Дурная кровь

«Гарри Поттер — светочь доброты и магического могущества!» «Непосредственное оЧАРование и неограненный алмаз квиддичного поля — Мальчик-Который-Выжил — самый юный ловец столетия?!» «Просто Гарри: и другие секреты потенциально сильнейшего колдуна новой эпохи» Сова семьи Поттеров, старая Кегля, кряхтит, но исправно приносит два набора корреспонденции, продублированные письма и двойные порции гостинцев по выходным. Один комплект сбрасывает на гриффиндорский стол, другой — в ряды слизеринцев. В письмах обычно пишут одно и то же: «Гордимся, каким ты стал. Старайся, и у тебя получится. Ты можешь лучше!» — Драко не уверен, соответствует ли это содержанию писем Поттера-младшего. Но быть одиннадцатилетним мальчиком, которому присылают конфеты или домашнее печенье раз в пару недель? Очень даже неплохо, если посмотреть на жадные глаза и завистливые лица одногруппников. Разве что, кроме Лема — он не помнит, какие конфеты были его любимыми. Но Драко и сам ещё не определился, так что они пробуют по одной каждого вида, прежде чем передать коробку дальше по столу. Интересно, а Гарри Поттер отдает все свои конфеты одноклассниками, или все-таки съедает что-то и сам? Драко краем глаза ищет гриффиндорский стол. Поттер там — смеётся, неловко, будто не знает, куда деть руки, когда вокруг столько людей. Первым уроком сегодня стоят Чары, урок вместе с гриффиндорцами. Можно сесть на последний ряд и за кудрявой шевелюрой Блейза, может быть, получится спрятаться от их насмешливых взглядов. У профессора Флитвика сегодня особенно тонкий голос — он взволнован, будто заклинание вот-вот получится у кого-то неожиданного. — Вингардиум Левиоса, — тянет он, взмахивая палочкой. Перо Драко подскакивает первым — ровно, чисто, как и должно. Он даже не улыбается: так и должно быть. Рядом Лем возится дольше, хмурится, повторяет движение. А дальше — Поттер. Он не спешит, смотрит на перо, будто спрашивает разрешения, потом на палочку — и только потом произносит заклинание. Неловко, чуть неуверенно. Перо дрожит, поднимается… и заваливается набок. Кто-то фыркает. Драко машинально ждёт — оправдания, злости, напряжения. Но Поттер просто пробует ещё раз. И ещё. Он не старается выглядеть лучше. Он просто старается? — О! — писк Флитвика взлетает выше обычного. — Мистер Поттер, очень хорошо! Обратите внимание, класс: вы уловили момент равновесия! Перо Поттера зависает в воздухе — криво, неидеально, но держится. Гарри замирает. Смотрит на профессора. Потом — на перо. Потом — по сторонам, будто ищет, кому это всё отдать, кому передать ответственность за похвалу. Щёки розовеют. Он неловко кивает, как будто сам не ожидал что у него получится. Как будто могло не получиться? Драко чувствует, как что-то щёлкает внутри. Похвала — не трофей. Она будто слишком тяжёлая для Поттера, и он не знает, куда её положить. — Он странный, — тихо говорит Лем, наклоняясь ближе. Просто констатация. — Что с ним такого? Драко резко поворачивается к забывчивому товарищу. — В смысле?.. — вырывается у него. — Ты даже такого не помнишь?! И приходится объяснять. Коротко. Сквозь зубы. Про Мальчика-Который-Выжил. Про Того-Кого-Нельзя-Называть. Про то, что он победил его — неосознанно, может, или не своими руками, конечно, но… Министерские руки Драко помнит лучше, чем лицо собственной матери. Это встаёт поперёк горла, и он обрывает рассказ раньше, чем хотел бы. Лем слушает молча. Не ахает и не впечатляется. — А, — только и говорит он. — Понятно. И всё, он опять занят своим пером. Взгляд Драко невольно возвращается в