Кровь на позолоченных лепестках

Вечер выдался тихим, опустившиеся сумерки настигали с каждой минутой всё быстрее и быстрее, отчего людям приходилось браться за любой источник света и озарять свои жилища, отгоняя притаившуюся в уголках их домов тьму. В пристройке-кузнице рядом с небольшим зданием данным источником служил огонь в горне, который уже не ревел, работая хлеще любого трудоголика, а лишь тлел, окрашивая стены в багровые отблески, стыдясь своего угасания. Безымянный мужчина сидел на низкой скамье, опустив голову. День подходил к концу, результаты работы казались неутешительны, и завтра придётся начинать всё сначала. Вновь просыпаться ранним утром; находить и довольствоваться крохами еды, оставляя основную трапезу маленькой дочери, ведь заработанных денег не хватало на полноценное существование им двоим; приниматься за ковку, выполняя немногочисленные заказы, которые ему удалось заполучить, и приготавливая особо удачные орудия на продажу; не считать часы и в конце дня сидеть вот так на скамейке, наблюдая за тем, как земля окрашивается в свои тёмные тона из-за заходящего солнца. Жизнь текла размеренно и пресно. Настолько, что некогда бравому воину, живущему ради побед и завоеваний, хотелось наложить на себя руки, как бы печально ни было это признавать. «Лучше бы пал в сече» —подтверждали его намерения брошенные в след слова людей на улице. А он жил. Не ради себя, правда. Неожиданные шаги вывели из мрачных мыслей и заставили поднять голову. Вошедший знакомый заставил его немного приободриться. Кузнец поднялся и сбросил с себя ненужные раздумья, уже зная, за чем именно к нему прибыли. — Я за копьем. — молодой парень, такой яркий и прыткий, не смутился молчанием кузнеца. Его, кажется, не волновало ничего, кроме своего оружия. Именно такие жаждущие признаний и похвал молодцы к нему и приходили, будто его ремесло могло принести им несбыточную славу. Конечно, оно не могло. Взрослые сторонились его кузницы и предпочитали делать выбор в сторону горцев, что было ясно, как день. Порабощённые кремносцами гиганты в ковке были осведомлены намного больше, чем любой малодушный человек. Он был бы настоящим глупцом, решив потягаться с ними в их работе. А он и не тягался. Безымянный мужчина вдоволь был унижен, чтобы опускаться в грязь лицом сильнее допустимого и бороться с рабами за место под солнцем. Молодые парни, бросающие жизни только им понятные вызовы, делали у него заказы, не смотря на неодобрение, а большего ему и не надо было. — Нравится? — спросил сухо, но глядел на юношу с немым благоговением. Его восхищало то, как парень взял орудие и перекинул его с руки в руку, примеряясь, прицениваясь и, в конце концов, широко улыбаясь. — Спрашиваете? Я просто в почитании! А мне, знаете, столько людей уши прожужжало из-за того, что я заказал копьё именно у вас! — юноша отмахнулся от нахлынувших воспоминаний. — С моей матерью спорить было бесполезно. До сих пор не понимаю, как работу человека вообще можно судить по... Его взгляд скользнул с оружия на кузнеца, стоящего визави, но смотрел он далеко не в осунувшееся лицо мужчины, а на его покалеченную ногу. На молодом лице скользнула жалость. Такая очевидная эмоция, что заставила у кузнеца внутри всё вскипеть от ярости. Его изуродованная нога прославила его среди сородичей не так, как он того хотел, когда был таким же молодым и беззаботным, как этот парень, стремясь добыть для себя великих подвигов на поле брани. Калека — ужасное слово, которое срывалось с уст только как оскорбление. А он был именно калекой – покосившийся, хромающий, использующий деревянную трость для поддержки, не смотря на свои здоровые размеры и мышечную массу. Он выглядел как побитый жизнью пёс, что было поводом для презрения, насмешек и