и громче. — Тебе лишь бы отмахнуться! Сидишь с этой своей рожей бесстрастной — и хоть бы хны! Тебе же реально плевать на всех! На нас! На то, что нас, может быть, сегодня же на тот свет отправят! Саюри замерла. Она смотрела то на одного, то на другого, и в глазах у нее плескалась та же растерянность. Тот же невысказанный вопрос. Для них двоих — для тех, кто вырос в относительно мирной Конохе, кто не видел настоящего социального дна, кто знал смерть только по рассказам и редким похоронам, — реакция Рюкоцу была неправильной. Пугающе неправильной. Чуждой их понятиям о морали. Рюкоцу видел это. Видел, как они на него смотрят. Как отстраняются, даже не двигаясь с места. Как между ними вырастает невидимая стена. И ничего не мог с этим поделать. До него дошло с каким-то озарением. Для них история про сенсея — это не факт биографии. Это предупреждение. Они услышали о Какаши Хатаке неприглядную информацию, и теперь видят в нем человека, способного убить того, кто рядом. А теперь они смотрят на Рюкоцу и видят того, кого эта новость не задела. Они думают, что если для него это нормально — значит, он такой же. Угроза. Нестабильная переменная. Рюкоцу хотел усмехнуться. Не вышло. Он привык, что его боятся. На арене страх был топливом, которое гнало кровь по жилам быстрее, заставляло противника ошибаться. Здесь, в академии, он научился с этим жить — с шепотками за спиной, с пустыми партами рядом, с тем, что никто не звал его в компании после уроков. Но сейчас это было иначе. Сейчас они боялись не того, что он может сделать. Они боялись того, кем он является. И это оказалось хуже, чем любой страх на арене. Потому что на арене он хотя бы понимал правила игры. А здесь правил не было. Или были, но совсем другие — те, которым его никто не учил. «Убийца друзей». Рюкоцу вдруг поймал себя на том, что примеряет это на себя. Не как обвинение — как вопрос. Если бы там, на арене, перед ним стоял кто-то из этих двоих… если бы ставкой была не миска еды, а что-то большее… смог бы он? Он знал ответ на этот вопрос. Он бы не колебался. И это было хуже всего. Рюкоцу не считал себя психом или беспринципным чудовищем — уж на кого-кого, а на них он насмотрелся вдоволь. Просто он видел слишком много такого, после чего слова перестали иметь значения и быть чем-то из ряда вон. Он видел, как дети жрут с пола, чтобы выжить. Как матери продают себя за миску похлебки, а потом их выставляют против дочерей. Как те, кого ты знал неделю, рвут друг другу глотки на арене, потому что иначе сдохнут оба. А те, кого ты знал дольше, предают за кусок хлеба. Для него мир всегда был таким. А для них — нет. — Я не говорил, что мне плевать, — сказал он ровно. Слишком ровно, стараясь, чтобы голос не звучал оправдательно. Оправдания — это слабость. — Я просто подумал, что мы не знаем контекста. — Какого контекста?! — Накамура почти кричал, его руки ходили ходуном. — Каким контекстом можно оправдать убийство друга? — Приказом. Предательством. А может, это просто слухи, которые раздули из мухи слона. — Рюкоцу перечислял спокойно, осознавая, что любое неверное слово может оказаться фатальным. — Ты сам сказал — Такэда не знает точно. А если это была миссия? Если она перешла на сторону врага? Если у него не было выбора? Накамура смотрел на него тяжело, испытующе. — Все-то ты можешь объяснить, умник хренов. Но знаешь, что мне тут в голову взбрело? Ты сам мне сказал — это единственное, в чем ты хорош. Правильно? Ты про свое рождение там рассказывал, про то, чего от тебя ждали… — Он запнулся, сглотнул, но не остановился. — Вот я и думаю. Если для тебя убийство — это просто талант. Если для тебя такое в порядке вещей, безопасно ли к тебе поворачиваться спиной? Может ты того… — Мамору дергано улыбнулся, покрутив вокруг виска. — Не зря же в академии от тебя все нос воротили. Он сказал и замер. Словно только что услышал собственные слова со стороны. Улыбка сползла с лица мгновенно. В глазах мелькнуло что-то похожее на испуг — не перед Рюкоцу, а перед самим собой. Перед тем, что он только что неосторожно ляпнул. Саюри сдавленно ахнула. Рюкоцу не ответил, в его ушах стучала кровь. Просто посмотрел на него — и в этом взгляде мелькнуло что-то такое, от чего Накамура вдруг отвел глаза. Что-то тяжелое, не детское. Повисла тишина. Душная, липкая, хуже прежней. Хуже, чем была вчера, когда они мучились от бессильного