гриффиндорские ряды: выскочка Грэйнджер поучает рыжего Уизли, как правильно произносить заклинание и ее перо демонстративно взлетает над партой — выше и плавнее чем у Драко, и уж тем более, легче, чем у Гарри. Она не знает, что нельзя выделяться. Разумеется, “быть как все” это не про тех, кто носит красно-золотое. «Если тебя замечают, значит, ты сделал что-то не так» — Это у него напоминалка? — сосед по парте кивает в сторону озадаченного Лонгботтома, который вертит в руках красный шарик, — Мне бы не помешала такая. Взгляд прослеживает безошибочно: как артефакт постепенно становится обычным стеклянным шариком в рука круглолицего гриффиндорца и его лицо озаряется — все таки вспомнил. Он переклоняется через свою парту и шепчет что-то Гарри, непременно опрокидывая чернильницу на так и не взлетевшее перо. «Вот! Сейчас он точно получит линейкой по рукам и строгий выговор при всем классе!» — взгляд Драко сужается в ожидании, но… Почему-то никто не обращает внимания, и профессор не стремится наказать неуклюжего ученика. Гарри кивает тому в ответ, они еще перешептываются о чем-то какое-то время, после чего Драко ловит на себе короткий взгляд Поттера-младшего, тот почему-то улыбается и напряженное пухлое лицо Лонгботтома будто бы тоже пытается растянуться в улыбке. «Сказал про меня какую-то гадость» — делает вывод Драко и возвращается к своему конспекту. Вроде ничего, но внутри почему-то обидно, что Гарри так легко согласился со сказанным. «Если он и относился ко мне, как к “нормальному” до школы, то теперь… На что я вообще надеялся?»

***

День тянулся неумолимо. Трансфигурация с МакГонагалл, после этого История магического мира и вот… Долгожданный вечер! Можно спуститься в большой зал, даже если есть не сильно хочется — удобный повод, чтобы обменяться сегодняшним конспектом по истории с Мораг. «Если вести себя достаточно тихо, стать незаметным, то никто не скажет ничего обидного» — но это не срабатывает, его замечают у выхода из подземелий — всего один лестничный пролет отделяет от мягкого света вестибюля. — Эй, Малфой! Он останавливается не сразу — делает вид, что не слышит. Шаг. Ещё. Потом кто‑то резко хватает за ворот мантии и дёргает назад так, что воздух выбивает из лёгких. — Чего крадешься? Уже задумал, как где-нибудь нашкодить? — хихикает высокий парень в перекошенном набекрень рейвенкловском галстуке. — Фуу! Ты что, правда его потрогал? — подхватывает второй, чуть ниже, с дерзкой ухмылкой. Драко замирает окончательно. Он умеет. Это тело знает, как стать неподвижным. — Слышал, он у Поттеров живёт, — говорит кто‑то за спиной. — Ага, — хмыкают. — как будто им на домашнего эльфа денег не хватило! Смех — короткий, неприятный, с придыханием. Такой, каким смеются, когда уверены, что его подхватят “свои”. Его разворачивают рывком. Не лицом — боком, так, что плечо врезается в каменную стену. Боль вспыхивает и тут же глохнет, уходит внутрь, туда, где ей привычно. Кто-то сзади наступает на край мантии, удерживая. Не давит — фиксирует. Проверяет, будет ли дёргаться. Драко не дёргается — это тоже навык. — Тихий какой, — усмехаются. — Воспитанный. Нравится такое твоим хозяевам? Ему в подбородок упираются костяшками пальцев, заставляя поднять голову. Он подчиняется сразу — слишком быстро, и от этого становится только хуже. — Видал я таких в Лютном переулке, — сбоку от двух рейвенкловцев стоит парень постарше, Драко несмело отмечает, что встречался с ним уже в общей комнате Слизерина. — Такие же “дрессированные”, как этот. Слово липнет, как грязь. Его произносят с ленивым