осуждения. Нога ныла каждый день, напоминая о том, какой он жалкий и несчастный. И видя этот взгляд в свою сторону, переполненный горьким сочувствием, хотелось его стереть. Заехать тяжёлым кулаком между чужих бровей, чтобы хоть как-то успокоиться. Однако, кузнец не успел ничего сказать или предпринять, что было его спасением от крупной ссоры с молодёжью. В кузницу вбежала крохотная девочка, чуть-ли не в припрыжку, заставив всех, кроме неё, оторопеть. Её ручонка схватилась за трость отца, а глаза горели таким задором, что им можно было захлебнуться. — Я хочу пойти собрать букет! — заявил её по-девичьему певучий голосок. Она говорила так уверенно, словно сама всё давно решила и не нуждалась в позволении. Девочка разрешения и вправду не просила, только ставила бедного родителя перед фактом, дабы он не волновался и не искал её понапрасну. — Прошлый уже завял и лепесточки совсем осыпались. На окошке он очень некрасивый, весь вид портит. Кузнец ощутил, как любой намёк на ярость засыхает и на душе ничего не остаётся, кроме неуверенности и беспокойства за своё дитя. Вот куда она надумала идти в такой час в гордом одиночестве? Ему надо было убрать этот вялый букет с глаз долой, чтобы она подольше о нём не вспоминала. Увы, сейчас этого уже не сделаешь. — На улице сумерки. — попытался возразить. — Нельзя гулять так поздно одной. — Тогда пойдём со мной, пап. — слова так просто и беззаботно слетели с её губ, что широкие плечи совсем поникли. Мужчина выдохнул и перестал обращать внимание на девочку. Возражать не стал, словно смирился и с нарастающей болью в ноге, и с тем, что ему предстояло выйти с ней туда, куда она постоянно бегала, чтобы набрать полевых цветов. Как только она обнаружила, что с ними пресный дом оказался чуточку ярче и красивее, стала тащить в их жилище столько букетов, сколько могли унести её ручонки. Он посмотрел на юношу, который теперь потерял интерес и к оружию, и к нему, приковав свой взгляд к маленькому ребёнку. Кузнецу только было нужно, чтобы он заплатил деньги за его работу и отправился восвояси, но молодой человек не спешил убираться прочь. — Это ваша дочь? — спросил он, присаживаясь на корточки. — У неё такая необычная внешность. — Меня зовут Офелия! — представилась девочка, уже готовая завести новые знакомства. — Аминтас! — вторил ей юноша, протягивая руку для пожатия. Всё это выглядело нелепо, по мнению кузнеца, которому уже было невыносимо стоять и хотелось куда-нибудь присесть, всё также понурив голову. Его раненая нога не выносила долгих нагрузок, а работа в кузнице целый день не препятствовало их появлению. — Вам понравились мои волосы? — Офелия потянула себя за прядь бордовых волос, привлекая к ним внимание, которым они никогда не были обделены. Аминтас утвердительно кивнул, но дальнейших его слов и даже хихиканье девочки мужчина уже не слышал. Его взгляд, как и очи Аминтаса, также опустился на макушку своей дочери, но зацепился не за его оттенок, а за блестящую заколку, зафиксированную в волосах неумело и явно наспех. Золотые цветы, будто выкованные из самих солнечных лучей. Даже в тусклом свете от тлеющего огня было видно, как она переливается, поблёскивает и восхищает своей профессиональной работой. Тот, кто делал эту заколку, постарался от души, но мужчину это не волновало. Сердце болезненно сжалось, с чем не могла потягаться даже больная нога. — А ты знаешь, как зовут твоего папу? — в это время спрашивал Аминтас у Офелии. Ему явно было интересно с ней общаться, что маленькой девочке даже льстило. Вот только его вопрос заставил её хорошенько задуматься и поднять глаза в потолок. Как этот разговор вдруг зашёл за его имя, мужчина, увы, не знал, поскольку совсем потерял нить беседы. — Ну, как-как? Папа его зовут, конечно