how deep is your love?

      Дверь квартиры открылась тихо, почти беззвучно — привычка, въевшаяся в кости за годы, когда любой громкий звук мог стоить жизни. Леон вошёл медленно, опираясь ладонью о косяк. Плечо ныло, на скуле багровел свежий синяк, а из-под расстёгнутого воротника тактической куртки виднелись мазки засохшей крови — не его. Он выглядел так, будто только что выбрался из очередной мясорубки и ещё не до конца поверил, что остался жив.       Снял ботинки у порога, не глядя вниз. Взгляд сразу нашёл её.       Ада стояла в гостиной, освещённая только мягким светом торшера и бликами уличных фонарей за окном. Красный шёлк халата струился по её телу, как жидкая кровь, едва касаясь кожи — тонкие полы разошлись ровно настолько, чтобы показать внутреннюю сторону бедра и намёк на тёмный треугольник между ног. Волосы ещё влажные после ванны, несколько капель скатились по шее и исчезли в ложбинке между грудей. Она не двигалась. Просто смотрела. И в этом взгляде не было ни осуждения, ни жалости — только та же спокойная, опасная нежность, которую она всегда приберегала только для него. — Ты опоздал, Агент Кеннеди.       Леон замер на пару секунд.       Потом медленно стянул с себя куртку, бросил её на пол. Ремень с разгрузкой последовал за ней. Каждый жест был тяжёлым, будто тело весило втрое больше обычного. Он подошёл ближе — шаг, ещё шаг, и остановился в полуметре от неё. Запах её геля для душа (что-то с жасмином и сандалом) смешался с запахом пороха, железа и его собственного пота. — Да ладно тебе, — голос хриплый, низкий, с лёгкой дрожью усталости. — Три часа ночи, Балтимор в жопе мира, вертолёт мчал как мог. Считай, я герой, что вообще живой.       Он протянул руку и коснулся её щеки кончиками пальцев — осторожно, словно боялся оставить на ней грязь или кровь, которых на нём всегда было слишком много. Пальцы дрожали. Не от страха. От другого.       Ада не шелохнулась, только проследила глазами за его пальцами: — Герой, говоришь. А я тут жду, вино выдыхается, ванна уже остыла. Могла бы и обидеться. — Могла, — соглашается мужчина, — Но не обиделась.       Он выдержал паузу, встречаясь с карими глазами женщины: — Я… — он сглотнул, не выдержав опустил взгляд. — Сегодня было особенно дерьмово. Думал, не вернусь. А вернулся… Напичкан химией, до сих пор под кайфом.       Слова повисли между ними — тяжёлые, стыдливые.       Леон медленно опустился на колени перед ней, прямо на ковёр. Его руки легли на её бёдра поверх шёлка, сжали ткань так, будто это могло удержать его от падения в пропасть. Лицо оказалось на уровне её живота. Он прижался лбом к мягкому треугольнику ее лобка, вдохнул её запах глубоко, жадно, как человек, который слишком долго был под водой и резко вынырнул. — Не уходи, Ада… Позволь мне… — прошептал он, почти неслышно. — Позволь хоть так.       Он поднял голову, посмотрел снизу вверх — глаза воспалённые, зрачки расширены, в них смесь голода, отчаяния и любви, от которой у него самого перехватывало дыхание. — Развяжи халат, Ада. Пожалуйста…       Пальцы уже скользнули под края шёлка, нашли тёплую, ещё влажную после ванны кожу. Он не торопился. Он никогда не торопился с ней. Даже когда тело предавало его снова и снова, даже когда в крови все еще был бустер, руки и рот оставались верными, нежными.       Он ждал её разрешения, как всегда ждал, стоя на коленях перед женщиной, которая видела самые низшие и высокие моменты его жизни и всё равно осталась.       