Дурная кровь

В Хогвартсе Драко быстро понял одну простую вещь: ему здесь не рады. Но это нормально — пока его кормят и не бьют каждый день, противные выпады и едкие комментарии других учеников можно стерпеть. Он уже знал, какие слова пропускать мимо ушей. Знал, где лучше идти быстрее и в которых коридорах не стоит бывать одному. Знал, что если смеются — значит, пока не опасно. Опасно становится, когда смеяться перестают. Общая комната и общежитие Слизерина — не так уж плохо, как о них говорят. Слизеринцев мало, Драко делит спальню всего лишь с двумя другими мальчишками: Блейз, и другой, который с первого дня не вылазит из лазарета. Неплохо. Старшие слизеринцы предпочитают с ним не связываться, показательно обходят стороной, чтобы не навлечь на себя беду — «На их месте я поступал бы так же», — Драко не безразлично, но он хочет заставить себя верить, что так оно и есть. Однокурсники же — кто как. Блейз порой придерживает для Драко место возле себя в классе или в большом зале, но чаще забывает. С Мораг можно обменяться конспектом, но только так, чтобы никто не видел. Миллисента бывает спрашивает, как дела, чисто из вежливости, и Драко из вежливости спрашивает в ответ. С остальными — сложнее. Представители других факультетов смотрят на него так, будто он ходячее напоминание о том, о чём взрослые велели не забывать. Некоторые — с любопытством, будто проверяют, правда ли он “такой”. Некоторые — с откровенной злостью, даже не пытаясь её спрятать. Иногда кто-то шепчет ему в спину «пожиратель», иногда — громче, специально, чтобы он услышал. Бывает, что просто смеются, без слов. Так даже хуже, потому что не понятно. Хуже всего было на общих занятиях, где все сидят вперемешку, и взгляды цепляются за него сами собой. Драко старался садиться ближе к краю, чтобы в случае чего можно было быстро уйти. Или рядом с Блейзом, если тот уже был в классе. Если нет — выбирал место, где спина прикрыта стеной. Один раз на Зельях кто-то “случайно” опрокинул его котёл. Профессор сказал быть внимательнее и оставил его вычищать все котлы после уроков. Могло быть и хуже. В другой раз у него пропал учебник. Нашёлся вечером у входа в подземелье, с несколькими вырванными страницами и жирной надписью «Катись вслед за папашей» на полях. Драко потратил несколько дней, но все же овладел очищающим заклинанием в совершенстве, тренируясь на этой надписи. Иногда он видел Гарри — в коридоре, в Большом зале, на лестнице. Тот всегда был окружён одноклассниками. Смеялся. Говорил громко. Его хлопали по плечу, звали по имени. Мир словно сам подстраивался под него, расступался, принимал, и Драко отводил взгляд первым, не из злости — из осторожности. Ему казалось, что если слишком долго смотреть, станет заметно, как сильно он хочет оказаться по ту сторону этого шума. Не героем. Не Поттером. Просто Драко. Он повторял себе: это школа, не навсегда. Все временно, и это тоже. Нужно просто дожить до завтра. А потом — до следующего дня. На следующий день лучше не становилось. Даже в гербологической теплице номер три, где обычно Драко удавалось отвлечься на нудную механическую работу с корешками и травами, мысли о вчерашней неудаче с котлом не покидали его. «Хорошо хоть очки факультета не сняли…» —думает он про себя, — «Не хватало еще, чтобы все обозлились на меня из-за штрафа.» Раньше жизнь была предельно простой: молчи, сиди в своей комнате, не попадайся на глаза взрослым. Плачь и кайся, если бьют. Не дыши и не двигайся, когда щупают и проверяют. А как правильно себя вести в Хогвартсе — не понятно. Нужно ли отвечать, когда спрашивают что-то обидное? А если неприличное? А если про