же! Зачем ему ещё одно имя? — как ни в чём не бывало отвечала Офелия, пытаясь выкрутиться из этого неловкого для неё положения. Её новый друг усмехнулся, позабавленный. Сию реакцию Офелия любила. Чужой смех ласкал ей уши, а улыбка — глаза. Девочка подняла взгляд к отцу, но уголки губ дрогнули, стоило заметить его хмурое выражение. Рука сразу потянулась к заколке в волосах. Значит, она прекрасно понимала, в чём провинилась. — Где ты её взяла? — шепнул её родитель, но атмосфера в кузнице уже разрядилась напряжением, что заметил даже такой простофиля, как Аминтас. Офелия промолчала, что предоставило юноше возможность подняться и откашляться, привлекая внимание мужчины к себе. У него получилось. Он достал мешочек с деньгами из-за пазухи, позвякивая ими в негромкой мелодии. Аминтас кинул его в руку кузнецу, не занятую деревянной тростью. — Спасибо за то, что выполнили мой заказ. Я надеюсь, что ваше копьё придаст мне сил в моей первой битве. — Твоя первая битва? — переспросил мужчина, ощущая приятную тяжесть в руке от денежной награды. Офелия в тот момент совсем поникла и не встревала в разговор, продолжая держаться за трость отца. — Да, первая. Поэтому я так взволнован! Пусть моя мать сейчас обижена на меня из-за моего своеволия, я думаю, что удивлю её, вернувшись с победой. — Почести — не главное для кремносцев. — кузнец попытался его осадить, но сделал это скорее из нужды, чем по велению сердца. — Тоже верно. Но кто их не хочет? — Аминтас осмелился потрепать девочку по волосам, привлекая к себе её внимание. Он не знал, что заставило такого яркого ребёнка окунуться в тоску, но не желал видеть подобное и оставаться в стороне. — Не грусти, Офелия. Где же твоя улыбка? Хочешь, я схожу с тобой за букетом и помогу собрать как можно больше цветов? У меня свобода неограниченная. Нужно было видеть это удивление и неверие, которое Офелия не смогла подавить. Её рот раскрылся, будто она не знала, что сказать: горячо поблагодарить или вежливо отказать. Взгляд золотистых глаз вновь остановился на отце, пытаясь того разжалобить на согласие. Мужчина не переставал хмуриться, когда желание отказать оказалось одолено этим мягким детским ликом, будто бы готовым вот-вот тихо заплакать после отрицательного ответа. Он ещё раз окинул Аминтаса оценочным взглядом. Любому другому мужчине в этом полисе он бы не доверил своего единственного ребёнка. Не стал бы даже думать о согласии. Однако, Аминтас выглядел простодушным для кремносца, поэтому заставлял задуматься и поразмышлять об ответе подольше. В конце концов, кузнец только кивнул, понимая, что сам с Офелией он никак не сможет проделать долгий путь из-за стреляющей боли в ноге, а Аминтас — не худший выбор. Тем более, он был уверен в том, что этот юноша не вернётся со своей первой войны. Бывший солдат, служивший славе Никадора мог говорить об этом наверняка. Расстраивать этими словами никого из присутствующих не хотелось. У Офелии со знакомыми в Кремносе никогда не ладилось. Редко удавалось встретить здесь такого же странного человека, как она сама, который не будет воротить нос при появлении дочери «позора, а не воина». Его кивок был сигналом к радостному писку. Офелия обняла сначала его, потом опешившего Аминтаса. После начала болтать о своём, любимом и родном её детскому сердцу, и слова лились рекой, как нечто естественное. Её руки тянули юношу к выходу из кузницы, пока уста описывали место, где было полно красивых цветов, благоухающих и ждущих, когда она украсит ими свой маленький дом. Но прежде, чем Офелия скрылась на улице, кузнец произнёс: — Подожди. Вернись-ка. Тон не требовал повторения или ослушания. Аминтас сказал, что подождёт снаружи, верно оценив возникшую ситуацию. Девочке пришлось возвратиться к отцу одной и вновь