знанием дела — не как оскорбление, а как классификацию. Драко не отвечает. Он знает: если сейчас открыть рот, голос выдаст дрожь. А дрожь — это приглашение. — Смотри, даже не дергается, — кто-то хмыкает ближе. — Удобный. Пальцы с подбородка исчезают, но почти сразу его толкают снова — уже в грудь. Не сильно. Проверочно. Он отшатывается ровно настолько, чтобы снова упереться спиной в камень. Камень холодный, надежный. Камень не делает хуже. — Скажи что-нибудь, — советуют почти доброжелательно. — Или тебе нельзя без разрешения? Так мы разрешаем! Внутри что-то сжимается — не страх, нет. Старое, знакомое ожидание следующего шага. Тело считает удары наперёд, как будто так будет проще. Высокий парень резко тянет его за запястье. Не сильно — ровно настолько, чтобы проверить, где граница. Боль простреливает ладонь, отдаётся в бинтах, ещё не до конца заживших после лакримарии. Драко едва слышно втягивает воздух. Не вскрикивает. Это, кажется, их разочаровывает. — Ага… — тянет кто-то разочарованно. — Даже не интересно. Запястье отпускают, но тут же цепляют снова — уже за край бинта. Грубые пальцы цепляются за ткань и дёргают вниз. Ненамного. Достаточно, чтобы кожа под повязкой отозвалась вспышкой — резкой, горячей, почти ослепляющей. Драко сжимает зубы. Это важно. Если закричать — станет хуже. Если попросить — станет дольше. — Гербология, что ли? — хмыкает второй. — Сам додумался или надоумил кто? Он чувствует, как по ладони снова расползается жжение, будто лакримария ещё там, под кожей, будто она никуда не делась и только ждала повода, чтобы напомнить о себе. Боль накрывает плотным колпаком, и в этом есть странное облегчение: когда болит тело, голове проще молчать. — Не сопротивляется, — говорит старший, тот самый слизеринец, — Нравится тебе такое, да? — Фу, — морщатся и смеются. — Так ты что, сам подставляешся? Ну и извращенец! Пальцы снова сжимают его ладонь — не резко, а методично, будто проверяют вещь на прочность. Бинт впивается в кожу, жжение вспыхивает ярче, плотнее, почти до звона в ушах. Драко дышит ровно. Он умеет. Он всегда умел. В этом есть порядок. Почти ритуал. Если боль здесь — значит, она не там. Не в груди, не под рёбрами, не в том месте, где скапливаются имена, даты и лица, которых он не должен помнить. Боль простая. Честная. Её можно переждать. — Даже не пищит, — разочарованно бросают. — Испорченный какой-то. — Может ну его? Есть хочется, — тянет рейвенкловец пониже, потирая квадратную челюсть. Хватка ослабевает не сразу. Его ещё раз толкают в стену — напоследок, чтобы осталось. Камень холодный, шершавый; Драко чувствует, как под мантией саднит плечо. Потом нога с края мантии убирается, шаги отдаляются, смех глохнет за поворотом. Он остаётся стоять. Ждёт ещё несколько секунд — считает про себя, как его учили. Потом аккуратно выпрямляется, поправляет ворот, разглаживает ткань, проверяя, не дрожат ли пальцы. Дрожат. Он прячет их в рукава. Идти в большой зал перехотелось окончательно. Вернуться в гостиную Слизерина — тоже не лучший выбор, закрыться в общежитии — неплохой вариант, если бы была уверенность, что там сейчас нет Блейза. Отвечать на его расспросы хочется в еще меньшей мере, чем есть ужин. Ноги сами несут Драко выше и выше лестницами, пролет за пролетом вплоть до третьего этажа. Широкая дверь в хлопьях вздувшейся от влаги краски — никто не приходит сюда просто так, особенно мальчишки, а значит, здесь можно остаться незамеченным. Относительно. Дверь скрипит под нажимом плеча и пропускает его внутрь. Мокрая плитка, зеркала с трещинами, запах