Дурная кровь

      Драко просыпается резко, так, будто его выдернули из воды. Тело дёргается, дыхание сбивается. Несколько секунд он не понимает, где находится: вокруг темно, холодно, воздух влажный и пахнет камнем и застоявшейся водой. Где-то совсем близко капает — размеренно, слишком громко для ночи.       Он моргает, пытаясь сфокусироваться. Спина упирается не в матрас. Под ладонями — шершавый, ледяной пол.       Сознание догоняет резко, неприятным толчком.       Туалет.       Ночь.       Он не в подземельях!       Живот сжимается, как от удара. Первой приходит не мысль — страх. Чистый, мгновенный, до звона в ушах. Его нет в спальне. Его могут хватиться. Его могут наказать за нарушение порядка.       Драко резко садится, тут же замирая, прислушиваясь. Сердце колотится слишком громко, будто может выдать его уже здесь и сейчас. Он ждёт шагов, скрипа дверей, хриплого оклика Филча — но слышит только капли и далёкое эхо пустого замка.       «Хорошо, никого нет. Если бы здесь была Миртл, ее визг уже привлек бы внимание…» — Драко заставляет себя дышать медленно, неглубоко. Паника — роскошь, которой он не может себе позволить. Сейчас важно одно: вернуться в общежитие как можно скорее.       Мысли скачут, цепляясь за худшие варианты. Филч. Старосты на патруле. Случайный профессор, которому не спится. Любой из них — и объяснений не станут слушать. Слизеринец, пойманный ночью в коридоре — звучит как готовое обвинение.       «Интересно, в Хогвартсе секут за такое, или только оставляют без еды?» — он осторожно поднимается на ноги. Каждое движение кажется слишком громким. Мантия шуршит и Драко замирает, сжимая ткань в кулаке, ждёт. Ничего. Только капли.       Кое-как успокоив вылетающее сердце, он медленно подходит к выходу и приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы выглянуть в коридор. Темнота снаружи кажется гуще, чем внутри. Факелы почти погасли, замок дремлет — но он знает, что это обманчиво. Каждый поворот коридора — как бросок монеты. Каждая ниша кажется слишком пустой, слишком подходящей для того, чтобы из неё вышел кто-то лишний. Он ловит себя на том, что считает шаги и мысленно прокладывает маршрут — быстрее, короче, безопаснее.       Мысль одна, навязчивая, как удар пульса:       В общежитие. Сейчас. Без ошибок.       Коридоры пустые, но не мёртвые. Школа ночью живёт иначе: скрипы, далёкие шаги, недовольное кряхтение портретов, шорохи, которым не хочется давать имён. Всё это висит в воздухе, заставляя прислушиваться к каждому звуку.       Почти получилось!       Осталось свернуть за угол в вестибюле и спуститься на один уровень вниз, в подземелья — и всё. Драко спасён. Его не видели. Его не поймали. Утром никто не задаст вопросов.       Он идёт короткими перебежками, от тени к тени, считая шаги и заранее выдыхая там, где обычно никто не задерживается.       И тут —             свет.       Неяркий. Тёплый. Совершенно чужой для ночного времени.       Он льётся из вестибюля, из прорези тяжелой двери в Большой зал, разрывая темноту мягким жёлтым пятном. Драко останавливается прежде, чем успевает осознать это. Тело реагирует быстрее головы.       Он не собирался подслушивать. Это важно.       Он просто замирает — инстинкт.       Драко узнаёт Дамблдора почти сразу — даже не по голосу. По силуэту тени. Высокой, слегка склонённой вперёд, подсвеченной одиноким факелом у входа в Большой зал. Этой тени не нужно говорить, чтобы быть узнанной. Рядом мадам Помфри — можно узнать по резкости интонаций, по той тревожной, сдержанной строгости, которую невозможно спутать ни с чем другим. Ну и еще шорох плотно накрахмаленной ткани юбок и рукавов.       Третий голос — чужой.       Спокойный. Сухой. Чиновничий.       Так говорят взрослые, для которых последствия — это строки в отчётах.       Голоса становятся чуть разборчивее — не потому, что они говорят громче, а потому что Драко делает полшага ближе, почти не осознавая этого, но тут же жалеет, что вообще остановился.       Нельзя.       Нельзя слышать, как взрослые разговаривают. Ночью. Без свидетелей.       Это-почти-совершенно-точно-то-что-нельзя-слышать-Драко.       Он прижимается плечом к чернеющему тенью боку колонны, будто надеется слиться с ней, стать частью ансамбля. Сердце бьётся слишком громко, и первая мысль — что они услышат, что кто-то обернётся. Что Дамблдор, конечно же, знает. Он всегда знает. — Альбус, вы не можете делать вид, что этого не происходит, — говорит мадам Помфри. — Его состояние нестабильно.       