Ада была, присуще характеру и роду деятельности, более сдержанной — лишь ее лихорадочный блеск в глазах выдавал истинные чувства. Она хотела этого мужчину, несмотря ни на что. С того первого дня в эпицентре катастрофы, когда Леон был совсем сопляком — 21-летний мальчик с оружием наперевес, которого она спасла от зараженной собаки. И с того момента, уже не смогла оставить. Леон значил для нее нечто большее, чем просто красивая оболочка, больше чем просто мальчик для утех и инструмент — он был ее. Ее Леон.       От вида этого сильного мужчины, который опускается на колени перед ней в отчаянной мольбе, зависимый от нее так же сильно как и она от него, ее чресла увлажняются. Но она не снимает халат, как просит ее сломленный любовник. Она позволяет ему немного вольности, сжать бедра в крепких ладонях, пока лицо Леона зарывается в лобок — вдыхает, успевает оставить нежный поцелуй на ее интимной стрижке, маленьком треугольнике волосков. Потом она гладит его по русым волосам, слипшимся от грязи: — Я набрала ванну, помойся. От тебя несёт.       В ее словах не было заложено ничего плохого. Ее порой возбуждал даже грязный Леон, в трофейной крови своих падших врагов, пахнущий резким потом, пеплом, да хоть канализацией. Он все равно обладал запахом настоящего мужчины.       Но она все равно просит его смыть это из лучших побуждений.       Леон не сразу отреагировал на её слова. Его дыхание всё ещё было горячим и неровным, прижатым к её лобку сквозь тонкий шёлк. Он чувствовал, как её тепло просачивается сквозь ткань, как лёгкая влажность уже собирается там, где его губы только что коснулись аккуратного треугольника волос (интимная стрижка). Это сводило с ума. Он мог бы сорвать халат зубами прямо сейчас, мог бы раздвинуть её бёдра и утонуть языком в этом сладком, знакомом вкусе, который всегда возвращал его с того света. Но она приказала «помойся».       И в этом было всё — её власть, её забота, её желание видеть его не только сломленным, но и более домашним? Словно она хотела, чтобы он снова стал тем Леоном, которого она впервые встретила: молодым, упрямым, пахнущим только потом и адреналином, а не смертью.       Он медленно поднял голову. Глаза встретились с её — в его взгляде всё та же смесь голода и боли, но теперь ещё и благодарность. Пальцы на её бёдрах разжались неохотно, словно отпускали последнюю ниточку, которая держала его на плаву. — Хорошо, — хрипло выдохнул он. Голос был ниже обычного, надтреснутый. — Только… не уходи.       Он поднялся с колен — движение вышло тяжёлым, тело протестовало, но он заставил себя выпрямиться. Куртка уже снята, теперь он стянул через голову пропитанную потом и кровью футболку. Ткань прилипла к ранам, отрываясь с тихим влажным звуком. На рёбрах проступали свежие синяки, на левом боку — длинный, ещё не затянувшийся порез, который ему зашили в полевых условиях. Шрамы старые и новые переплетались на коже, как карта всех войн, которые он прошёл ради того, чтобы вернуться.       Леон не смотрел вниз. Он смотрел только на Аду, пока расстёгивал ширинку, пока спускал брюки вместе с боксерами. Его член висел тяжёлым, вялым, несмотря на то, как сильно он её хотел. Леон сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Он ненавидел это. Ненавидел себя в этот момент. Но всё равно шагнул к ней, голый, грязный, пахнущий порохом и кровью. — Не уйду, — сказала она тихо, протягивая руку. Он ее не просил. Она сама взяла его ладонь в свою, такую грубую, в мозолях и засохшей грязи — и повела к ванной.       Ванная была уже наполнена, немного остыла от температуры кипятка, но сохранила тепло. Пар поднимался от воды, пахло её любимыми маслами — сандал, что-то цветочное, успокаивающее. Ада всегда знала, как сделать так, чтобы он мог дышать после очередного дня на работе.       