Дурная кровь

      Тепло.       Так тепло и темно, влажно и чёрно под веками. Глухо в ушах. И в голове. И в сердце. Что нужно сделать, чтобы чувствовать это всегда? Может, у Гудлока в сумке есть больше этого “яда”? Хорошо, если получится достать больше… — …какого милого он сожрал?! — чернота под веками дрожит.       Нет, не совсем чернота, это плечи Драко трясут настойчиво чьи-то руки.       Чужой голос слишком громкий: «Пусть он заткнется, ПОЖАЛУЙСТА…» — Он жаловался на бессонницу и я дал ему ЗСБС, — Драко уверен, что Гудлок пожимает плечами сейчас. — Зэ-эсбэ-эс… — рот просыпается раньше глаз и опережает мозг, растягивается в неосознанной блаженной улыбке. — Ну и конченые первокурсники в этом году! — руки трясут плечи Драко настойчивее. — Просыпайся давай, или я скажу директору, что ты обдолбался!       Глаза разлипаются неохотно, не столько от угрозы, сколько от сотрясения тела — механически. Лицо старшеклассника считывается не сразу: сперва мозг даже не понимает, что за мясистое пятно с прилизанный мочалкой сверху, нависает перед глазами. Только пару смаргиваний спустя взгляд Драко обретает осмысленность. — …староста, — выдыхает Драко наконец, фокусируясь. — Староста факультета, — с нажимом поправляет тот. — Эдриан Роук.       Имя оседает в голове вязко, как вата. Пятикурсник Роук. Высокий, угловатый, с аккуратно зачёсанными назад волосами и лицом, которое ничего не выражает, кроме желания выслужиться перед старшими. Всегда такой весь из себя «Я — не как они. Самый правильный из “нормальных” и вообще, по ошибке попал в Слизерин». — Зелье разрешённое. Домашней варки, но чистое. У меня есть заключение комиссии, если хочешь, — тон Лема такой будничный и безразличный, будто он и не собирается предъявлять никакие заключения.       Роук молчит пару секунд. Эти секунды тянутся хуже любого крика. Потом он коротко кивает. — Отлично. Тогда объясни мне, почему после него Малфой не в состоянии встать с кровати в середине учебного дня?! — Потому что он не ел, — пожимает плечами Лем.       Роук переводит взгляд обратно на Драко. — Ты в курсе, что тебя вызывают? — спрашивает он с нажимом.       Тепло начинает отступать. Не резко — по краям. — Кто… — слово даётся с трудом. — После того, о чем болтает вся школа? Я блять даже не знаю, может быть, Мерлин?! — отвечает Роук.       Вот теперь холод доходит до позвоночника. — Дамблдор, да?       Имя вываливается тяжело, с глухим стуком, будто его можно было не произносить — и тогда всё это не началось бы. Роук криво усмехается, почти с облегчением: наконец-то первокурсник говорит сам.       Драко сглатывает. Горло сухое, будто он и правда пил яд, а не зелье сна. Матрас под спиной внезапно кажется слишком мягким, почти предательским — как будто удерживает, не даёт собраться, встать, выглядеть хоть сколько-нибудь достойно. — Встать можешь? — Роук бросает это не заботливо, а проверочно. — Или мне тебя так и нести, чтобы потом отчитываться за то, что ты залился без разрешения мадам Помфри?       Драко садится. Мир ведёт себя некорректно: потолок чуть съезжает в сторону, тело кажется чужим, тяжелым, как после долгой болезни.       Гудлок шумно выдыхает через нос. Не смех — скорее раздражение. — Он дойдёт сам, если ты перестанешь на него орать, — говорит он ровно. — Эффект уже спадает.       Роук бросает на него короткий взгляд — оценивающий, с примесью подозрения, но спорить не начинает. Вместо этого снова смотрит на Драко. — Пять минут, Малфой. Приведи себя в божеский вид, — бросает он через плечо. Слова липнут к внутренней стороне черепа.       Староста разворачивается и идёт к выходу, уже не сомневаясь, что за ним последуют.       