ощутить приливающую к щекам вину, потупив взгляд. Её родитель протянул раскрытую ладонь в немом ожидании, выставляя напоказ все мозоли и неровности. Слов и приказов было не нужно. Офелия сразу поняла, чего он требует, и золотая заколка с некоторыми трудностями отцепилась от волос и была возвращена в его руку, покрытую волдырями. — Теперь можешь идти. — Почему мне нельзя брать эту заколку? — обиженность пестрела в детском голосе. — Она ведь такая красивая... — Ты ещё маленькая для подобных вещей. — его голос не дрогнул ни в одной эмоции, произнося эти слова. Прихрамывая, он вновь опустился на скамейку, сжимая украшение в большой руке, пряча её от тусклого света и ощущая, как она впивается в его кожу, словно осуждает за подобное поведение. — Но она така-а-а-ая красивая! — не отставала Офелия, надув губы. Когда же эта фраза и во второй раз не возымела эффекта, спросила уже тише: — Мамина? Сначала он не ответил. Да, мамина. Любимый подарок, но не от него. Столько раз он хотел её продать, когда они были намели. Это казалось логичным выходом, ведь заколка — услада для глаз любого ювелира — была единственной по-настоящему ценной вещью в их доме. Им были нужны деньги, а не воспоминания о усопших. Но каждый раз, беря эту вещь в дрожащие руки, якобы уже всё для себя прояснив, он понимал, что не может. Ему не было ведано, что сказала бы Агнес на его нелёгкое решение. Казалось даже, что он совершенно ничего не знал о той, кого так сильно любил. Не представлял даже, как бы она сама поступила на его месте. Уже как пять лет вдовец лишь осознавал, что ему без неё было слишком тяжко. Так тяжко, что даже решение продать украшение от самой Царицы было хлипким и ничего не стоило. — Офелия. — девочка не уходила, сражённая своей упертостью, поэтому он решил с этим заканчивать. Тем более, её ждали на улице. — Она... – пальцы раскрылись, показывая золотистые цветы, впитавшие в себя всё счастье и умиротворение давно погибшей женщины. – Она особенная. На этом в разговоре была поставлена точка.

***

Солнце палило нещадно, будто специально. Всё тот же безымянный мужчина ковылял через переполненные детьми и женщинами улицы, не обращая внимания на мелькающие лица. Размытые черты не откладывались в его памяти, перед глазами всё плыло, но далеко не от духоты. Новость, пришедшая из самого сердца Каструма Кремноса, с печатью Царя, выбила его из колеи, сделав совсем беспомощным. На сердце было неспокойно. Тяжесть будущего покоилось на плечах, но будущее это было не его, а Офелии. У него уже никакого «будущего» быть не могло и в помине. Боль совсем притупилась, когда он достиг необходимого здания. Преодолевать столь большие расстояния с инвалидностью ему было далеко не в радость, но сейчас это была крайняя мера, не требующая отлагательств. Он пропустил несколько выходящих дам, окинувших его нечитаемыми взглядами. И только потом зашел сам. Дверей не было, за место них — расписная занавесь, которую легко преодолеть. Внутри же кипела работа: не утихали станки, летели рулоны с шелками, щёлкали ножницы, топали быстрые ноги. Он оглядел помещение без особого интереса, только в целях найти его хозяйку. Оная как раз перебежала из одного угла в другой со шкатулкой нитей в руках, игнорируя его приход. Специально ли? Один из шпагата нитей попытался улизнуть, отчего женщине пришлось лезть под стол с недовольным пыхтением. Подойдя к столу, мужчина громко кашлянул. Реакция не заставила себя ждать: стол вздрогнул от сильного удара, послышалось болезненное шипение. Хозяйка вылезла и встала на ноги, почёсывая макушку. Завидев его теперь в целости, равнодушие её как рукой сняло. — Ты? — шокированная, женщина уставилась на старого знакомого, оглядев его с головы до ног и непозволительно долго