Он отпустил её руку только у края ванны. Сам шагнул в воду, теплая вода обожгла раненую кожу, заставила мышцы содрогнуться. Кровь и грязь начали медленно смываться, окрашивая воду в грязно-розовый. Леон опустился полностью, вода доходила ему до груди. Повернулся к женщине лицом, мокрые волосы прилипли ко лбу. Он протянул руку снова — уже без грязи, но всё такую же дрожащую. — Ада… пожалуйста. Я сделаю всё, что угодно. Языком, пальцами, всем, чем смогу. Только… не отворачивайся.       Вода плескалась вокруг его массивной фигуры. Его взгляд не отрывался от неё — голодный, отчаянный, влюбленный. Он ждал. Как всегда ждал её решения. Потому что даже в этом — в своей слабости, в своём бессилии — он всё равно был в ее власти. — Конечно, — голос девушки был все такой же спокойной и глубокий, — Я не оставлю тебя. Потерпи.       Девушка разделась, но не стала лезть в грязную воду, хоть ей и хотелось как можно скорее оказаться в объятьях Леона. Она должны была о нем позаботиться. Помочь вымыть всю скверну.       Ада взяла мягкую мочалку, гель для душа с тем самым ароматом — пахнущим как она, потому что Леон любит этот запах, он делает его психику стабильнее, работает как очередной привычный якорь для психики.       Она нежно намыливает шею и плечи мужчины, переходит на грудь, сильные руки, повторяя движения мочалки уже своей изящной ладонью, ласкает его кожу, избегая ранений. Предварительная ласка, которая нравится обоим. Вот только у обычного мужика уже давно бы встал от подобного эротического массажа, но не у ее прекрасного принца… Она знает, что член Леона вялый, даже не глядя. Обычное дело в последнее время, но она каждый раз с замиранием сердца и тоской ждет чуда, что от ее стараний он вдруг нальются кровью и подарит ей ощущение твердой плоти под подушечками пальцев. Чуда пока не случилось, она просто моет Леона дальше.       Теперь он был чистый, теплый и возбужденный (к сожалению, только внутренне, но не тем, что ниже пояса).       Вода стекала с его кожи длинными прозрачными ручейками, когда Леон поднялся из ванны. Пар всё ещё клубился вокруг, делая воздух густым, горячим, почти осязаемым. Он не стал вытираться полотенцем, не хотел тратить ни секунды. Только шагнул к ней, мокрый, тёплый, пахнущий теперь её запахом: сандалом, жасмином, чем-то неуловимо женственным и успокаивающим. Запах, который всегда возвращал его дыхание в норму, даже когда лёгкие горели от газа или дыма.       Ада стояла совсем близко — голая, совершенная, с каплями, которые всё ещё блестели на ключицах и скатывались вниз по животу. Её кожа была чуть прохладнее его, и этот контраст заставил его тихо выдохнуть сквозь зубы.       Он обхватил её за талию обеими руками — крепко, почти жёстко, притянул к себе так, что её грудь прижалась к его груди, соски твёрдые от прохлады и возбуждения скользнули по мокрой коже. Его член, всё ещё мягкий и тяжёлый, лёг между её бёдер, прижался к гладкому, уже влажному центру. Леон чувствовал эту влагу — горячую, скользкую — и от этого внутри всё сжалось в болезненном спазме желания. Тело хотело, душа кричала, а плоть… Плоть снова отказывала.       