Драко закрывает еще глаза на секунду. Но тепло уже окончательно уходит, оставляя после себя пустоту и тяжесть в груди. Он медленно садится, опираясь руками о кровать. — Гудлок… — тихо. — А? — Я говорил что-нибудь… Стыдное или еще что? Ну, знаешь, прежде чем…       Лем не отвечает сразу.       Он сидит на краю своей кровати, сгорбившись чуть больше обычного, крутит напоминалку — та снова начинает наливаться цветом, не ярко, а вязко, как если бы красный поднимался со дна. Он смотрит не на Драко, а куда-то вбок, в щель между шкафом и стеной. — Нет, — говорит он наконец. Коротко. Почти сухо.       Драко выдыхает, сам не замечая, что задерживал воздух. — Ты уснул почти сразу, — добавляет после паузы. — Сказал что-то невнятное, но я не запомнил.       Напоминалка в руках Гудлока гаснет до бледно-розового и снова становится прозрачной. — Хорошо. — Драко проводит ладонью по лицу, ощущая, как к коже возвращается холод, как реальность снова становится колкой и неприятно чёткой. Потом заставляет себя подняться, нащупывает мантию. — Спасибо, — говорит он глухо.       Лем хмыкает, уже привычно, без улыбки. — Не за что, — отвечает он. — Иди. Пока Роук не решил, что ты специально тянешь время.

***

      Коридор толкает Драко все глубже, каждый шаг будто тянет его к катастрофе. На плечах ощущается тяжесть мантии, в голове ватный шум — остатки зелья сна без сновидений ещё колышут мысли, но сознание отчётливо цепляется за каждое движение, как за спасательный канат. В памяти всплывает маленький клочок бумаги, который Роук вручил ему на ходу — одноразовая самосгораемая записка с паролем, едва различимым под светом факела. — Лимонные трюфели, — Драко шепчет пароль, аккуратно проговаривая каждую слоговую паузу: слово распадается на части, как будто пытается растянуть время.       Скульптура изображающая трех сплетенных гаргулий съезжает в сторону и грубое полотно двери за ней щёлкает и открывается.       Внутри кабинет кажется огромным и одновременно давящим. Высокие окна почти до потолка, за ними свет мягко рассеивает туманящийся вечер. Стены увешаны портретами предыдущих руководителей и каких-то, наверное, научных деятелей, на полках — странные артефакты, каждый словно готов ожить и ткнуть пальцем в подсознание.       Драко замирает у порога. Внутри всё кипит: остатки зелья будто приглушили страх, но мысли о наказании, исключении, о том, что его вернут “куда положено”, скачут в голове и толкают каждое движение. — А, Малфой, — голос Дамблдора звучит мягко, почти приглушённо, но с такой точностью, что Драко ощущает каждый акцент. — Всего минутку, пожалуйста, мы почти закончили.       Драко послушно встает у стены, не смеет поднять взгляд, когда Дамблдор возвращается к разговору с кем-то, сидящим в скрипучем кресле у массивного книжного шкафа. Он ощущает себя слишком маленьким на фоне громоздкого убранства кабинета, но вся его концентрация направлена на дыхание и движение: не вдохнуть слишком шумно, не пошевелиться лишний раз. Каждый звук, каждый шорох — потенциальный сигнал, что сейчас начнётся суд. — Вы сказали Малфой? — голос, низкий и холодный, пронзает пространство. Драко напрягается, пытаясь вспомнить, где он уже слышал его. Сидящий в кресле мужчина не поднимает глаз от бумаги, но уголки губ едва дрогнули. — В Хогвартсе слишком много шума вокруг одного ребёнка. — О, Август, вам ли не знать, как сложно может проходить адаптация такого сложного мальчика в коллективе, — Дамблдор прихлебывает из своей чашки и шелестит оберткой конфеты. — Мистер Малфой, Драко, составьте нам компанию. Нет нужды подпирать двери.       