Ритм для мёртвых звёзд

      Клуб «ZIRO» оправдывал своё название — в данном месте всё сводилось к нулю: от морали до самого примитивного чувства собственного достоинства. Для некоторых - чаще всего для приезжих - это была просто точка на карте, такая же как и сотни других. Но для знающих людей это была чёрная дыра, куда стекались все отбросы и выдохшиеся хищники города в поисках острых ощущений или просто очередной дозы. Промышленный район за окнами давно вымер, превратившись в кладбище бетонных коробок с выбитыми стёклами, но здесь, в подвалах заброшенного завода, лихорадочно пульсировало гнилое сердце города.       ​Стены бывшего цеха, покрытые слоями облупившейся маслянистой краски и свежими, ещё пахнущими растворителем граффити, буквально ходили ходуном из-за бьющихся об них пьяных и обдолбанных тел. Казалось, само здание пытается выплюнуть эту массу людей, но лишь сильнее засасывает их внутрь. В воздухе висела серая взвесь из испарений пота, дешёвого алкоголя и приторного дыма вейпов, которая в лучах стробоскопов казалась густым, отравленным киселём.       ​Чонгук на самом деле ненавидел этот звук. Тяжёлый бас не только бил по ушам, а после них и по мозгам, но и ввинчивался в рёбра, заставляя внутренности вибрировать в такт треку, который казался бесконечным, хотя за этот вечер играл первый раз и начался всего пару секунд назад.Он чувствовал, как вибрация проходит сквозь позвоночник, отдаваясь тупой болью в затылке — там, где несколько часов назад он приложился головой о край стола в своём салоне, задремав над эскизами. Из-за этого ещё сильнее хотелось избавиться от навязчивого грохота, даже если для этого придётся познать все прелести ароматов общественного сортира.       ​Поэтому Чонгук смело толкнул дверь мужского туалета — тяжёлую, обитую листами ржавого железа, которые неприятно холодили ладонь — и, игнорируя зажимающихся в углу парней, прошёл внутрь, прямо к раковине. Ему нужно было просто смыть с лица эту липкую дорожную пыль и въедливый запах чужих дешёвых духов, который смешивался с его собственным потом в единую удушливую корку.       У зеркала, прислонившись плечом к стене, стоял какой-то тип и старательно вытирал с подбородка дорожку белого порошка, делая вид, что ничего не происходит. Чонгук скользнул по нему равнодушным взглядом — здесь это было в порядке вещей.       ​Из открытого крана вырвалась ржавая, едва тёплая струя, больше похожая на кровь старого здания.       — Чёрт... — выдохнул он почти беззвучно и плеснул водой в лицо.       Ледяные капли стекали за шиворот, заставляя мышцы на спине сводиться в судороге. Чонгук замер, позволяя воде стекать с подбородка прямо на пол. Тип у зеркала наконец-то закончил свои манипуляции и вышел, оставив после себя запах перегара.       ​Здесь было тише, но только на первый взгляд. Гул просачивался сквозь вентиляцию, смешиваясь с назойливым жужжанием люминесцентной лампы, которая мигала в бешеном ритме. Она то выхватывала из темноты сколы на кафеле, похожие на глубокие морщины, то погружала всё пространство в серые сумерки. Повсюду воняло хлоркой, мочой и сырым бетоном — самый подходящий запах для того, чтобы прийти в себя.       ​Чонгук поднял голову, глядя в мутное зеркало, покрытое глубокими царапинами и чужими номерами, написанными маркером прямо на амальгаме. На шее, прямо под челюстью, темнела свежая татуировка — рваная линия, похожая на неровный шрам от лезвия ножа. Она чесалась и горела, но парень уже научился игнорировать этот назойливый зуд; после пятой татуировки боль и заживление стали для него чем-то обыденным, как утренняя чашка кофе. Иногда он даже ловил себя на мысли, что ему не хватает этого постоянного ощущения лёгкой боли, которая помогает быть в моменте и не улетать мыслями туда, куда не надо.       ​Его сейчас вообще больше волновало то, что он не спал уже больше тридцати часов, дорабатывая новые эскизы для постоянного клиента, который требовал «чего-то, что заставит всех охренеть». В голове из-за этого шумело даже громче, чем в клубе за тонкими стенами туалета. Каждый звук отдавался в висках тупой, тягучей болью. Казалось, что кто-то медленно вбивает в затылок раскалённый гвоздь, проворачивая его на четверть оборота с каждым ударом баса, доносящимся из зала.       ​В этот момент дверь за его спиной распахнулась так, что ударилась об ограничитель с оглушительным металлическим звоном. Чонгук не шелохнулся, только напряг плечи, готовый к любой херне, которая могла ввалиться в этот гадюшник в три часа ночи. За свою жизнь в этом районе и работы в тату-салоне, куда заходили самые разные личности, он научился распознавать опасность по одному только звуку шагов.       ​В отражении он увидел яркое и совершенно нелепое пятно, которое сверкало, жадно ловя каждый всполох мигающей лампы. Парень влетел в уборную, едва не пропахав носом грязный пол. Его шатало так, будто по нему только что проехался грузовик, или он сам добровольно бросился под колёса. Незнакомец вцепился в край соседней раковины, и звук его ногтей, скребущих по фаянсу, был противнее, чем визг циркулярной пилы.       ​— Э, полегче, — бросил Чонгук, медленно вытирая лицо краем чёрной футболки, — ты сейчас раковину оторвёшь.       