Драко глотает. “Нестабильно” — значит плохо. — Пока что мы справляемся, — спокойно отвечает Дамблдор.       Справляемся с чем?       Драко тут же одёргивает себя. Не его дело. Вообще не его. Лучше бы он уже бежал. Лучше бы он не стоял здесь, как идиот. — Хогвартс не предназначен для подобного рода наблюдения, — продолжает Помфри. — Но госпиталь имени Святого Мунго располагает всем необходимым.       Драко невольно делает полшага назад — и замирает, когда ботинок едва не скользит по камню. Сердце подпрыгивает в горле. Он уверен: вот сейчас. Сейчас его услышат. Сейчас обернутся.       Но голос, от которого по спине пробегает холод, звучит ровно и бесстрастно: — Это невозможно.       Теперь Драко уверен, что это чужой взрослый, совсем точно не из Хогвартса. Почему-то кажется, что если этот мужчина повернёт голову — он увидит Драко сразу. Сквозь тень. Сквозь колонну. Сквозь все стены школы. — Министерство не даст разрешения, — ровно продолжает незнакомец. — И вы это знаете. Мы и так привлекли слишком много внимания, позволив ему быть здесь.       Короткая пауза. — Особенно с учётом обстоятельств его поступления. И факультета.       Эхо этих слов остаётся в камне.       Драко вздрагивает.       Формулировка понятна до скрипа зубов — так не говорят о хаффлпаффцах или гриффиндорцах.       “Позволив”.       “Обстоятельства”.       “Внимание”.       Он делает ещё шаг назад, стараясь дышать тише. Теперь он почти уверен, что разговор — о нём, именно поэтому становится по-настоящему страшно. — Мы уже пошли на серьёзный риск, — говорит Дамблдор тихо, но в этом тоне слышится твёрдость. — И, тем не менее, адаптация идёт лучше, чем можно было ожидать.       Драко чувствует, как внутри что-то сжимается. — Лучше — не значит безопасно, — резко отвечает Помфри. — Я не могу закрывать глаза на то, что вижу каждую неделю. Это ребёнок, Альбус. Не эксперимент. — Именно поэтому он здесь, — вмешивается мужчина. — Под вашим наблюдением. В контролируемой среде. — Контроль — не лечение, — устало говорит мадам Помфри.       Молчание затягивается. В нём слышно, как потрескивает факел. — Мы обсудим это позже, — наконец говорит Дамблдор. — Сейчас — не место. — Министерство будет настаивать, — отзывается третий. — Особенно если всплывут детали. И… обстоятельства.       Драко перестаёт дышать. — Ничего не всплывёт, — спокойно отвечает Дамблдор. — Пока мы следим за ситуацией.       Драко не дослушивает. В этом больше нет смысла. Говорили о нём. И этого достаточно. Он отступает ещё на шаг — и ещё, стараясь не смотреть назад, не задеть камень, не дать себе побежать. Он уходит почти на ощупь, скользя вдоль стены, считая удары сердца вместо шагов.       Только свернув за угол, он позволяет себе вдохнуть. Грудь сжимает так, будто под ребра засунули что-то тяжёлое и холодное.       «Позволив ему быть здесь… — Мы и так пошли на уступки…»       Значит, так.       Значит, он здесь — по чьей-то милости.       Временно.       Пока за ним наблюдают.       Драко сжимает рукава мантии в кулаках и идёт быстрее, почти бегом, не оглядываясь. Камень под ногами холодный, знакомый, лестница вниз — спасение. Туда, где тени гуще. Где его не ищут взглядом.       Кажется, что шаги эхом отдаются в голове, а не в коридоре. Он считает пролёты, хватается пальцами за перила, чтобы не оступиться, и только один раз всё-таки спотыкается — ловит себя за край ступени, сжимает зубы, чтобы не выдохнуть слишком громко.       Подземелья принимают его сразу — влажным холодом, тяжёлым воздухом, давящей тишиной. Здесь проще дышать.       Он проходит мимо каменных ниш, не оглядываясь, почти не замечая собственных отражений в отполированных плитах — будто боится, что увидит в них что-то лишнее. Что-то подтверждающее.       Вход в гостиную Слизерина — как последний барьер. Пароль слетает с губ хрипло, слишком быстро, но стена всё равно раздвигается. Драко проскальзывает внутрь и только там позволяет себе вдох.       Гостиная встречает его глухим зелёным светом и тишиной, в которой кто-то перелистывает страницу. — Ты где был? Тебя Мораг обыскалась. И кто-то еще спрашивал…       Голос медленный, будто одетый в маску безразличной вежливости.       