задерживая взгляд на раненой конечности и безобразной трости. — Не могу поверить своим глазам. По ощущениям лет двести тебя не видела. — Ни тебе, ни мне не жить столько, Десма. — уголки его пересохших губ дрогнули в горькой ухмылке. Десма лишь закатила глаза. Она вернулась к своему делу, будто бы потеряв к своему старому знакомому всякий интерес. Но тишина заметно затянулась, а после стала и вовсе невыносимой. Она готова была выслушивать, но он ничего не говорил. Ни слова, ни звука, ни одной попытки. Не решался, а может и страшился, был не уверен в своей просьбе. Десме наскучило ждать. Её это раздражало. Работать в компании ей было далеко не в радость, о чём она не преминула напомнить, коли кто-то посмел забыть. — Я никак не пойму, для чего ты здесь? Давно уж мы перестали держать связь. Ты не выходил из своей берлоги с того момента, как стал калекой. — она махнула рукой в причину его инвалидности, не заботясь о том, какие чувства это могло вызвать, какие нити задеть. Её никогда это не интересовало. — Знаешь, я удивлена, что ты вообще после этого решился ещё и своё дело открыть, а не руки с горлом повязать. Чем ты там занимаешься, кстати? Ботинки чинишь? — Ковкой занимаюсь. — терпеливый ответ резал слух. — Значит, у горцев работу воруешь. — она вдруг повеселела, улыбка стала совсем гадкой. — Один из кремносцев сравнялся с нашими же рабами, ну дела. Я думала, пасть ниже ты уже попросту не способен. — Язык у тебя всегда остëр был, Десма. — без эмоций в голосе подметил мужчина, отводя взгляд. Если жалость того юноши вызывала в нём неконтролируемый прилив гнева, то мерзкие насмешки Десмы опустошали всякую надежду. К такому отрицательному отношению он давно уже привык, поэтому реагировал либо со стыдом, либо совсем никак не реагировал. Пусть Десма смеётся над ним как ей угодно, только бы выслушала. — Так чего ты пришёл? А она готова была слушать. — У меня... — он запнулся, совсем не зная, как подвести к тому, чего хотел. — Ты, должно быть, знаешь, что у меня дочь есть. — Да, помню-помню. — Десма перешла к станку, оценивая вышедшую из-под него работу. — От этой, как еë там... Агаты? Аделфи? Ан... — Агнес. — голос всё-таки предательски дрогнул, за что он обругал себя в мыслях. Как же давно язык не произносил этого прекрасного имени. — Её звали Агнес. — Агнес, верно. — щёлкнула пальцами Десма, словно вспомнила об этом сама, без подсказок. — Странная девица. В принципе, как и вся её родня. Слышал о мальчонке П...Петре...? — Певкесте, может? — А, да. Слова вымолвить не удосуживается. Я ему одежонку шила год назад, поговорить даже пыталась, а он только улыбался, да смотрел так тоскливо, что даже меня проклятая дрожь взяла. Да не может так ребёнок смотреть! А сказать так ничего и не сказал. Немой, что ли? Жуть какая. Десма явно была недовольна этим случаем. Она и раньше не ладила с детьми, чем так сильно отличалась от его любимой Агнес, и сейчас не пытается поладить. Это решение, с коим он сюда и пришёл, ему далось с трудом из-за сего факта. Но был ли у него иной выход? Если не эта скверная женщина, то кто? — Так вот, о причине, по которой я тебя потревожил. — комментировать Певкеста он пока оставил. — В общем, ты же знаешь, как ко мне относится народ. Да и как об этом можно не знать...