Незнакомец не отреагировал. Он стоял, согнувшись пополам, и его рвало пустыми спазмами. Судя по всему, в его желудке не осталось ничего, кроме страха и пары литров джина. А возможно, и чего-то синтетического, что сейчас выжигало его изнутри. Тело парня сотрясали крупные судороги, которые никак не могли прекратиться, потому что мозг посылал сигнал тошноты, но организм уже нечем было вычищать.       ​На парне была куртка из тех, что носят модели на подиумах или мажоры, решившие поиграть в «плохих парней» и спустившиеся на дно за острыми ощущениями: вся в серебристых пайетках, которые в свете лампы взрывались миллионами мелких, слепящих искр. Под курткой угадывалась тонкая, почти прозрачная майка, липнущая от пота к худому телу.       ​Парень поднял голову, и Чонгук невольно замер, всматриваясь в его лицо. А рассматривать было что. У него было лицо покойника, которого либо забыли закопать, либо недавно откопали. Бледное, даже какое-то серое в этом техническом свете, с острыми скулами и расширенными зрачками, которые сожрали радужку, оставив только тонкий ободок карего цвета. Светлые, сожжённые краской волосы прилипли к потному лбу. Он смотрел сквозь Чонгука, мутным взглядом сверля бетонную стену, в которой для него, судя по всему, была сокрыта вся тайна смысла жизни. Зрачки при этом пульсировали, то сужаясь, то расширяясь в такт мигающей лампе — верный признак того, что в крови сейчас такая гремучая смесь, что любой врач развёл бы руками.       ​— Эй, — Чонгук сделал шаг в сторону, сокращая дистанцию между ними и чувствуя, как от парня исходит волна жара вперемешку с ознобом. — Ты слышишь меня вообще? Отойди от раковины, сейчас рожу себе разобьёшь.       ​Парень судорожно вздохнул, и этот звук больше походил на всхлип тонущего человека. Его пальцы — длинные, с обкусанными ногтями и остатками тёмного лака — мелко дрожали, посылая по раковине вибрацию.       ​— Выключи... — выдохнул он. Голос был низким, сорванным, словно парня долго душили, не давая сделать и вдоха. — Выключи этот грёбаный звук. Он меня сейчас насквозь прошьёт.       ​— Это клуб, придурок, — Чонгук подошёл почти вплотную. От парня пахло дорогим одеколоном, чем-то вроде сандала, и странным, болезненно кислым запахом. — Как я тебе звук выключу?       ​В этот момент парня окончательно повело. Колени подогнулись, и он начал заваливаться назад, теряя связь с реальностью. Чонгук среагировал быстрее, чем успел подумать: он шагнул вперёд и поймал его за плечи, буквально впечатывая в стену, чтобы тот не приложился затылком о холодный кафель. Сам незнакомец вцепился в предплечья Чонгука мёртвой хваткой — с такой силой, которой не ожидаешь от полумёртвого тела. Его руки оказались ледяными, несмотря на удушливую жару в помещении.       ​— Ну-ка тише, тише, — проговорил Чон, повышая голос, чтобы пробиться сквозь туман в чужой голове. — Дыши давай, не дохни мне тут. Я не собираюсь вызывать сюда копов.       ​— Холодно, — чужие губы зашевелились, едва слышно роняя слова одно за другим. — Сделай что-нибудь... — парня трясло в настоящей лихорадке, пока он утыкался в плечо Чонгука лбом, используя его тело как единственную точку опоры в этом вращающемся мире.       ​Чонгук почувствовал, как в ладони впиваются пайетки — он сжимал чужие плечи слишком сильно. Этот парень выглядел как экзотическое насекомое, которое по ошибке залетело в промышленную мясорубку и теперь недоумевало, почему его крылья превращаются в пыль. Хрупкий, весь какой-то надломленный, с блестящей чешуёй и пустой головой.       ​— Ладно, мотылёк, — выдохнул Чонгук, чувствуя, как внутри пробивается нежданное сочувствие и следом — волна злости на самого себя. Не его это была проблема. — Пошли. У меня во дворе байк. Если блеванёшь на меня или на сиденье — я тебя на ходу выкину, понял?       ​Парень ничего не ответил, только ещё сильнее сжал пальцы на его руках, подтверждая, что идти сам он почти не может. Чонгуку пришлось фактически тащить его на себе, перекинув чужую руку через своё плечо и крепко обхватив за талию.       ​Они вышли через служебный вход, миновав скучающего охранника, который даже не повёл бровью. Мужчина лишь скользнул по ним равнодушным взглядом — мало ли каких полумёртвых тел выносят из этого клуба каждую ночь? Для него это была рутина, для Чонгука — внезапная ноша, которую он взвалил на себя непонятно зачем. В узком переулке воздух был чуть свежее, хотя всё равно отдавал гарью, сыростью и старым железом. Неоновая вывеска «ZIRO» над головой мигала кроваво-красным, выхватывая из темноты лужи, затянутые радужной плёнкой бензина.       ​Чонгук дотащил его до своего байка — тяжёлого, чёрного «сузуки», затаившегося в тупике, куда не доставал свет редких уличных фонарей.       — Садись, — Чон встряхнул парня, заставляя его наконец-то разлепить глаза. — Хватайся за меня. И не вздумай отпускать, если не хочешь оставить мозги на асфальте.       ​Незнакомец подчинился и послушно вскарабкался на сиденье. Его движения были заторможенными, ломаными, как у марионетки, у которой половина ниток оборвалась. Он обхватил Чонгука со спины, прижимаясь всем телом, и тот кожей почувствовал, как бешено колотится чужое сердце. Ритм был сорванным, рваным, как у человека, который пробежал марафон, изначально бывший ему не по силам.       ​Спустя пару секунд рёв двигателя заглушил бас из клуба. Мотоцикл рванул с места, вылетая из переулка на широкое шоссе, залитое ядовитым светом рекламных щитов, которые слепили не хуже звёзд. Ветер ударил в лицо, выбивая из легких остатки клубного смрада.