Драко подходит ближе несмело. Мистер Август, сидя в кресле, наконец смеряет его взглядом. Его глаза холодны и точны, как лезвия, но голос остаётся ровным: — Я понимаю заботу, господин директор. Но дисциплина и контроль — не менее важны, чем эмпатия.       Каждая клетка в теле Драко настораживается. Остатки зелья сна ещё раскачивают сознание, но присутствие чужого взрослого в комнате отрезвляет мгновенно. Кажется, он видел его раньше… Может это тот, что был тогда в ночном вестибюле? — Раз уж ты здесь, Малфой, — продолжает незнакомец, слегка наклоняясь вперёд. — Я хочу услышать объяснения по поводу вчерашнего инцидента. Было ли это проявлением твоей дурной крови, которое требует немедленного вмешательства Министерства?       Дамблдор делает лёгкий жест рукой, смягчая тон: — Драко действовал импульсивно, да, но причина его поступка важнее, чем последствия. Мы должны учитывать ситуацию целиком, а не только шум, который она вызвала.       Мистер Август чуть приподнимается в кресле, отставляя бумаги в сторону, и его взгляд скользит по Драко как холодное лезвие: — Причина очевидна. Происхождение.       Драко невольно поднимает взгляд, и на мгновение останавливается на лице мистера Августа. Почти черные глаза холодно изучают его, как препарат под стеклом. Прямой силуэт в кресле кажется непоколебимым, будто его высекли из бетонной стены. — Я не удивлён твоему поведению. — От его снисходительного тона хочется скрипнуть зубами. — Ситуации вроде этой всегда являются следствием неудачного происхождения. Было бы несправедливо заявить, что это твоя вина, разумеется нет, — во всем виноваты непутевые родители, от которых ты унаследовал эту… склонность.       Драко ощущает, как внутри поднимается что-то вроде сопротивления, вспышка злости, которую трудно сдержать. Он ловит себя на том, что пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, а взгляд цепляется за холодную строгость мистера Августа. — Если твои опекуны и школа и впредь не будут справляться с твоими наклонностями, уже Министерство будет решать, как сделать тебя безопасным для общества.       Слова повисают в воздухе тяжёлым грузом. Драко на секунду теряет дыхание — не от страха даже, а от унизительной ясности формулировки. Сделать безопасным. Не помочь. Не понять. “Исправить”. — Я не опасен, — вырывается у него прежде, чем он успевает себя остановить. Голос звучит резче, чем он ожидал. Он поднимает голову окончательно, больше не прячась. — Я… Не хотел…       Взрослый смотрит на него без удивления, словно разговор идёт не о судьбе ребёнка, а о корректировке отчёта. — Именно так всегда и говорят, — отвечает он спокойно. — До тех пор, пока не становится поздно.       Дамблдор медленно ставит чашку на стол. Звук выходит слишком громким для такой тишины. — Все дети спорят и дерутся, кто-то явно, кто-то на другом уровне, незаметном для нас, мистер Гудлок, — Дамблдор переводит взгляд с Драко на незнакомца.       “Мистер Гудлок” — это совпадение, или…? — Ребёнок — это потенциальная угроза, если не вести его строго, — отвечает Август, не отводя взгляда от Драко. — Только контроль и неуклонное соблюдение предписаний могут не дать этой угрозе повлиять на общество.       Названный “мистером Гудлоком” встает со своего кресла, упаковывая документы в тонкий портфель. Драко уже не стесняется, пялится бесстыдно — черта за чертой все становится на свои места: карие глаза, почти неподвижные, будто наученные смотреть в нужную точку без единой дрожи; черные волосы; тонкий рот на слишком узкой челюсти… Но главное — полная, кромешная безэмоциональнсть выражения лица. Как будто даже его собственные слова не имеют для него значения.       «Это почти-совершенно-точно то, как будет выглядеть Лем через двадцать-тридцать лет,» — от осознания можно сойти с ума. Хотя, наверное, Драко уже и так сошел, так что ему ничего не грозит. Отец Лема Гудлока, — Август Гудлок, — в форме министерского служащего, с соответствующим корешком нашейного бейджа чуть выпирающим из нагрудного кармана, — и теперь его имя становится не просто знакомым. Оно приобретает значение с угрожающей силой. — Будьте уверены, Август, мальчик не перейдет черту дозволенного, — усмехается Дамблдор, приглаживая бороду одной рукой, — Разве что подойдет к ней максимально близко, но за такое ведь не наказывают?       Гудлок не меняется в лице, но что-то вокруг него все равно выдает раздражение. — Малфой это всегда Малфой, профессор. — Он окончательно поправляет на себе форму. — Не задержитесь на подольше? Уверен, Гудлок-младший был бы рад встретиться с вами ненадолго. — Я здесь не для светских визитов, — сухо отвечает Август, слегка наклоняясь, — А насчет Малфоя — я знаю, что мы еще вернемся к этому разговору, но, буду надеяться, что вы не вынудите комитет принимать жесткие решения.       «Я тихий. Я послушный. Удобный. Я знаю, как нужно себя вести, когда говорить и когда молчать… Почему тогда “Малфой всегда Малфой”?!» — дрожь бьет изнутри, подкрадываясь противным уколом в горло. — Мистер Гудлок… Сэр! — Драко не смеет поднять взгляд в лицо взрослого, только пялится на его остроносые туфли, — Это больше не повторится… Я стану лучше!       Драко чувствует, как горло сжимается, дыхание становится прерывистым. Каждое слово звучит как приговор, но не к телесному наказанию — к измерению, к учёту, к тому, что он на виду у взрослых, которые могут решить его судьбу одним жестом. — Я… постараюсь, — выдыхает он, стараясь вложить в голос честность. — Правда… — Ну-ну, мальчик, — Дамблдор любезно похлопывает его по спине.       Драко выдыхает, но этот выдох не приносит облегчения.       Холодный ритм шагов мистера Гудлока, который постепенно удаляется к двери, и дверь закрывается мягко, почти бесшумно. Щёлк — и давление в комнате меняется, но не исчезает.       Дамблдор задерживает ладонь на спине Драко чуть дольше, чем нужно, потом отступает. — Видишь ли, — говорит он легко, словно речь идёт о школьном пустяке, — взрослые очень любят слово “потенциал”. Особенно когда речь идет о представителях древних родов. Твоему потенциалу нужно время, чтобы общество перестало видеть в нем дурной знак.       Драко не отвечает. Он всё ещё смотрит в пол. В ушах звенит тишина — та, что остаётся после угроз, замаскированных под заботу. — Ты не наказан, — продолжает директор. — Но я должен занести этот случай в твое личное дело на будущее. — Почему нет? Я думал… — голос Драко срывается, он замолкает сам, будто испугался продолжить мысль вслух.       Дамблдор мягко вздыхает, как человек, которому приходится объяснять очевидное. — Даже молочные котята кусаются и царапаются, — продолжает он спокойно, слегка наклонившись к Драко. — Но это не значит, что их нужно топить еще до того, как они научатся ловить мышей.       Драко чуть сглатывает, не поднимая глаз. Чувство облегчения приходит с опозданием: это не конец, но и не начало обвинения. Просто… очередная отметка в Контрактационной Карточке.       «Интересно, Дамблдор запишет это как нападение, агрессивное поведение или “наследственность”?» — Я не… — он запинается, сжимает пальцы в кулаки. — Я не хотел… — Я знаю, — мягко перебивает директор. — И мистер Гудлок это тоже знает.       Пауза. — Но намерения — вещь хрупкая.       