— он не взглянул на свою ногу, но было понятно, что он имеет ввиду. — И что все мои старые знакомые, даже товарищи по оружию, общаться со мной давно перестали. — Конечно, я бы на их месте поступила точно также. — Десма закивала, склонившись над столом и не отвлекаясь от работы. Сейчас она делала мерки. Да так шустро, что следить за её руками давалось с трудом. — Ты — позор всего Кремноса. Тот, чьё имя теперь не произносит никто, ведь оно давно кануло в небытие. Как у тебя вообще хватило наглости явиться обратно, с поля боя, подобно дезертиру? — Я не дезертир. Мы тогда победили. — Лучше умереть в бою, чем вернуться, почести приняв! — слова слетели с её губ так легко, что мигом его пристыдили. Он прекрасно знал это. С детства данная фраза отскакивала у него от зубов, как у всякого здешнего ребенка. Он пренебрег данным правилом, традицией, будто она ничего не стоила, чем и заслужил колкие взгляды, насмешливые крики и презрительное фырканье. Он вернулся тогда обратно в Кремнос, потому что Агнес просила. Умоляла. Всё её письмо, которое он тогда получил, уже думая над собственной расправой из-за полученного ранения, было пропитано жалостью и следами от горьких слëз. Она просила остаться. Говорила, что на этом жизнь не заканчивается, что у них есть будущее, которое никто не отберëт. Уговаривала вернуться словами, которые разрывали его сердце. Поэтому он и остался, не смотря на всё, что его ждало после. Вернулся, но радости это никому не принесло. Не было ликования, хвалы и веселья. Его встретила холодность собратьев, пробирающая до костей. Его ждала жизнь, лишённая всякой поддержки. Но продолжил жить ради неё. Ради той, кого так яро любил. А сама Агнес умерла спустя всего пару лет, даже не подумав о нём, не вспоминая о нём. Она оставила его. Она оставила Офелию тоже. — Я так и сделаю. — наконец, произносит с особой уверенностью, но замечает недоверчивый взгляд визави. — Меня призывают на войну, поэтому я к тебе и пришёл. У меня больше никого нет. А Офелия... — перед глазами всплыл образ его милой дочери, плетущей венок перед их домом. Она обещала сделать целых два: и для себя, и для него. Тусклые отеческие глаза заискрились неподдельной нежностью. — Ей только недавно исполнилось девять. Она ещё совсем юна, и выдать замуж я её не могу. Она останется одна, а я даже не представляю, на что ей придется жить. Это единственная причина, по которой я к тебе и пришёл. Десма молчала долго, чем даже удивила его. Видимо, обдумывала что-то, понятное только ей одной. Смотреть на него отказывалась. Иногда хмурила брови, натыкавшись на особенно гадкую думу. Он был готов к тому, что услышит отказ, но чем дольше женщина молчала, тем ярче сияла надежда. — А родственники твоей Агнес? — наконец, воздух разрезал вопрос. — Разве нельзя отдать вашу с ней дочь к ним? — Мы с ними никогда не были в ладах. Агнес раньше пыталась наладить с ними отношения, но... всё пошло не в ту степь. А со мной стыдно налаживать хоть что-то. — он подошёл ближе, нога вновь разболелась. Он слишком долго был на ногах. — Десма, прошу. Я — позор, ничтожный человек, что не достоин жить, я признаю это. Но мой ребёнок... Возьми её к себе. Дай любую работу, она всё выполнит! — Ты же знаешь, что я не люблю работать хоть с кем. — Десма, наоборот, отшагнула от него, но не ожидала, что мужчина так просто не отступит. — Офелия будет тише воды, ниже травы. — он вновь приблизился, кладя свободную руку на сердце. — Она станет помогать тебе, ни в чём не отказывая. — Хм... — Десма снова отошла. — А твоя Офелия... Насколько усидчива? — Сколько надо, столько и будет сидеть. — он шагну к ней ещё раз. — Насколько терпелива? — она сделала очередной шаг назад, но было слышно, что всякая уверенность в ней ослабевает. — У неё очень много терпения! — и снова он осмелился приблизиться. Как долго это будет продолжаться? — Насколько послушна? — шаг назад. — Даже не поспорит с тобой. — шаг вперёд. — Она хоть раз держала в руках иглу? — Да. У неё талант, я уверен. Больше Десма не стала отступать. Позади был стол. Она в руках перебирала мягкую белую ткань. Всё время их странных переговоров она не одарила своего старого знакомого и взглядом. И только сейчас, подняв чёрные глаза, стала вглядываться в мужское