Дурная кровь

      Хогвартс наваливается всем весом, одним рывком. Будто лета и не бывало: как если бы Драко не праздновал впервые в жизни свой день рождения, ему не дарили зачем-то метлу и писем он словно не получал.       Нет, письма-то конечно были: витиевато написанное и обогащённое пожеланиями и эпитетами от Забини. И скромно уточняющее, точно ли оно отправлено в правильную дату, от Гудлока. Честно, Драко и сам не уверен, что это был тот самый день.       А еще в тот день Поттер-младший будто бы невзначай сунул ему в качестве подарка пузырек с крайне плохо сваренным противошрамовым зельем. Он тогда еще так неловко указал на след от лакримарии на ладони Драко, хотя ему с его разбитой совсем недавно скулой, это зелье пригодилось бы гораздо больше.       После этого словно и не бывало двух недель затяжных гроз. И не было дня рождения Мальчика-Который-Выжил, вечеринку в честь которого посетило все семейство Уизли и еще половина гриффиндорцев-одногруппников Поттера.       Вечером по прибытию в Хогвартс — Большой зал. Шум. Смех. Аплодисменты, когда Поттер проходит к гриффиндорскому столу. Он не смотрит в сторону слизеринцев, но это почему-то больше не злит, — было бы хуже, если бы он все таки посмотрел.       Забини привычном жестом указывает на свободное место возле себя, приглашая Драко присесть рядом. И тот, конечно же, не отказывается. Даже честно старается слушать его сумбурные рассказы о каникулах, проведенных в Италии с матерью и ее новым мужем.       С другой стороны от Драко место занимает Мораг — с гордостью сообщает, что она овладела самописными чарами этим летом, так что ее конспекты больше не будут такими сбивчивыми и она совсем не против поделиться ими с Драко, если понадобится.       Краем глаза Драко отмечает, что Морфолк не сидит со своей привычной компанией игроков в квиддич. — Его отстранили от игры в этом году. Ходят слухи, что из-за плохой успеваемости, — шепчет Блейз, едва ли скрывая собственное ликование, — но я думаю, его ребра плохо срослись за лето.       Драко посматривает с опаской в сторону противоположного конца стола. — Я не так сильно его ударил, — хмыкает он, едва ли принимаясь за еду. — Не скромничай, — отмахивается МакДугал, — я была в соседнем купе, и можешь мне поверить, хлопок Филипендо обычно не звучит настолько… громко.       Драко не отвечает. Он машинально кивает, чувствует это кожей: Хогвартс уже начал перерабатывать лето в легенду. Сглаживать углы. Подправлять то, что было слишком настоящим.       Шум в зале накатывает волнами. Кто-то смеётся слишком громко, кто-то обсуждает будущее расписание, кто-то уже спорит о квиддиче, будто лето ничего не изменило.       За столом смеются. Драко ловит себя на том, что смеётся вместе с ними — негромко, но по-настоящему. И это ощущение странное. Не чужое, просто непривычное.       Музыка стихает. Дамблдор встаёт. Речь — как всегда, наполнена драматическими паузами и иносказаниями, в которых тонут мысли. Драко слушает вполуха, отмечая знакомые слова: единство, испытания, год, который многое покажет. Речь мало чем отличается от прощальной в прошлом году.       Когда аплодисменты снова накрывают зал, Драко чувствует взгляд. Не прожигающий — осторожный. Он не смотрит сразу, даёт себе время. Потом — всё-таки.       Поттер смотрит. Не в лоб — чуть в сторону, будто проверяет, здесь ли он вообще. Их взгляды пересекаются на долю секунды.       Никакого жеста.       Никакого знака.       Поттер отворачивается первым.       Драко моргает — один раз, второй — и только тогда понимает, что всё это время держал плечи слишком высоко, будто готовился к удару. Он медленно выдыхает и позволяет им опуститься.       «Конечно,» — думает он. «Ничего другого и не должно было быть.»       Зал постепенно возвращается к обычному шуму: скрип лавок, звон посуды, чьи-то смешки, слишком громкие для первого вечера. Хогвартс втягивает их обратно в себя, без переходов и пощады. — Ты видел? — шепчет Мораг, наклоняясь к нему. — Профессор Гриндлмор выглядит так, будто уже устала от этого года. — Она всегда так выглядит, — автоматически отвечает Драко.       И тут же ловит себя на том, что не смотрит больше в сторону гриффиндорского стола. Не потому что нельзя. Потому что — не нужно.       Они поднимаются вместе с остальными слизеринцами, вливаются в общий поток. В дверях образуется привычная давка, чьи-то локти, чьи-то раздражённые вздохи. Кто-то наступает Драко на ногу — он даже не огрызается. Слишком много внутри уже занято.       В коридоре прохладно. Факелы отбрасывают длинные тени, и на секунду Драко кажется, что одна из них слишком похожа на Поттера — та же прямая спина, тот же упрямый наклон головы. Он останавливается. Присматривается.       Нет. Просто игра света. — Ты сегодня странный, — замечает Блейз, не оборачиваясь. — Это заразно? — Нет, — отвечает Драко. — Если не будешь липнуть, пройдет мимо.       Они доходят до подземелий. Холод становится плотнее, знакомее. Камень здесь всегда давил одинаково — как напоминание о месте.       Перед входом в гостиную Драко задерживается на полшага. Не из-за пароля — из-за внезапной, нелепой мысли: если он сейчас обернётся…       Он не оборачивается.       Гостиная встречает зелёным светом и тихим гулом разговоров. Всё на своих местах. Всё правильно.       И всё же, уже ложась позже в кровать, глядя в потолок, Драко ловит себя на странном выводе, от которого никуда не деться:       Поттер посмотрел — не потому что должен был.       И отвернулся — не потому что ему было всё равно.       А значит, это лето не закончилось. Оно просто стало тем, что теперь существует между строк.

