Ритм для мёртвых звёзд

      Шоссе в три часа ночи напоминало выжженную светом взлётную полосу, которая вела в никуда. Ветер на такой скорости казался холодным, колючим хлыстом, который нещадно бил по открытой коже шеи, вытравливая из пор запах клубного перегара и хлорки. Чонгук до боли вцепился в руль, ощущая, как «Сузуки» послушно глотает метры асфальта.       Но ещё отчётливее он ощущал прижимающееся к нему за спиной тело.       Парень за ним прижимался к нему так сильно, словно пытался врасти в его позвоночник, спрятаться от этого бешеного мира в складках поношенной кожанки. Его пальцы впивались в рёбра Чонгука мёртвой хваткой, и сквозь плотную ткань Чон чувствовал, как парня колотит крупная дрожь. Ритм его сердца — рваный и загнанный — передавался ему через спину, создавая болезненную синхронность. Каждый удар отдавался где-то в затылке Чонгука, напоминая, что он сдуру взвалил на себя ответственность за существо, которое в любой момент может отключиться и сползти под колёса идущей сзади фуры.       Они пролетали мимо гигантских рекламных щитов, которые плевали в глаза ядовитой желтизной и синевой. Неоновые вывески тут и там мелькали, проносясь так быстро, что невозможно было разглядеть, что на них написано. Город здесь казался декорацией к дешёвому киберпанку: пустые многоэтажки с тёмными окнами-глазницами и бесконечные сплетения проводов, нависшие над дорогой. Чонгук поймал себя на мысли, что даже не знает имени туши позади себя, которая хваталась за него так, словно от этого зависела его жизнь. Впрочем, учитывая, что они на огромной скорости неслись по пустой ночной трассе, так оно и было.       — Не вздумай отключиться, слышишь? — крикнул Чонгук, на миг поворачивая голову в сторону, краем глаза пытаясь выхватить чужой силуэт за своей спиной. Его голос тут же сорвало ветром и унесло назад в темноту, растворив в шуме мотора и шелесте покрышек.       В ответ незнакомец лишь сильнее сжал руки, хотя казалось, что крепче ухватиться он уже не мог. Его лицо уткнулось куда-то между лопаток Чонгука, и через куртку тот чувствовал жар чужого дыхания — слишком частое и поверхностное для нормального человеческого состояния. Парень что-то бормотал, уткнувшись в его спину, но слова тонули в ветре, превращаясь в бессвязный поток согласных, лишённых всякого смысла.       Минут через десять они свернули с главной магистрали в лабиринт промзоны. Здесь фонари горели через один, а дорога превратилась в полосу препятствий из выбоин и мусора, которую преодолевать на такой скорости было почти что лотереей — запнётся ли транспорт и полетят ли пассажиры вперёд головой, было загадкой. Байк глухо зарычал, сбавляя обороты, и наконец остановился перед неприметной железной дверью в подвальное помещение пятиэтажки, которая когда-то была общежитием для рабочих завода.       Чонгук заглушил двигатель. Наступившая тишина сейчас ощущалась болезненно — уши заложило от ветра, а в голове продолжал набатом бить бас из «ZIRO». Этот фантомный звук, казалось, въелся в барабанные перепонки и теперь отказывался покидать своё место, пульсируя в такт ударам крови.       — Приехали, — Чонгук скинул подножку и почувствовал, как тело за ним обмякло. — Эй, очнись. Спрыгивай давай.       Тот кое-как сполз с сиденья. Медленно, словно его кости превратились в мокрый картон и отказывались слушаться своего хозяина. Движения были ломаными, неестественными — сначала одна нога неловко зацепилась за подножку, потом вторая с трудом нащупала твёрдую поверхность. Его ноги коснулись асфальта, но тут же подогнулись, как у новорождённого жеребёнка, который ещё не научился управлять собственными конечностями. Чон едва успел перехватить его за локоть, не давая куртке с пайетками встретиться с грязной лужей, а светловолосой макушке — с твёрдым асфальтом.       — Ты там вообще живой или нет? — заглядывая в лицо и одновременно перехватывая его поудобнее под локти, попытался снова добиться ответа от парня Чонгук.       В свете единственной мигающей лампочки над входом тот выглядел ещё хуже, чем в клубе. Лицо — белая маска, губы серые, а зрачки всё ещё не желали возвращаться в нормальное состояние, оставляя глаза глубокими чёрными дырами, что периодически подёргивались, сокращаясь без всякой видимой причины. Тонкая кожа под глазами приобрела синюшный оттенок, проступивший сетью капилляров. Он смотрел на железную дверь, как на вход в чистилище.       — Где я? — прошептал парень, и его голос был едва различим в шуршании пайеток и завывании ветра.       — В аду. Филиал номер семь, — огрызнулся Чонгук, доставая ключи. Связка звякнула, и он принялся перебирать их, пытаясь нащупать нужный в тусклом свете. — Хватайся за перила, если не хочешь носом ступеньки пересчитать.       — Почему так воняет? — нос парня комично сморщился, когда он попытался принюхаться. Местные ароматы явно не вызвали у него приятных чувств, потому что тот не смог подавить рвотный позыв. Было заметно, как конвульсивно дёрнулся кадык на худой шее.       — А чем тут должно пахнуть? Ромашками? — Чонгук с силой повернул ключ в замке. Дверь открылась с протяжным, издевательским стоном, обдавая их запахом спирта, свежей краски и прочими прелестями тату-салона. От этого общая гремучая смесь в воздухе стала ещё противнее, добавив к уличной вони нотки химии.       Чонгук буквально затащил парня внутрь. Салон находился на цокольном этаже, куда вели крутые, стёртые по краям бетонные ступени. Воздух здесь был на несколько градусов ниже, чем на улице, и застаивался, приобретая специфический «стерильно-грязный» букет — смесь медицинского спирта, въевшегося в стены табачного дыма и сырости, идущей из углов подвала. Как только Чонгук щёлкнул выключателем, под потолком с натужным треском ожили три промышленные лампы в металлических сетках. Они давали резкий, хирургический белый свет, который выхватывал из темноты каждую пылинку, каждую трещинку, каждое пятно на полу.       Чтобы скинуть куртку, Чон привалил парня к стене. Тот послушно прислонился к грубой кирпичной кладке, выкрашенной в тускло-серый цвет, который местами пошёл трещинами и вздулся пузырями от сырости. Чонгук не пытался их заделывать или закрашивать — это было бесполезно, через месяц, а то и раньше, появлялись новые. Напротив, он превратил их в бесконечный мудборд: прямо на стены были наклеены сотни эскизов. Рваные куски кальки, исчёрканные угольным карандашом, анатомические атласы с обнажёнными мышцами, фотографии старых заброшенных строений и портреты людей, которые были набросаны быстрыми и рваными штрихами. Всё это крепилось кусками чёрного армированного скотча, накладываясь друг на друга слоями, создавая причудливый коллаж из архитектурных форм и абстрактных линий.       В центре комнаты возвышалось массивное татуировачное кресло, обтянутое чёрным винилом. Оно было старым, пошедшим мелкой сеткой трещин в местах сгибов, и под светом ламп оно матово поблескивало, напоминая кожу какого-то ископаемого ящера, жившего тысячи лет назад. Подголовник был вытерт до блеска тысячами затылков, а подлокотники хранили следы чужих ладоней, вцепившихся в них в попытке перетерпеть боль в особо чувствительных местах у особо чувствительных клиентов.       Рядом на подвижном столике из нержавейки царил порядок, сравнимый с порядком на хирургическом столе, что не особо вязалось с обычной неряшливостью помещения. Блестящие стальные держатели, запечатанные в крафт-пакеты иглы, колпачки для краски и ряды флаконов. Чёрный, угольно-чёрный, сепия — довольно однообразный набор, если не рассматривать оттенки. На дне одной из кюветок запекалась капля старой краски, похожая на засохшую кровь.       У дальней стены стоял низкий диван, просиженный настолько, что, садясь на него, ты буквально проваливался в небытие. Пружины внутри давно потеряли всякую упругость, и теперь это сооружение больше напоминало гнездо, чем предмет мебели. Туда Чонгук и потащил своего нового вынужденного знакомого. Он был застелен колючим армейским пледом неопределённого цвета, от которого пахло пылью и табаком.       Пока парень кое-как полз к нему с помощью Чона, он задел низкий журнальный столик, стоящий рядом, и опрокинул пепельницу с окурками, что, конечно, не порадовало владельца столь шикарных апартаментов. Окурки рассыпались по полу веером, некоторые упали на стопку старых журналов по татуировкам, присыпав серым пеплом глянцевые страницы с изображениями разрисованных людей.       