родителей? А если про Поттеров? Конечно, никто не интересуется, какой у Драко любимый предмет или какое заклинание у него получается лучше, никто не предлагает встать в пару на уроке полетов. Зато если кому-то в библиотеке случайно попадется вырезка из газеты за май 1982-го, его обязательно ткнут носом в колдографию беловолосого мужчины, которого под руки выводят из поместья два крупных аврора. И тогда весь зал, все взгляды — и шепоты, и улыбки, и тихие шутки — становятся острой иглой, вонзающейся прямо в его грудь. Становится нечем дышать. Почему-то хочется снять перчатки, хотя бы одну. Лакримария для домашнего по гербологии давно пересажена, можно было бы уходить, да только… Драко сглатывает, когда видит упругую каплю, проступившую на листе. Ее легко спутать с росой, если не знаешь — но Драко знает. Сглатывает ещё раз, озираясь воровато, будто собирается сделать что-то плохое. Он все же снимает перчатку, медленно, будто даёт себе время передумать. Пальцы сразу чувствуют влажный нагретый воздух теплицы, насыщенный запахом земли и зелени. Всё вокруг живёт своей правильной, спокойной жизнью. Лист касается кожи. Сначала ничего. Потом — резкий, сухой укол, будто в палец воткнули иглу, раскалённую добела. Боль вспыхивает мгновенно, чисто, без предупреждения и судорожно втягивает воздух, но руку не отдёргивает. Жжёт. Жжёт так, что хочется зажмуриться, стиснуть зубы, выругаться — но он просто смотрит, как капля расплывается по коже, оставляя за собой горячий след. Почему‑то от этого становится легче. Боль простая. Понятная и честная. Она не смеётся, не шепчется за спиной, не смотрит чужими глазами. Она просто есть — здесь и сейчас. Драко считает вдохи: Один. Два. Кажется, что с каждым вдохом из него выходит что‑то липкое и тёмное — вчерашний котёл, шёпот в коридорах, беловолосый мужчина со страниц старой газеты, чужие ожидания, чужая ненависть. Всё то, за что его наказывают, даже не спрашивая, виноват ли он. Ему знакомо это чувство. Если боль телесная — значит, ты сделал что‑то неправильно. Если ты знаешь, за что боль — значит, мир снова становится предсказуемым. Он держит палец ещё секунду. Может, две. Ровно столько, сколько нужно, чтобы не закричать. Потом всё‑таки отдёргивает руку, резко, почти зло, и прижимает её к груди. Сердце колотится, в ушах шумит, но дышать снова можно. Драко надевает перчатку обратно. Аккуратно. Почти бережно. Никто не смотрит. Никто не заметил, значит, всё в порядке. Когда боль перестаёт быть тихой и собранной, а начинает пульсировать, Драко понимает: он переборщил. Не сразу — сначала это просто жар под кожей, будто рука лежит слишком близко к огню. Потом — резь, острая, как если бы под кожу засыпали мелкое стекло и медленно шевелили пальцами изнутри. — Малфой? Он вздрагивает. Перчатка уже снова на месте, но поздно: на манжете проступило тёмное, влажное пятно, и запах — сладковато-горький, растительный, тревожный — слишком узнаваемый. — Профессор Спраут, я… — Драко торопится оправдаться, пряча обожженную руку, но от глаз пожилой ведьмы ничего не спрячешь. — Немедленно в лазарет! — коротко, но строго. — Это лакримария — дашь яду заползти глубже, и палочка тебя уже не почувствует! Драко кивает. Конечно, он знает, в прошлый раз он не мог колдовать два дня — зато ему разрешили пропустить урок Чар. Во второй раз это уже не сработает, но мадам Помфри навестить все же придется — уж слишком глубоко жжет в ладони, и, кажется, уже онемели кончики пальцев. Драко плетётся почти лениво — не из неохоты, а потому что резкие шаги делают хуже. Каждое движение отдаётся в ладони тупым, вязким жаром, будто руку опустили в густую смолу