Он зарылся лицом в её шею, вдохнул глубоко, губами прошёлся по мокрой коже, оставляя следы поцелуев и лёгких укусов — не для того, чтобы причинить боль, а чтобы оставить на ней хоть какой-то свой след. Его руки скользнули ниже, обхватили её ягодицы, сжали, приподняли чуть выше, заставляя её ноги обвиться вокруг его бёдер. Он прижал её спиной к холодной кафельной стене, вдался всем телом, не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала, как он дрожит. — Ты всегда… — голос сорвался, стал хриплым шёпотом прямо у её уха, — …всегда такая тёплая. Такая мокрая. Даже когда я… даже когда я не могу…       Он не договорил, вместо этого наклонился и поймал её губы в отчаянном поцелуе. Язык скользнул внутрь, нашёл её язык, сплёлся с ним, словно пытаясь выпить из неё хоть каплю того, что он сам уже не мог иметь. Руки тем временем гладили её спину, бёдра, снова и снова возвращались к ягодицам, раздвигая их чуть шире, чтобы его член — пусть и не твёрдый — мог тереться о её складки, о клитор, о всё то место, которое он знал лучше, чем собственное тело.       Оторвался от её губ только чтобы опуститься ниже — поцелуи по шее, по ключицам, по груди. Он взял сосок в рот, сильно втянул, прикусил зубами ровно настолько, чтобы она выгнулась и тихо застонала. Другой рукой он скользнул между её ног — пальцы сразу нашли её вход, скользнули внутрь, медленно, но глубоко. Один, потом два пальца, растягивая её, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг них, как она течёт ему на ладонь. — Вот так… — прошептал он, прижимаясь лбом к её лбу, глаза в глаза, дыхание в дыхание. — Кончай на моих пальцах, Ада. Сожми их. Дай мне почувствовать, как ты хочешь меня…       Он ускорил движения — ритмичные, глубокие, большим пальцем нашёл клитор и начал тереть его круговыми движениями, точно так, как она любила, как он учил себя годами. Его собственное тело горело, внутри всё пульсировало, тянуло, хотело разрядки, но член оставался мягким, горячим, бесполезным грузом между их телами. И от этого унижения, от этой беспомощности слёзы жгли глаза, но он не позволил им вырваться. Только сильнее прижал её к себе, быстрее двигал рукой, губами ловил каждый стон. — Скажи моё имя, — попросил он тихо, почти умоляюще. —… скажи моё имя. Хочу слышать, что я всё ещё твой… даже такой.       Он не останавливался. Не отпускал. Держал её на грани, доводил, ласкал, целовал — всем, чем мог. Потому что это было единственное, что у него ещё оставалось. И он отдавал это ей полностью, без остатка, как всегда отдавал всё, что у него было.       Ада плавилась в его руках, он так хорошо знает ее тело, так хорошо обучился ласкам, что мог довести ее до пика за считание минуты. Ее бедра уже непроизвольно дрожали, рот судорожно хватал воздух, иногда выпуская приглушенные стоны на ухо мужчине.       Ей нравилось это так же, как и было ненавистно. Потому что она знала — Леону в сто раз тяжелее. Это сильный удар, не иметь того, что по праву должно принадлежать любому мужчине.       Она уже забыла, какого это, когда его плоть входит в нее. Это было так давно…       Та единственная ночь в поезде под Раккун-Сити — быстрый секс под страхом смерти с еще молодым Леоном, единственное что у нее было. Она помнила, какой он был большой и страстный, какими были эти 7 минут болезненного удовольствия, после того как она поцеловала его и он поддался навстречу большему. Ее мальчик.       Потом она сорвалась с моста, он держал ее и плакал, хотел спасти, но не смог. Ада чудом выжила, спасаясь гарпуном в пневмо-пушке и раненая бежала по разрушенной лаборатории — это был кошмар. Ее тело страдало, ее разум был полон сожаления, но она исчезала на долгих 6 лет.       А потом встретила Леона в испанской деревне и… Не смогла больше жить без его голубых глаз. Он изменился? Думал, что изменился, но это было лишь внешне. Стал сильнее физически, обрел форму и боевой опыт. Внутри же он все еще был собой, поэтому женщина ощутила то самое чувство вновь. Ей было не важно даже то, что Кеннеди «сломан». Он был ее соулмейтом, стал ее любовником, смыслом жизни на все эти годы. — Леон…. Леон! — ее голос звучал громче, когда она была близко к разрядке.       