ожидания. В ней слышно было только дыхание — частое, сбивчивое у Накамуры, поверхностное у Саюри, ровное, почти незаметное у Рюкоцу. Новые сведения, добытые в ходе перестраховки, сыграли с ними злую шутку. Они не доверяли друг другу еще вчера, но как-то, скорее даже вопреки у них вышло прийти к осмысленному разговору. Рюкоцу тогда даже позволил себе рассмотреть возможность, что все не так уж плохо. Как оказалось, преждевременно. Он не знал того болтливого старика со стройки, но его слова подействовали хуже отравы. Зерно сомнений было посеяно. Саюри переводила взгляд с одного на другого, и в глазах у нее стояли слезы. Не от страха перед сенсеем — от этого. От того, как легко их маленькая команда, которая еще даже не родилась толком, начала трещать по швам. От того, что человек, на которого она смотрела с надеждой минуту назад, вдруг стал чужим. — Прекратите, — сказала она тихо. Голос дрожал, срывался. — Пожалуйста, прекратите. Мы не должны сейчас ссориться! Мы должны… Она осеклась. Не договорила. Рюкоцу посмотрел на нее. Потом снова перевел взгляд на Накамуру, который стоял, сжав кулаки, и дышал тяжело, как после драки. Его грудь вздымалась быстро и тяжело, а глаза метались, как у загнанного зверя. Он видел их насквозь. Для них он сейчас — чужой. Ненормальный. Тот, кто слишком спокойно реагирует на то, от чего у нормальных людей кровь стынет в жилах. Тот, у кого внутри что-то сломано — или не было собрано правильно с самого начала. Они не скажут это вслух. Но думать будут именно так. И это недоверие останется. Как же легко оказалось стать крайним. Стоило лишь перестать соответствовать чужим ожиданиям. Быть самим собой. Рюкоцу мог бы сейчас начать оправдываться. Объяснять. Рассказать, откуда у него такая реакция. Или, наоборот, надавить, попытаться переломить их страх волевым усилием, как делал, когда выживал в клане, а потом на арене. Он даже подумал об этом — чисто механически, рассматривая все варианты. Можно было бы выудить из Яманака ее слабые стороны, чтобы знать, как прикрыть и использовать. Разговорить Накамуру про его технику, про то, где он проваливается. Составить план, придумать стратегию с тактикой, показать им, что он полезен. Что они могут на него положиться. А потом понял: какой в этом смысл? Он же вчера пытался, пошел на контакт, и вот к чему это привело. Они уже решили. Страх перед неизвестным сенсеем перекинулся на самого странного в их глазах. И никакие слова или планы не заставят их снова смотреть на него иначе. Не сегодня. Может, вообще никогда. Пора бы привыкнуть. Но тогда почему на душе так горько? Похоже, он все-таки позволил себе надеяться на благоприятный исход больше, чем следовало. Коноха пагубно влияет на здравый смысл. Глупая, смешная ошибка, которой он от себя не ожидал. Рюкоцу сверился с часами и поднялся со бревна, даже не взглянув на них. Подошел к старому дереву на краю поляны — корявому, с облупившейся корой, — и прислонился к нему спиной, сложив руки на груди. Подальше от них. Подальше от разговоров, которые уже ничего не изменят. — Думайте, что хотите, — сказал он бесцветным тоном, глядя куда-то в сторону реки. Голос звучал все также ровно, но разница была ощутима. — У вас еще минут двадцать. Можете обсудить что-то сами. Мне все равно. Он замолчал. Накамура дернулся, будто хотел что-то сказать, но передумал. Саюри всхлипнула, быстро утерла глаза рукавом и отвернулась к воде. Тишина снова стала вязкой, но теперь в ней появилось что-то новое: ощущение окончательности. Чего-то непоправимого, когда слишком поздно осознаешь, что все закончилось, толком не начавшись. Словно невидимая дверь захлопнулась, и никто не знал, как ее открыть. Даже просто как подступиться вновь. Рюкоцу стоял, прислонившись к дереву, и смотрел, как светлеет небо над рекой Накано. Внутри было пусто и тихо. Слишком бурное выдалось утро, и эмоции успели перегореть. Он не обернулся, когда услышал шаги. Кто-то шел со стороны моста. Легко, почти бесшумно — но так, чтобы генины ощутили присутствие. Шаг уверенный, неторопливый. Не сбивался даже на рассохшихся досках. Рюкоцу почувствовал этот момент затылком. Момент, когда на поляне появился кто-то еще. Серебристая макушка мелькнула на фоне посеревшего неба. Хатаке Какаши вышел на поляну ровно в пять утра. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Как некстати пунктуально.