Он подходит ближе, но не вторгается — держит дистанцию ровно такую, чтобы казаться тактичным. — Ты из семьи, о которой принято помнить, — продолжает он. — А значит, каждый твой шаг будет читаться заметнее и громче, чем шаги других. Это… цена происхождения.       Тишина снова наваливается. Где-то тикают часы. Драко чувствует, как горит лицо — от стыда, от бессилия, от того, что ему не дают даже нормально провиниться. — Запись в личном деле, — подытоживает Дамблдор, — это не клеймо. Это напоминание. Для нас и для тебя.       «…И для того, кто будет моим следующим владельцем» — мысль горячая и злая, заставляет взгляд упереться взглядом в стык плит на полу.       Драко ощущает, как взгляд Дамблдора фиксируется на нём, мягкий, но неотступный. В этом взгляде нет осуждения, но есть требование: осознать, принять и действовать. И в какой-то странной мере это страшнее любого наказания.       Драко кланяется — автоматически, правильно — и выходит. И только закрыв за собой дверь, понимает: да, это было унизительно. И да, отразится на отношении к нему Министерства. Может даже повлияет на будущее.       Но не сейчас?       Сейчас Хогвартс стоит на месте — выстраивается вокруг Драко коридорами, дверями и колоннами. Где-то вдалеке звучит топотом и голосами учеников. Где-то за стеклами — шумом ветра.       «Меня не выгнали?»       Ноги не могут устоять на месте и несут его вниз по лестнице так быстро, будто на подошвы наложили раскаляющие чары.       «Меня не выгнали!»       Сердце колотится, но чувство облегчения странно острое — как будто с него сняли тяжёлый камень. Шум коридоров — голоса, шаги, отголоски смеха — кажется, впитывается в него, обволакивает теплом.       Он останавливается у входа в Большой Зал, ловит дыхание, оглядывается: вокруг всё привычно, ученики уже толпятся у своих столов — ужин в самом разгаре. Ноги Драко становятся вдруг непослушными, когда он заходит в зал. Почему-то никто не смотрит на него — не дольше, чем всегда. Даже привычные смешки и ожидаемые комментарии звучат тише обычного.       Первым делом взгляд выискивает сидящую особняком команду Слизерина по квиддичу — не сесть рядом. Даже взглядом не пересечься с Чейзом.       Выполнено — галочка.       Следующее в списке, осмотреть зал на наличие Поттера и его благородной свиты.       Легко.       Гарри не смотрит на Драко сегодня, будто бы показательно. Гермиона шепчет ему что-то особенно рьяно. Уизли — недоволен. Ничего нового.       Можно приниматься за еду. То ли всему виной нервное истощение, то ли зелье Лема, но сегодня Драко действительно не хотел бы пропускать ужин. — Ты где был? — Забини перекидывается корпусом через стол и получает неодобрительное шиканье от Милли. — Я уж думал эти головорезы тебя где-нибудь того… Пришили!       Он правда считает это остроумным? — Очень смешно, — сухо отвечает Драко, усаживаясь и подтягивая к себе тарелку       Забини хмыкает, разглядывая его внимательнее, чем хотелось бы. — Дамблдор? — тихо, без насмешки, спрашивает Миллисента, не глядя на него.       Драко на секунду замирает. Потом пожимает плечами. — Дамблдор.       Этого достаточно. Милли кивает и больше не лезет. Забини, к его чести, тоже молчит — но взгляд у него цепкий.       Разумеется, одноклассникам совсем не обязательно знать, что там был не только Дамблдор, но и человек из Министерства. Это можно обсудить разве что с Лемом. Может, прогулять завтра Зелья и расспросить его о том, какого лешего Шляпа зачислила сынка праведного чиновника на факультет изгоев?       Нет. Прогуливать сейчас, наверное, не в интересах Драко… Приходится затолкать любопытство куда поглубже и жевать печеную картошку.