и забыли вытащить. Пальцы он держит чуть расставленными, неловко, стараясь ни к чему не прикасаться: ткань мантии кажется слишком грубой, воздух — слишком холодным. Коридоры Хогвартса тянутся бесконечно. Кто-то проходит мимо, кто-то оглядывается — на пятно проступившее сквозь ткань перчатки, на лицо Драко. Шёпоты он почти не слышит: боль делает их далекими, как через толщу воды. Это даже удобно. Почти милосердно. «Ничего,» — думает он, — «Через пару дней снова будет как раньше.» Лазарет встречает привычным светом — слишком ярким, слишком чистым, будто здесь никогда не было ничего грязного, ни страха, ни стыда. Мадам Помфри поджимает губы, увидев руку, и это выражение он знает лучше любых криков. — Садись. — Да, мэм. Перчатку снимают быстро. Слишком быстро. Воздух врезается в кожу, и Драко непроизвольно дёргается, сжимая зубы. Пузыри уже налились — прозрачные, болезненно красивые, под ними кожа красная, злая. — Ты что, держал её голой рукой? — строго, но без удивления. Драко молчит. Врать бессмысленно. Заклинание ложится холодом, и он выдыхает — резко, шумно, будто только сейчас вспомнил, как это делается. Боль не исчезает, но собирается, становится управляемой, как если бы её аккуратно сложили в коробку и закрыли крышку. — Полежишь здесь, — решает мадам Помфри. — До ужина. И ни шагу без моего разрешения. Кровать у стены занята. Его укладывают на соседнюю, и только тогда он замечает другого мальчишку. Тот лежит неподвижно, почти не дыша. Тёмные волосы разметались по подушке, лицо слишком спокойное для школьника — как у человека, который давно привык не задавать вопросов. Глаза открыты и смотрят в потолок, но когда Драко устраивается, взгляд медленно смещается. Янтарно-тяжёлый. Внимательный. Они смотрят друг на друга несколько секунд — слишком долго для случайного взгляда и слишком мало для разговора. Драко первым отводит глаза. Не из страха. Из старой, выученной осторожности. Боль под бинтами снова пульсирует, ровно, почти убаюкивающе. Он закрывает глаза и думает, что, возможно, в лазарете легче дышать не потому, что здесь лечат — а потому, что сюда приходят те, кому незачем притворяться. — Ты Гудлок, да? — кажется, впервые Драко осмелел настолько, чтобы первым завести разговор. Пусть он и не смотрит на собеседника, а буравит глазами портрет Парацельса на дальней стене. — …Да, — отвечает тот не сразу. Пауза тянется дольше, чем нужно для простого слова, будто он сначала проверяет его на вкус, на подлинность. — Кажется. Голос у него тихий и серый, без интонации. Драко всё-таки косится в его сторону. Гудлок по-прежнему лежит неподвижно, руки поверх одеяла, взгляд в потолок. — Ты… часто здесь, — говорит Драко и тут же морщится внутренне: глупо. Очевидно. Тот только пожимает слегка плечами. — Ты тоже, чаще других, — так же бесцветно отвечают с соседней койки. Это правда. Здесь никто не смеётся слишком громко, не тычет пальцем, не шепчет фамилии. Даже за боль здесь не стыдят и не требуют объяснений. Мадам Помфри, хоть и ворчит, но не задает лишних вопросов, а другие, кто здесь бывают, в основном молчат, увлеченные собственной хворью. Целительница проходит между койками, шурша накрахмаленным рукавом, бросает на них быстрый, цепкий взгляд — такой, от которого хочется выпрямиться даже лёжа. — Малфой, руки не двигать, — строго. — Если бинты пропитаются — скажи сразу. — Да, мэм, — автоматически. Она уходит к следующему пациенту. Тишина возвращается, но уже не та — не пустая, а настороженная, будто кто-то открыл окно в холод. Гудлок вдруг медленно поворачивает голову. Движение осторожное, выверенное, как у человека, который не до конца уверен, что