Не староста и не старшекурсники — слава Мерлину! Всего лишь Гудлок. Драко оборачивается не сразу, будто даёт себе секунду прийти в норму, натянуть привычное выражение лица. — Заблудился, — бросает он, пожимая плечом. — Коридоры ночью все одинаковые.       Ложь звучит плоско даже для него самого, но Лем не улыбается и не прищуривается. Он сидит в кресле у стены, поджав одну ногу, книга раскрыта на коленях, но взгляд скользит мимо страниц и задерживается на Драко на долю секунды дольше, чем нужно. — Кто еще спрашивал? — настаивает Драко. — Дамблдор? Или… — Не помню, — он пожимает плечами легко и возвращается к книге. — Ладно, — бросает Драко и уже разворачивается к лестнице. — Малфой.       Он останавливается. Не потому что хочет — потому что имя прозвучало тихо и без привычной насмешки. — Чего? — он оборачивается нехотя. — Забини сказал, что один из его… Как там это… отчимов? Знал твоего отца. Ну, помнишь, ты говорил в лазарете.       Драко поджимает губы: «Началось. И этот туда же. Не стоило и надеяться, что он не как другие…» Он делает шаг ближе, стараясь скрыть, что нервничает от одного упоминания. — И что?       Гудлок только пожимает плечами и снова отрывается от своей книжки. — Ничего. Ты не говорил, что все так плохо. — Просто есть вещи, о которых не говорят, — Драко прикусывает губу, стараясь не показать, что сердце колотится быстрее. — Плохо? Ага… можно сказать и так. — Он делает шаг, чуть приглушая голос, будто боится, что даже шёпот слишком громкий.       Гудлок только слегка кивает, чуть прищуриваясь, будто пытается разглядеть Драко в полумраке. Почему в его кивке нет насмешки или агрессии? «Если он не смеется и не угрожает, значит, приберег это на будущее, чтобы ударить больнее» — уверен Драко, сердце заходится паникой и он садится в ближайшее кресло, чтобы не выдать страх. — Ты можешь ничего не говорить, — продолжает однокурсник после короткой паузы, — или говорить, если захочешь. Какая уже разница?       Драко коротко усмехается — звук выходит сухой и ломкий, совсем не похожий на смех. — Всегда есть разница, — он откидывается в кресле, закидывает ногу на ногу, нарочито расслабленно. Жест выученный, защитный. Таким он выглядит в Большом зале, таким — перед преподавателями. Таким — когда нельзя дать понять, что внутри всё дрожит.       Лем молчит. Не лезет. Не уточняет. Это задевает, не больно, но странно. — Ты тоже слизеринец, — говорит Драко. — Ты знаешь, как это работает. — Может и знаю, но честно говоря, как-то все равно. — Да тебе всегда на всё “всё равно”! — раздражённо бросает Драко, но слышит, как слова вылетают слабее, чем хотелось бы. Сердце всё равно колотится, а внутри — странная пустота.       Лем не отвечает сразу. Книга так и остаётся раскрытой, но он больше не делает вид, что читает и поднимает взгляд. В нём нет обиды. Есть усталость — странная для их возраста. — Забудь, — наконец выдыхает Драко, утыкаясь локтями в колени, — ты, это… Чего сидишь тут так поздно? — смотреть на одноклассника становится стыдно и Драко привычно разглядывает носки своих ботинок. — Дополнительные занятия, — он пальцем постукивает себя по виску, — у меня память короткая, помнишь же? И я пропустил несколько практических по Зельям, пока лежал в лазарете, так что…       Его голос ровный, но в нём слышится лёгкая усталость, как будто он говорил это тысячу раз раньше. Драко чуть приподнимает взгляд, всё ещё краснея. — Хм… — он делает вид, что думает, хотя на самом деле просто пытается найти что-то, чтобы сказать, что не прозвучало бы глупо. — А… ясно.       Снова тишина. В гостиной слышно, как кто‑то кашляет в спальнях, огонь в камине тихо потрескивает. Всё как обычно. И всё — совсем не так. — И ты что, будешь сидеть здесь один всю ночь? — Сейчас-то я не один, Малфой, — Гудлок слегка улыбается, почти незаметно, но взгляд остаётся спокойным. — Постой. Не зови меня “Малфой”, — межуется он, — пока не собираешься столкнуть с лестницы или облить красильным зельем, называй меня Драко. — Договорились, — Гудлок кивает, не расспрашивая. Может, ему и правда все равно?       Драко встает с кресла и снова подходит к двери, ведущей к спальням мальчиков, но Гудлок за спиной резко спохватывается: — О! Я вспомнил! — Что еще? — Вспомнил, кто тебя искал, после МакДугал. Тот очкарик из гриффов, Поттер, вроде?