Светловолосая макушка ударилась о подлокотник диванчика, и от парня послышался недовольный выдох. Чонгук на это лишь цокнул и направился в угол, где тихо, на грани слышимости, урчал старый холодильник, обклеенный стикерами закрытых клубов и нелегальных рейвов. Стикеры пожелтели по краям, некоторые отклеились и висели на честном слове, но Чонгук не спешил их поправлять, считая, что это придаёт месту особый антураж. Гул этого холодильника был единственным живым звуком в подвальном помещении. Хотя сейчас к нему ещё добавлялось чужое тяжёлое дыхание.       Достав бутылку холодной минералки, Чонгук кинул её к дивану, но она пролетела мимо, глухо ударившись о пол и покатившись под журнальный столик, подняв облачко пепла от рассыпанных ранее окурков. Он и забыл, что парень на его диване не способен сейчас даже встать самостоятельно, не то что поймать на лету бутылку с водой. Это начинало раздражать его всё сильнее, и появлялось желание просто вытолкнуть неумелого торчка на улицу, чтобы он очухивался в канаве. В голове всплывал один и тот же вопрос: «Я что, нянька что ли?», но вопреки своим зарождающимся желаниям он с тяжёлым выдохом подошёл и поднял воду, впихивая её теперь ровно в руки парня, предварительно открутив крышку.       Тот послушно приподнялся, возвращая себе сидячее положение, и взял холодный пластик дрожащими руками. Жадными глотками он выпил почти всю бутылку, периодически закашливаясь от поступающей в горло воды. Кадык на худой шее ходил ходуном, вода стекала по подбородку, оставляя мокрые дорожки на бледной коже, собираясь в ямочке над ключицей и впитываясь в край тонкой майки.       — Не торопись ты, — пришлось придерживать бутылку, потому что дрожь от пальцев незнакомца проходила сквозь пластик и капли воды начинали падать на парня, а потом и на диван, расплываясь тёмными пятнами на колючем пледе. Когда тот всё-таки напился, Чонгук сам сделал пару глотков, чувствуя, как холодная вода обжигает пересохшее горло, и бросил уже пустую ёмкость в сторону мусорки, примостившейся около столика. Естественно, не попал — пластиковая бутылка стукнулась о край ведра и отлетела в сторону, присоединившись к окуркам на полу, — но его это, судя по всему, мало волновало. — Куртку свою сними, глаза режет.       Парень притих, даже дышать стал тише, но куртку не снял — наоборот, запахнул её поплотнее, словно это была его сверкающая броня, которая удерживала его внутренности от того, чтобы окончательно вывалиться наружу. Пайетки под его пальцами противно зашуршали, переливаясь в резком свете ламп.       — Ты татуировщик? — его голос наконец-то начал обретать какую-никакую твёрдость, переставая звучать как шорох листвы.       — Нет, кардиолог, по мне не видно? Принимаю по ночам в подвале нелегальных клиентов, — явный сарказм вырвался у Чонгука сам собой, как реакция на самый идиотский вопрос в его жизни. Он даже руками развёл, обводя пространство вокруг.       Ожидалось, что парень либо огрызнётся, либо проигнорирует вовсе, но, кажется, накуренный мозг незнакомца не смог обработать интонации в его голосе. Тот вылупился на него, ещё раз оглядывая подвал.       — Серьёзно, что ли? — он аж попытался встать, но головокружение быстро вернуло его с небес на землю, точнее на диван. Рука сама собой потянулась к виску, в котором с силой ударил звон, да так сильно, что перед глазами заскакали солнечные зайчики.       — Нет, придурок, сиди, не рыпайся, — пока его горе-попутчик на сегодняшний вечер пытался вернуться в существующую реальность, Чонгук всё-таки стянул с него бесячую куртку и отбросил её куда-то в сторону кресла. К сожалению её владельца, блестящее нечто упало прямо на пол, но никто на это внимания не обратил.       Незаметно для самого незнакомца с его ног были сняты ботинки, а голова вернулась на подлокотник, в этот раз без болезненной встречи с ударом. Раскрыв пошире правый глаз парня, Чонгук всматривался в его зрачки, пытаясь хотя бы приблизиться к разгадке, чем таким закинулся этот идиот. Он точно не выглядел как человек, который каждый день закидывался колёсами ради расслабления.       — Тебя как хоть зовут-то, мотылёк? — всё ещё рассматривая почти полностью чёрную радужку, поинтересовался Чон. — Если вдруг тебя потом искать будут, скажу им потом, в какой канаве ты валяешься.       — Тэхён, — парень недовольно повёл подбородком, высвобождаясь из не самой приятной хватки, и машинально потёр подбородок, который Чонгук слишком сильно сжал пальцами, фиксируя голову в одном положении. — А сделай мне так же.       