Amerika ist wunderbar

Дверь пентхауса семьи Орбакайте-Земцова распахнулась рывком, и перед Филиппом оказался Никита — в мятых джинсах, с растрёпанными медными волосами и сигаретой в зубах. Его глаза, обычно холодные, расширились на секунду — явно он ждал кого угодно, но не бывшего мужа своей бабки. — Филипп, какими судьбами? — он медленно выпустил дым, не отрывая взгляда от огромного букета роз в руках Киркорова, которые выглядели так, будто их срезали с клумбы у Белого дома. — Дорогой мой, забежал в гости. Ты же знаешь — я всегда прихожу с цветами, — Киркоров проскользнул мимо него в прихожую, небрежно цепляя плечом дверной косяк. Его глаза моментально просканировали пространство: ни Кристины, ни Миши, ни даже Клавы. Только бардак — разбросанные по полу документы, полураспакованный чемодан и пустая бутылка текилы на рояле. — Где твоя мать? Он поставил букет на консоль, одновременно снимая обувь и изучая Никиту через призму собственного отражения в зеркале. — В Майами, — Никита затянулся, выпуская дым в потолок. — Срочные дела. Я хз, честно. Он провёл рукой по медным волосам, оставляя пепел на плече клетчатой рубашки. — Клава с ней. Миша в Лос-Анджелесе. Я тут один. Пресняков врал из вежливости, воспитание не позволяло сказать прямо: мать сбежала сразу, как только узнала, что Киркоров навострил лыжи в Америку. Потому что Филипп всегда приходил без приглашения, всегда приносил дорогие розы и к концу вечера неизменно плакался в подушку про «как меня Алла бросила», хотя и сам был мудаком в отношениях. Филипп, словно не заметив лжи, развёл руками в театральном жесте: — Значит, судьба! Будет мужской вечер! Он уже скинул куртку и потянулся обнять Никиту. — А ты чего у матери сидишь, а не у себя в лофте? Его взгляд упал на разбросанные бумаги с печатями нотариусов. Никита резко отстранился, разминая шею: — Разбираю документы. Нужно найти право собственности на двушку в Москве. Он нервно бросил сигарету в пустую кофейную чашку, не замечая, как пепел падает на белый ковёр. Киркоров приподнял бровь, медленно обводя взглядом хаос в гостиной — разорванные конверты, стопки бумаг с печатями, открытый ноутбук на диване. — Какая двушка, Никита? Он небрежно подобрал с пола документ с гербовой печатью, но Никита выхватил бумагу так резко, что уголок порвался. — Моя. То есть… Наша с Алёнкой, — Пресняков провёл рукой по щетине, оставляя следы чернил на подбородке. Он явно не спал уже вторые сутки — глаза красные, пальцы нервно перебирают цепочку на шее. — Продавать хотите? Зря. Сейчас цены на недвижку в Москве… Киркоров начал было свой привычный монолог о рынке элитного жилья, но Никита резко перебил: — Не продавать. Делить. Филипп замер с полуоткрытым ртом. — Никитос, ты чего… Он медленно опустился на барный стул у кухонного острова, будто ноги внезапно отказали. — Разводиться собрался? Его голос сорвался на октаву выше, и тут же Никита увидел ту самую знакомую искру в глазах Киркорова — смесь праздного любопытства и актёрского возбуждения перед драмой. — Ну, технически, мы уже… Никита начал, но Филипп уже вскочил, хлопая ладонью по столешнице так, что задребезжали бокалы в серванте. — Дорогой мой! Это же надо отметить! Как в прошлый раз! Киркоров провёл пальцем по крышке бутылки текилы, оставленной на рояле, и повернулся к Никите с довольной ухмылкой. — Официально принимаю тебя снова в клуб разведёнцев. У нас тут льготы — можно спать с кем попало и винить во всём бывшую жену. Никита фыркнул, неожиданно для самого себя. Три недели депрессивного молчания, и вот этот старый паяц за пять минут добился того, чего не смогли психотерапевты за полгода. — Я ещё не… попытался он возразить, но Киркоров уже рылся в холодильнике, разбрасывая контейнеры с едой. — Ах, ну да, ты пока только кандидат. Но мы тебя заново крестим сегодня! Он достал бутылку шампанского с наклейкой Grand Cru и бокал, который явно предназначался для более торжественных случаев. — Филипп, серьёзно, мне завтра с утра к… Никита начал, но Киркоров перебил его звонким хлопком пробки, залив шампанским половину журнального столика с документами. — О-о-о, мальчик мой, не надо мне про «завтра»! У меня завтра тоже бумажная волокита — права менять буду в DMV, а то будут проблемы. Основная причина моего прилёта, между прочим. Он размашисто махнул бокалом, брызги попали на Никитину рубашку. — А я думал ты отдохнуть приехал, — Никита прищурился, принимая фужер шампанского, которое уже начало пениться через край. — И отдыхать тоже, — Киркоров звонко чокнулся с ним бутылкой, отхлёбывая прямо из горлышка, — мы с Максимом вчера весь вечер в спа расслаблялись. Никита фыркнул, вспоминая последнюю встречу с этим качком в татухах, который называл всех «братан» и говорил исключительно пацанскими цитатами. — Ты серьёзно с этим клоуном в Америку притащился? Он потянулся за пачкой