плесени и соли. Здесь нет посторонних, только странная, слегка подкисшая тишина. Драко осторожно заходит внутрь, закрывает за собой дверь, прислоняется спиной к холодной стене. Выдыхает. — Ах, Драко! — раздаётся пронзительный голос из-за одной из треснутых зеркальных кабинок. — Милый Драко, неужели никто до сих пор тебе не сказал, что это женский туалет? Плакса Миртл появляется перед ним, полупрозрачная, с кривой улыбкой и тонкими влажными косичками по бокам лица, скользя над холодным полом. Она ненадолго так перед Драко, будто сама напрашивается на разговор. — Выглядишь еще более жалким, чем в прошлый раз! — счастливо констатирует она. Драко только пожимает плечами, медленно сползая по стенке и усаживаясь на пол, как будто впервые за день может расслабиться хоть немного. Присутствие Миртл — не самое плохое, что может быть. Ее комментарии и расспросы не такие едкие, как у живых “нормальных” детей, на самом деле, Драко даже благодарен ей за то, что она уже не помнит, как быть человеком. — Знаешь, что было бы весело? В ответ Драко только смотрит вопросительно. — Если ты вдруг решишь… Того. И станешь призраком, — глаза Миртл горят азартно и она облетает круг по периметру комнаты, будто радуясь собственной мысли, — ты можешь навсегда поселиться в этом туалете! Было так бы здорово! Драко только смотрит на неё несколько секунд. Дольше, чем обычно. Слова доходят не сразу — как будто им нужно время, чтобы рассосаться. — Это… — он подбирает слово, морщит лоб, — не звучит весело. Миртл зависает в воздухе, слегка покачиваясь. Азарт в её глазах не гаснет, но становится более капризным, обиженным. — Ой, — тянет она. — Все всегда так говорят. А потом всё равно умирают. Она фыркает и пролетает сквозь одну из кабинок, появляясь с другой стороны зеркала. — Ты бы привык! Сначала больно, потом холодно, а потом вообще — ничего не чувствуешь. Драко опускает взгляд на свои ладони. Бинт проступает белым пятном в полумраке, ткань уже чуть потемнела. Миртл медленно подплывает ближе и опускается почти на уровень его лица. Теперь она не кружит — просто висит, рассматривая. — Когда будешь готов — сразу поймёшь. Все понимают. Драко сглатывает. От этого “когда” становится не по себе. — Точно не сегодня, — говорит он, чуть резче, чем собирался. Потом тише: — Дай мне просто посидеть здесь. — Ну конечно, — Миртл улыбается криво, почти ласково. — Ты всегда сюда просто сидеть приходишь. С тем же лицом. Она наклоняет голову. — Они опять? Драко молчит. Это тоже ответ, которого достаточно, чтобы девочка-призрак отлетела к дальней раковине, довольная своей проницательностью. — Можешь сидеть сколько хочешь, Драко. Даже если заплачешь. Пауза. — И если все таки соберешься, я клянусь, что снова затоплю весь этаж! — она с плеском и хохотом проваливается в сливной бачок и ее голос звучит все дальше и дальше в сточных трубах, пока не замолкает вовсе. Драко прижимается затылком к стене и закрывает глаза. Тишина и блаженное одиночество. Вот так и вправду можно было бы провести остаток вечности. Глубокий вдох. Его мысли постепенно замедляются, уходят в ритм сердца. Тяжёлый день растворяется в тишине. В темноте начинают появляться случайные обрывки мыслей: уроки, Лем, Гарри, дом Поттеров… Но они уже не давят. Они просто проходят мимо, как тени. «Я должен быть благодарен за то, что мне позволили быть здесь» и «Это все временно, ничто не бывает навсегда» — мысли повторяются одна за другой, как мантра. Они звучат в голове по кругу до тех пор, пока чернота сна не выключает звук и присутствие до нуля.