лицо. То самое, которое она запомнила таким молодым и суровым, а сейчас видела поникшим и жалостливым. Как же этого человека потрепала жизнь. В который раз она подумала, что лучше бы он тогда погиб в том сражении. Всем было бы лучше. — Пусть приходит. — Десма сама от себя не ожидала подобного ответа. Она расправила плечи, приподнимая подбородок. Выглядело так, будто делает ему огромное одолжение, хотя утверждение недалеко от истины. — Я посмотрю, что с ней можно сделать. Но разбогатеть на мне не получится! У меня самой ни гроша в кармане. — Я понимаю, ей хотя бы чем-то питаться... — Ну, еда у меня найдется для обеда. Только гляди, работать ей придется много и долго. — она пригрозила пальцем, на котором сверкнуло серебристое колечко. — Если она будет жаловаться и плакаться, я её слушать не стану. Выпру и пусть побирается, как другие сироты, на улице. — Да, конечно...Конечно. — он шептал неверяще, со всем соглашаясь и мелко кивая. — Спасибо, Десма. Я всегда знал, что твоё черствое сердце всё ещё человечно. — И делаю я это не для тебя! Работы в последнее время много, вот и всё. — Я понимаю. Всё понимаю. — последовал благодарный поклон, потом ещё один и ещё. Он говорил благодарности и кивал, будто это могло оплатить ей все будущие затраты на его дочь. — Спасибо... Спасибо. Десма слабо хмыкнула, но по выражению лица было видно, что такое отношение ей даже льстило. Мужчина попятился к выходу. Ему предстоял долгий путь обратно, а задерживаться здесь не хотелось. Он боялся, словно Десма могла резко передумать из-за одного его присутствия. Чудо, что сейчас произошло, обрадовало его до небес, а падать оттуда на землю было бы шибко болезненно. Но выйти он не успел. Женский голос вдруг окликнул его. — Погоди. — Да? — он повернулся полу боком, готовый ко всему, только не к тем словам, где она скажет, что решила отказаться от своего решения. Однако, Десма удивила его уже во второй раз за эту встречу. Это напомнило ему, что даже самые чёрствые люди могут найти в себе осколок чего-то человеческого, что, по словам Агнес, в людях должно цениться. Десма тяжко вздохнула, прикрыв веки, только бы не видеть его. — При всём моём отвращении к тебе, как к воину Каструма Кремноса...Отец из тебя получился хороший. Тишина. Недолгая, но такая осязаемая, что стало не по себе. — Правда? — расслышав в его хриплом голосе удивление, она только кивнула, резко отвернувшись. Больше он не видел её лица, но ему этого и не надо было. Впервые спустя столько горестных лет в одиночестве и ненависти его щетинистые черты озарила слабая улыбка. — Спасибо тебе, Десма. Последняя благодарность прозвучала от всего сердца, заставив её почувствовать себя ужасным человеком. Когда же Десма обернулась, никого уже не было на пороге. У входа шелестела ткань от слабого ветерка снаружи. Женские голоса залетали в её лавку, смешиваясь со звуками колëс от повозок и телег. Внутри взыграло неприятное чувство, что тревожило её довольно редко. Оно не покидало её душу с тех пор, как уже через день после этой встречи бравые мужи полиса ушли на войну под покровом благословения самого Никадора, Титана раздора. Их славного бога. Вернулись оттуда далеко немногие, большинство семей осталось без мужчин, но с ликующей победой, чему порадовался каждый житель Каструма, не пренебрегая себя трауром и скорбью. Было празднество, были песни и гуляния. Царь Еврипон даже устроил пир в кругу своих, о чём шептались во всех уголках улиц. Отец Офелии тогда не вернулся. Ожидаемый конец для такого человека. Десма в тот день силком отправила девочку домой, поскольку её слёзы пропитали все дорогостоящие шелка, к великому недовольству женщины. Его тела, чтобы похоронить, не было. Оба родителя Офелии не заслужили такой почести, как могилы.