сигарет на рояле, задевая клавиши случайным движением. Киркоров откинулся на спинку дивана, раскинув руки. — Он меня развлекает, — произнёс он с театральным вздохом, — а ещё он умеет… — Не надо, лучше промолчи, — Никита резко поднял ладонь, закатывая глаза. Знать, чем там этот умалишённый качок «развлекал» его бабкиного бывшего, ему не хотелось категорически. Филипп рассмеялся — звонко, беззаботно, так, как не смеялся уже давно. Он потянулся к бутылке шампанского, наливая Никите второй бокал, хотя тот ещё не допил первый. — Никитос, ты знаешь, я ведь тебя обожаю, — он произнёс это с такой искренностью, что Никита невольно улыбнулся. — Но развлекает он меня не только в постели. Хотя и там… — Остановись! Никита зажал уши ладонями, гримасничая. — Я и так знаю больше, чем хотелось бы про твои… развлечения. Ты бы ещё рассказал, как бабушку Аллу развлекал в своё время. Киркоров заржал так, что шампанское чуть не вылилось у него из носа. — О, бабушка твоя… — он закатил глаза, смакуя воспоминания. — огонь бывала женщина в постели, пока её климакс не доконал. Никита фыркнул, но не смог сдержать улыбку, рассказы об интимной жизни Филиппа всегда вызывали в нём странную смесь неловкости и любопытства. — Мне лучше не знать, — он потянулся за сигаретой, избегая взгляда Киркорова, но тот уже разошёлся. — А вот Максимка — он меня понимает! — Филипп размашисто жестикулировал, расплёскивая шампанское. — Он мне радость приносит, Никитос. Просто радость. Не надо от него лицо кривить — он дурак, да, но дурак милый. Никита скривился, представляя этого «милого дурака» в обнимку с Киркоровым в постели. — Слушай, а где он сейчас-то, твой Максимка? Он нарочито коверкал имя, вызывающе затягиваясь. Киркоров махнул рукой в сторону окна, за которым уже зажигались огни Манхэттена: — В клубе, естественно. С каким-то мексиканцем. Я отпустил — мне уже не до этих танцев до утра. — И ты отпустил его с кем-то? — Никита приподнял бровь, играя пепельницей между пальцев. — Давно ли ты стал таким открытым в отношениях? Киркоров застыл на секунду — его взгляд потемнел, пальцы сжали бутылку так, что стекло заскрипело. — Мальчик мой, — он произнёс это мягко, но Никита почувствовал лезвие в голосе, — ты же прекрасно знаешь, что я ревнив как чёрт. Но… Он сделал глоток шампанского, и внезапно лицо его стало старым, усталым. — Но иногда лучше отпустить собаку с поводка, чем слушать её вой под дверью. Никита поднял бровь — он не ожидал от Киркорова такой новой для него философии. Филипп всегда был собственником, особенно когда дело касалось его молодых любовников. — Так это что, ты теперь свободные отношения проповедуешь? Никита выдавил улыбку, но глаза оставались холодными. — Я же помню, как ты в Лос-Анджелесе чуть не устроил скандал, когда твой тогдашний фотограф с кем-то зафлиртовал. Филипп откинулся на диван, закрыв глаза. — О, Никита, это было до того, как я понял, что ревность — это для молодых. В пятьдесят восемь уже не хочется тратить нервы на мальчиков, которые всё равно уйдут. Он произнёс это с такой театральной грустью, что Никита невольно усмехнулся. — Значит ты теперь — просветлённый будда, который отпускает своих любовников в клубы трахаться не понятно с кем? Он налил себе ещё шампанского, наблюдая, как Филипп играет с бутылкой в руках. — Он тебе вич принесёт от таких развлечений, если что, — добавил Никита с едкой усмешкой. Киркоров резко повернулся к нему, глаза внезапно загорелись старым огнём. — Мальчик мой, я регулярно проверяюсь — у меня иммунитет слона после всех моих приключений, — он провёл пальцем по горлышку бутылки, потом медленно облизал палец с вызывающей ухмылкой. — А Максим… Максим знает, что если принесёт мне что-то, кроме хорошего настроения, я самолично оторву ему его яйца и отправлю обратно в ту деревню, откуда он выполз. Никита фыркнул, разглядывая Киркорова через дым сигареты: — Совсем ты, старик, забавный стал. Влюбился в этого придурка, содержишь его, а теперь ещё и гулять отпускаешь. Он нарочито резко затушил окурок в пепельнице, следя за реакцией Филиппа. Тот лишь вздохнул, поправляя манжет рубашки — золотые запонки блеснули в свете лампы. — Влюбился, наверное, Никитос, — голос Киркорова внезапно стал тише, без привычной театральности. — И… устал. Пусть бегает, пока я здесь с тобой шампанское пью. У нас с тобой, кстати, традиция получается, вместе разводы твои отмечать — помнишь, после твоего первого, с Аидой? Он поднял бокал, вспоминая, как десять лет назад Никита, пьяный в стельку, полез целовать его в лифте гостиницы «Метрополь». И как Филипп, вместо того чтобы оттолкнуть, ответил с такой страстью, что у внука Аллы Борисовны подкосились колени. Их языки, их руки, их дыхание — всё смешалось в этом лифте между этажами, пока Никита не застонал так, что Филипп испугался собственной силы и резко отстранился.