***

      Туалет Плаксы Миртл оказывается ровно тем, что нужно: местом, куда никто не приходит по своей воле.       Сюда не идут за утешением. Сюда не идут за тишиной. Сюда приходят, когда нужно перестать существовать хотя бы на десять минут.       Кто эти абстрактные “они” Драко не знает, ведь до сих пор ему не приходилось ни с кем пересекаться здесь. А значит, здесь можно скрыться от надоедливого внимания и никто не зайдет, даже девчонки избегают этого туалета.       Драко сидит на подоконнике, поджав ноги, и смотрит, как вода из-под крана медленно размывает чернила на пергаменте. Осушающее заклинание срывается — он произнёс его слишком резко, слишком зло, — и теперь домашка по зельям превращается в серо-синее месиво. Его это даже не бесит. — Ты снова все портишь, — пищит Миртл из своей кабинки. — Обычно ты делаешь это аккуратнее. — Заткнись, — без силы отвечает Драко. — Я бы заткнулась, — обиженно вздыхает она, — если бы ты не приходил сюда так часто.       Он не реагирует. Сжимает мокрый пергамент сильнее, чем нужно. Вода капает на пол. — Раньше ты плакал, — продолжает Миртл с противной, слишком наблюдательной интонацией. — Мне это нравилось больше, чем то, какой ты сейчас. — Ты ничего не знаешь.       Слёзы — это шумно. Это требует выхода. Драко больше не нужно этого, — нужна только тишина и хотя бы час одиночества перед отбоем. Сесть на холодный подоконник, спрятать палочку в рукав, положить свитки на колени и позволить воде с потолка капать — равномерно, бесконечно. Здесь можно не быть ни слизеринцем, ни Малфоем, ни “тем самым”. — Я занят, — говорит Драко, не поднимая головы.       Он переворачивает страницу. Чернила расплываются — капля упала слишком близко. Чёрт. — Ты знаешь, — продолжает Миртл с той особой интонацией, которая означает “я знаю слишком много”, — что если долго притворяться пустым местом, кто-нибудь обязательно попытается пройти сквозь тебя. — Замолчи, — отмахивается Драко.       Дверь скрипит.       Звук слишком реальный, слишком живой, чтобы быть галлюцинацией. Драко замирает. Сердце ухает вниз — знакомо, неприятно. — Чёрт, — раздаётся голос. — Я… э-э… простите.       Драко замирает слишком поздно. — …прекрасно, — говорит знакомый голос, и в нём нет ни удивления, ни злости. Только усталость. — Конечно, кто же еще, если не ты…       Миртл радостно взвизгивает. — О, Гарри Поттер! — она выплывает из кабинки, сияя. — Ты пришёл ко мне? Как мило!       Драко медленно сползает с подоконника. Мокрая домашка шлёпается ему на ботинок.       Поттер переводит взгляд на пергамент. Потом — на его руку. Потом — на лицо. Тишина обрывается слишком резко. Поттер не смотрит на Миртл. Он смотрит на Драко. Внимательно. Слишком.       Плакса Миртл хихикает. — Миртл, — говорит наконец Поттер, — может, тебе стоит… э-э… — Нет, — она обиженно надувается. — Я здесь живу. В отличие от некоторых. — Поттер, — говорит он тихо. — Уйди. Сейчас.       Тот медлит. Секунду. Две. — Еще чего! — он показательно усаживается у противоположной стены.       Драко садится обратно на подоконник. Смотрит на мокрый пергамент. Туалет Миртл больше не кажется безопасным. Девочка-призрак восторженно взвизгивает. — Я не знал, что здесь кто-то есть. — Бурчит Гарри и роется в своей сумке, раскладывая вокруг себя несколько пергаментов.       Драко резко вскидывает голову. — Он часто сюда приходит! — сообщает Миртл, — раньше Драко плакал так сладко, что я и сама… — Закрой. Рот. — Почему? — искренне удивляется она. — Разве это секрет?       Гарри смотрит на Драко уже иначе. Не настороженно — внимательнее. Слишком внимательно. — Ты… — он делает шаг вперёд и останавливается, будто спохватившись. — Ты мог просто...       