Серый реализм или «Цветы на бетоне»

Если вы думаете, что учиться летать — это как в диснеевских мультиках, где ты такой "вжух" и паришь под песню, то вы ошибаетесь. Это больно. Это страшно. И это очень, сука, пыльно. Мой новый батя (его зовут Тор, и это, блин, многое объясняет) подошел к вопросу обучения полетам с армейской прямолинейностью. Видимо, гены моего деда-полковника из прошлой жизни решили передать привет через вселенные. Мы вышли на задний двор. У нас там не просто газон, а целый полигон: какие-то валуны, старые покрышки (откуда они тут?) и дерево, высокое, как мои амбиции в юности. — Итак, курсант Эбигейл! — гаркнул отец, скрестив мощные лапы на груди. — Правило номер один: воздух твой друг. Правило номер два: земля — твердая. Не встречайся с ней лицом. — Поняла, — пискнула я, поправляя налокотники, которые мама на меня нацепила. Я выглядела как черепашка-ниндзя на минималках. — Задача: забраться на ветку. Спрыгнуть. Расправить плоскости. Поймать поток. Спланировать в кучу листьев. Вопросы? — А если я разобьюсь? — Не разобьешься. Я поймаю. Наверное. "Наверное". Отличное слово. Обнадеживает. Я полезла на дерево. Когти цеплялись за кору отлично — хоть какой-то плюс от фурри-тела. Забралась метра на три. Посмотрела вниз. Высоко. В прошлой жизни у меня кружилась голова даже на табуретке. Страх липкими щупальцами сжал горло. «Давай, Артём. Ты уже умирал. Второй раз не страшно. Ну, может, чуть-чуть». — Пошла! — скомандовал батя. Я зажмурилась и шагнула в пустоту. Сердце ухнуло в пятки. — КРЫЛЬЯ! — заорал отец. Я распахнула их рефлекторно. И тут произошло чудо. Я не упала камнем. Воздух вдруг стал плотным, упругим. Он ударил в перепонки крыльев, толкнул меня снизу. Я почувствовала опору там, где её быть не должно. Это было... охренительно. Я пролетела метра три по дуге. Кривой, косой, но дуге! Правда, потом я забыла про "правило номер два". БАМС. Я вспахала носом кучу листьев, проехалась пузом по траве и затормозила головой в сапог отца. — Живая? — он поднял меня за шкирку, как котенка. Я выплюнула желтый лист и землю. Всё тело ныло, нос был ободран. В прошлой жизни я бы уже ныл и просился домой. Мама бы причитала. Но Тор просто стряхнул с меня грязь и ухмыльнулся: — Неплохо для первого раза. Ты вошла в штопор, но выход был красивый. Еще десять подходов, и пойдем жрать. И знаете что? Я полезла обратно на дерево. Потому что впервые за две жизни отец (пусть и новый) не пошел спать после работы, а возился со мной. И мне не хотелось его разочаровывать. Вечер того же дня. Битва с бумагой. После полетов (и падений) мышцы спины горели огнем. Но мозг требовал выхода. Та ситуация с мелками не давала мне покоя. Я художник, черт возьми. Я закончил академию (пусть и посредственно). Я не могу проиграть восковому мелку! Я сидела в своей комнате. На столе лежал ватман. Рядом — коробка с углем для рисования. Я выпросил её у мамы, объяснив, что цветные карандаши — это для лохов (ну, более мягкими словами). Уголь толстый, его проще держать в лапе. — Так... — я взяла черный брусок. Пальцы-подушечки были неуклюжими. Но уголь не требовал ювелирной точности. Он требовал экспрессии. Я начал водить по бумаге. Резко. Грубо. Вместо того чтобы пытаться вырисовывать детали, как раньше, я работал пятнами. Тени. Силуэты. Я рисовал то, что помнил из прошлой жизни. Серые панельки. Разбитое окно. Ощущение холода. Одиночество в пустой квартире. А потом добавил элементы этого мира. Тот самый Небесный Кит. Но не добрый и светящийся, как в мультике. А огромный, мрачный левиафан, плывущий над руинами. Я перемазался углем по самые уши. Моя шерсть из серо-голубой стала черной. Я чихал пылью. Но я вошел в поток. То самое чувство, когда ты не существуешь, есть только рука (лапа) и бумага. Я закончил через час. На листе было что-то мрачное, грязное, но... живое. Это было лучше, чем всё, что я рисовал в академии. Потому что там я пытался следовать правилам, а тут я просто выплеснул всю свою боль и всю странность этого нового мира. Дверь открылась. Вошла мама (ее зовут Мира, кстати) с тарелкой печенья. — Эби, ты тут? Ой, какая ты чумазая... Она заглянула через мое плечо. И замерла. Я напрягся. Сейчас скажет: "Что за ужас? Зачем ты рисуешь такие страсти? Нарисуй цветочек". Моя прошлая мать так всегда говорила. "Зачем черепа? Рисуй пейзажи, они продаются". Мира молчала минуту. Её длинные уши дернулись. — Это... очень грустно, — тихо сказала она. — Ну да, — буркнул я, готовый порвать рисунок. — И очень красиво, — закончила она. Она провела пальцем по воздуху, не касаясь бумаги. — Ты видишь мир... глубже, чем другие детки, да? Она не испугалась. Она не стала читать мораль. Она просто поставила печенье и погладила меня по грязной голове. — У нас в роду были провидцы, — загадочно сказала она. — Может, ты рисуешь не то, что есть, а то, что чувствуешь. Это дар, Эби. Но давай потом и что-нибудь веселое нарисуем? А то папа испугается. Я кивнул. Она ушла, оставив меня с моим мрачным китом и печеньем. Я посмотрел на свои лапы. Черные от угля. В прошлой жизни я ненавидел свои руки. Я резал их (было дело, по глупости), я считал, что они растут из задницы. А эти лапы... эти лапы сегодня удержали меня в воздухе и нарисовали что-то настоящее. — Ну что, Эбигейл, — прошептал я себе, запихивая печенье в рот целиком. — Похоже, мы начинаем выруливать. Гравитация — сука, искусство — боль, но жить можно. Завтра в школу. Надо будет найти Джека и показать ему рисунок. Мне кажется, этот циничный бинтованный шакал оценит мою депрессивную мазню.