Чонгук даже не сразу понял, про что он. Уставился как на идиота, но потом мысленно смирился, что как минимум сегодня от этого Тэхёна ему не дождаться нормальных словосочетаний, не то что предложений. Тот, по-видимому, закинулся в первый раз, и сразу чем-то достаточно тяжёлым, чтобы до сих пор блуждать по закоулкам собственного сознания в окружении розовых пони.       Так и не дождавшись от парня напротив никакого ответа на свои слова, Тэхён повторил:       — Сделай мне так же.       — Да что так же-то?       — Ну эту, — слово так и не всплыло в его голове, и он просто ткнул пальцем в шею Чонгука, аккурат в ещё не до конца зажившую линию.       — Татуировку? — кисть Тэхёна была методично отведена в сторону, будто прокажённая, подальше от шеи, которую он мог и проткнуть, если будет с таким рвением тыкаться в неё своими пальцами. — Берега попутал? Ты бутылку-то в руках удержать не можешь, какая татуировка? Проспись сначала, мажорчик. Завтра же забудешь об этой идее, как отойдёшь. — Чонгука забавляло это желание подпортить свою кожу у парня. По нему за километр было видно, что он не из этих районов. И так же было понятно, что его богатенькие маменька и папенька не оценят «высокое искусство» на теле своего сыночка.       — Я не мажор, — Тэхён огрызнулся, но почти сразу «грозное» выражение его лица сменилось на болезненное, а рука вновь дёрнулась к голове, в которой до сих пор бесы долбили по мозгу кувалдами. — И спать я не хочу. У меня в башке словно стройка идёт, как я усну. Набей мне что-нибудь. Мне кто-то сказал, что боль от иглы под колёсами усиливает кайф.       — Кто тебе такую херню наплёл, придурок? Татуировка — это больно. Это не клубные приходы. Если ты тут в кресле дёргаться начнёшь, — он кивнул в сторону рабочего места, но зря. Тэхён, увидев тату-машинку, весь аж собрался, стараясь выглядеть как можно серьёзнее, насколько это вообще могло получиться, когда твои зрачки танцевали в глазницах чечётку. — Я тебе полшеи разворочу иглой. Тем более я здесь благотворительностью не занимаюсь. Деньги-то у тебя хоть есть?       Тэхён полез в карман брюк, выудил оттуда несколько десятков скомканных купюр большого наминала и бросил их на журнальный столик. Две бумажки упали в пепел, ещё две спикировали на пол, теряясь в мусоре, разбросанном под столом.       — Забирай хоть всё, только машинку свою включи.       Чонгук посмотрел сначала на купюры, а только потом обратно перевёл взгляд на лицо Тэхёна. Его никак нельзя было назвать вменяемым и соображающим человеком, который через часов двенадцать не пожалеет о своей «крутой» идее. Его скорее можно было назвать обдолбанным идиотом, который ловил в данный момент стрёмный отходняк и думал, что сможет перебить головную боль болью от иглы под кожей.       — Ты не получишь нормальное тату в таком состоянии, мотылёк, — Чонгук предпринял последнюю попытку достучаться до парня, прежде чем согласиться. Ему плевать, как, что и где бить, тем более за такую сумму. — Если захочешь с заливкой, она поплывёт, кровь будет фонтаном хлестать, а контур будет рваный, будто тебе ребёнок бил, потому что я не смогу нормально натягивать кожу, ведь ты сто процентов будешь дёргаться. — Если парня устроит тату, которая будет выглядеть так, словно её бил пятимесячный младенец, то Чонгуку тем более плевать. Главное, чтобы после того, как он придёт в чувства, не предъявил ему за некачественную работу.       — Да плевать мне, набей уже хоть чё-нибудь, — и эта невменяемая тушка сама попыталась подняться и направиться к креслу.       — Сиди ты, придурок, мне надо кресло подготовить, — и пока Тэхён не передумал, деньги со столика быстро перекочевали в карман джинсов Чонгука, а в руки парня прилетел журнал с эскизами.       Впрочем, он отлетел в сторону довольно быстро — Тэхён даже не открыл его. Удивительно, но он и сам сейчас понимал, что выбрать ничего не сможет, поэтому решил, что доверится вкусу и рукам мастера, чем и обрадовал Чонгука, когда тот спросил, что ему всё-таки бить.       — Как с тобой много мороки, мотылёк, — но вопреки его словам, он помогал Тэхёну взбираться в кресло, пусть и достаточно грубо дёргая его из стороны в сторону. — Только попробуй пикнуть или дёрнуться — выкину за дверь с недобитым контуром и кровотечением. Будешь ночевать в канаве, занесёшь инфекцию и сдохнешь. — И сразу за этими словами подвал заполнило мерное жужжание аппарата в руках Чона.