Просто что? Подойти к гриффиндорскому столу за обедом и сообщить, что кто-то снова исписал его учебник словами «Пожирательское отродье» и «Катись в Азкабан!»? — Мне не нужно, — бросает Драко.       Тишина.       Капля воды падает на камень. Громко.       Гарри медленно выдыхает. Он больше не смотрит на Драко и роется в своей сумке, выуживая учебник и еще несколько свертков пергамента. На какое-то время воцаряется тишина. Он будто намеренно пытается не смотреть на Драко и не издавать звуков, но выходит у него плохо — он то и дело чертыхается и чиркает что-то в своих записях. — Ты уже сдал эссе по гербологии?       Драко фыркает тихо, почти неслышно. — Это новый гриффиндорский способ начать разговор? — щетинится Драко. — Я сдал черновик, — Поттер раздражённо листает пергаменты. — Спраут вернула с пометками. Сказала, что это “описание растения, а не анализ”. Что бы это ни значило. — Значит, ты написал ерунду, — Драко пожимает плечом. — Спасибо, — сухо. — Очень помогло.       Он замолкает, потом, явно через силу: — Дай списать.       Драко наконец оборачивается. Смотрит внимательно, оценивающе. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Поттер поднимает пергамент, исписанный наполовину. — Я застрял на разделе про магическую адаптацию корней. У меня всё превращается в пересказ учебника. — Потому что ты и пишешь по учебнику, — Драко хмыкает. — Спраут это терпеть не может. — А ты, значит, нет? — Я пишу с практики. Теплица номер три, южный ряд. Там почва другая, — он говорит это почти машинально. Потом спохватывается: — Но это не значит, что я дам тебе списывать. — Я не прошу копировать слово в слово! — И поэтому Грэйнджер не дала списать?       Поттер вздыхает, трет переносицу. — Ладно. Я прошу… посмотреть структуру. Как ты это выстроил. — Это всё ещё списывание. — Это всё ещё лучше, чем ноль баллов. — Поттер фыркает, сам того не планируя. Тут же замолкает, будто поймал себя за чем-то лишним.       Шорох страниц. Пауза снова тянется. Вода капает. Миртл молчит — подозрительно. — Ты всегда сюда приходишь делать домашку? — спрашивает Гарри, будто между прочим.       Драко медленно выдыхает. — Ты сегодня решил задавать глупые вопросы?       Теперь Поттер всё-таки смотрит. Не прямо — сбоку, через отражение в мутном зеркале. — Я сегодня решил не делать вид, что ничего не замечаю, — спокойно. — Это иногда выходит боком. — Тебе — может быть, — Драко собирает мокрые свитки в неровную стопку.       Миртл не выдерживает: — О, вы такие зануды. Раньше тут хотя бы кричали. Или рыдали. Или пытались убиться. — Замолчи, — одновременно говорят оба.       Она хихикает и снова позволяет трубе засосать ее внутрь. Пару секунд еще слышится ее ворчание в стенах.       Поттер закрывает учебник. Не резко — решённо. — Я не собираюсь тебя вытаскивать, — говорит он. — И не собираюсь докладывать кому бы то ни было. Просто… — пауза. — Если ты здесь, значит, что-то не так?       Драко усмехается. Криво. — Ты слишком много о себе думаешь. — Возможно, — Поттер кивает. — Но ты слишком много делаешь вид, что тебе плевать.       Они сидят по разные стороны туалета, разделённые кафелем, водой и упрямством.       Не враги. Но и не союзники.       Драко медленно вытаскивает из сумки свёрнутый пергамент. Кладёт на край раковины, не передавая в руки. — Десять минут, — говорит он. — Не трогай чернила. И если я увижу у тебя хоть одно предложение, совпадающее с моим… — Я понял, — быстро. — Клянусь.       Поттер подходит ближе, наклоняется над раковиной. Читает жадно, почти сразу делая пометки у себя. Чернильное перо скрипит громче, чем нужно. — Ты с ума сошёл, — бормочет он. — Она правда это примет? — Уже принимала, — Драко пожимает плечами. — В прошлом году. — Тогда почему ты здесь, а не в библиотеке? — Потому что здесь никто не лезет с вопросами. — …кроме меня. — Именно.       