тело его послушается. Их взгляды пересекаются — впервые по-настоящему. — Малфой? — уточняет он и сердце Драко проваливается в пятки. Голос Гудлока почти шепот, и Драко ожидает злую насмешку, укол, вопрос, который будет трудно вынести. Но вместо этого — пауза. Он просто смотрит на Драко. Долго. Так, будто пытается зацепиться за слово, которое крутится на языке, но каждый раз ускользает. — Кажется, я уже слышал эту фамилию… — Он задумывается и возвращается глазами к лепнине на потолке. — Не помню… Может, наши родители работают вместе? И это… именно это, «наши родители работают вместе», звучит как мягкое, почти невинное замечание. Но для Драко это нож в сердце — настолько чужое, нормальное, спокойное, что боль от него острая и резкая, как ожог лакримарии. — Н… Нет, — отрезает Драко, не поднимая взгляда. Глаза щиплет предательски. Он сжимает пальцы, ощущая, как сердце бешено колотится, и тишина вокруг кажется плотной, почти давящей. В этой простоте слов — вся жестокость мира, который ещё вчера казался ему чужим, а теперь проникает внутрь, к самой сути. — Нет? — Гудлок опять задумывается, — Тогда, мне нужна подсказка. Он констатирует свое непонимание с жестоким безразличием. Как будто вынуждает Драко сказать собственным голосом: «Мои родители были пожирателями смерти и их казнили во время “чистки” девять лет назад» и он уже даже открывает рот послушно, подчиняясь неписанным правилам “товарищеского диалога”, но Гудлок первым нарушает тишину, почти лениво, без злобы и без интереса: — Хотя… знаешь, я, наверное, всё равно не запомню. «Не запомню» там, где все помнят каждый неловкий шаг Драко или смехотворно продемонстрированное на уроке заклинание — этот слизеринец либо очень хочет его обидеть таким извращенным способом, либо ему действительно очень все равно. Драко чувствует странную пустоту, где должна была быть реакция, где должно было быть осуждение или интерес. Здесь нет ни одного из этих орудий, и это, в какой-то странной, болезненной логике, почти хуже всего. — Говори уже… все, что думаешь обо мне, — нос Драко предательски шмыгает, — Можешь спросить об отце или о матери, я все равно их не помню! Горло Драко сжимается сжимается, и слёзы уже сами катятся по щекам. Он бьёт кулаком по колену, пытаясь превратить боль хоть во что-то управляемое. — Ну скажи что-нибудь! — почти кричит он, — Скажи хоть что-нибудь гадкое! Чего ты ждёшь?! Гудлок медленно усаживается на кровати, взгляд его мягкий, почти извиняющийся. — Постой… я, это… — он крутит пальцем у виска, — памятные чары. Я даже как шнурки завязывать не помню, что-то не так с твоими родителями?… Драко замирает, в груди всё сжимается от странного сочетания облегчения и боли. Слёзы катятся по щекам, но внутри отчего-то становится отчаянно тихо. — В каком это смысле..? Ты знаешь, кто я? Он только моргает в ответ. — Значит… — шепчет Драко наконец, — значит, тебе всё равно? Одноклассник только пожимает плечами. Ликование. Безмерное — безграничное — самое светлое счастье, которое можно представить! Он. Не. Знает. Ничего. О. Драко. Малфое! — Слушай! — Выпаливает Драко чуть громче, чем сам от себя ожидал, — Ты, Гудлок, будешь моим другом?! Драко протягивает ему руку точно так же, как научил его мистер Поттер. На этот раз получается красиво, даже можно сказать, непринужденно. И Гудлок как-то машинально тянет руку в ответ, представляется, как положено: — Лем Гудлок, — и как будто чтобы развеять любые сомнения в том, что это имя принадлежит ему, он тычет пальцем в строчку а его колдомедической карточке. — Драко Малфой, — знакомиться с кем-то, кто ничего о тебе не знает, оказывается, очень приятно.