Поттер хмыкает, но не спорит. Возвращает пергамент ровно через десять минут. — Спасибо, — говорит он просто. — Не за что, — Драко забирает работу, аккуратно прячет в сумку. — И если завалишь — не упоминай моё имя. — Даже не думал.       Он направляется к выходу, останавливается у двери. — Малфой.       Драко не поднимает головы. — Что.       Пауза. Не та, в которой подбирают слова. Та, в которой решают — говорить ли вообще. — Ты… — Поттер явно собирается с мыслью, но срывается на привычное: — Ты слишком усложняешь. — Гербологию? — сухо. — Всё.       Драко наконец смотрит на него. — А ты слишком упрощаешь.       Это зависает между ними — почти как вызов, но без прежней искры драки. Просто констатация.       Поттер дергает плечом. — Увидимся на Чарах. — Если мандрагора тебя не парализует, — равнодушно.       Дверь скрипит, закрывается. Шаги растворяются в коридоре. Тишина возвращается, но уже другая. Миртл высовывается из трубы, медленно кружась над раковиной. — Он смотрел не на твоё эссе, — поёт она тянуще. — Замолчи. — Он ждал, что ты скажешь что-то.       Драко сжимает край раковины сильнее, чем нужно. — Ты всё выдумываешь. — Я наблюдательная, — обиженно всхлипывает она. — И он не понимает половины того, что видит. Но чувствует.       Это хуже.       Драко хватает сумку. — Мне всё равно. — Врёшь, — ласково шепчет Миртл.       Он подходит к раковине, проводит пальцами по влажному краю, стирая размазанную чернильную кляксу. Смотрит на своё отражение — расплывчатое, искажённое.       Здесь правда никто не лезет с вопросами.       Почти никто. Потому что Драко еще не знает, что туалет Плаксы Миртл станет негласным местом встреч с гриффиндорским придурком на этот год.       Драко задерживает взгляд на отражении чуть дольше, чем нужно. Вода делает лицо чужим — вытянутым, зыбким. Удобно. Так проще не узнавать себя.       Миртл высовывается из трубы, зависает рядом, разглядывает его с привычным болезненным любопытством. — Он снова придёт, — тянет она. — Он всегда возвращается. — Никто никуда не возвращается, — холодно отвечает Драко. — Это было разово.       Миртл хихикает, оставляя после себя влажный холод. — Ты так же говорил в сентябре.       Драко морщится. Забирает сумку. Уходит, не оглядываясь.       Это происходит через три дня.       Поттер появляется без стука — как будто дверь и не должна его останавливать. Замирает на пороге, когда видит Драко на подоконнике, с разложенными пергаментами. — Ты серьёзно? — устало. — Что? — Драко не поднимает головы. — Ты опять здесь. — И ты тоже.       Поттер проходит внутрь, закрывает дверь ногой. Садится на пол у стены — ровно напротив, как в прошлый раз. Между ними — плитка, трещина на потолке и всё то, о чём они не говорят. — У тебя есть ещё что-нибудь по трансфигурации? — как ни в чём не бывало. — Нет. — Жаль.       Тишина.       Через неделю он приходит сам. Без повода. Просто с книгой, которую не открывает. Драко замечает это, но не комментирует.       Ещё через неделю они почти сталкиваются в коридоре после ужина — и оба, не сговариваясь, сворачивают в одну сторону.       Туда.       Это не оговаривается. Не планируется. Просто становится фактом.       Иногда они делают уроки. Иногда молчат. Иногда спорят о формулах, о тактике в квиддиче, о том, кто из них больше раздражает профессора Гриндлмор. Никто не спрашивает, почему.       В какой-то момент Драко ловит себя на том, что считает дни не по расписанию уроков, а по этим коротким, странным паузам между «привет» и «ладно, мне пора».       Уединение перестаёт быть безопасным. Но и полностью опасным — тоже не становится. Это что-то третье. Что-то, чему пока нет названия.