Леон чувствовал каждый её трепет — как стенки её влагалища сжимаются вокруг его пальцев, как бёдра дрожат и толкаются навстречу, жадно, почти неконтролируемо, преследуя оргазм. Она была мокрой до неприличия — горячая, скользкая, текущая по его ладони, и от этого звука, от этого ощущения внутри него всё переворачивалось. Он не мог войти в неё. Не мог почувствовать, как она обхватывает его, как когда-то в том поезде, когда страх смерти делал каждое движение острее. Но он мог держать её вот так — на грани, на пике, пока она не расплавится в его руках. — Да… вот так… — шептал он ей в висок, голос дрожал, срывался на хрип. — Кончи для меня, любимая. Я чувствую тебя… чувствую каждую судорогу…       Её ногти впились в его плечи — боль была сладкой, настоящей, напоминала, что он ещё жив, ещё способен что-то ощущать. Он прижал её сильнее к стене, чтобы она не сорвалась вниз, чтобы её тело могло полностью отдаться сладостным спазмам. Пальцы внутри ускорились — быстрые, точные, те самые движения, которые он отрабатывал годами, изучая спектр её реакций. Большой палец тёр клитор жёстче, кругами, потом вверх-вниз едва надавливая, скользил по естественной смазке — он знал, что именно это доводит её до края быстрее всего.       Она выкрикнула его имя — громче, отчаяннее, — и это было как удар током прямо в грудь. Леон зарычал тихо, почти по-звериному, прижался губами к её шее, втянул кожу, оставляя красный след. Его собственный член, всё ещё мягкий, но горячий и тяжёлый, тёрся о её бедро, скользил по мокрой коже, и от этого трения внутри него вспыхивало что-то болезненное, почти оргазмическое, но без разрядки. Только мучение. Только желание, которое нигде не находило выхода.       А потом она кончила.       Её тело выгнулось дугой, бёдра сжались вокруг его руки так сильно, что пальцы едва могли двигаться. Стенки запульсировали вокруг них — сильно, ритмично, волна за волной. Она задрожала всем телом, рот открылся в беззвучном крике, а потом сорвался стон — длинный, надломленный, полный его имени: — Леон… Леон… О боже, Леон…       Он не останавливался. Продолжал двигать пальцами медленно, мягко, продлевая её оргазм, пока она не начала обмякать в его руках, пока дрожь не перешла в мелкую, приятную дрожь послевкусия. Только тогда он вытащил пальцы — медленно, с тихим влажным звуком — и поднёс их к своим губам. Лизнул. Вкус её — солоновато-сладкий, знакомый до боли — разлился по языку. Он закрыл глаза на секунду, словно пытаясь запомнить это навсегда.       Потом открыл глаза и посмотрел на неё. Его лицо было мокрым — не только от пара и воды, но и от чего-то ещё. Слёзы? Пот? Он сам не знал плакал ли в процессе. Бы сконцентрирован лишь на женщине в своих руках, на ее удовольствии. Голос, когда он заговорил, был тихим, почти сломленным: — Ты моя… — прижимаясь лбом к её лбу. — Даже если я не могу… даже если я никогда больше не смогу быть внутри тебя так, как раньше… ты всё равно моя. И я твой. Всегда был.       Он обнял её крепче — мокрые тела прижаты друг к другу, сердце билось о сердце. Леон не отстранился. Не спрятался. Просто держал её, пока её дыхание выравнивалось, пока она не расслабилась полностью в его объятиях. — Не уходи, — попросил он тихо, почти неслышно. — Останься. Хотя бы на эту ночь. Я… я просто хочу держать тебя. Хочу спать с тобой в одной постели. Хочу проснуться и увидеть, что ты всё ещё… Любишь…       Он поцеловал её — медленно, нежно, без голода, только с той любовью, которая пережила Раккун-Сити, деревню, всё дерьмо мира. Поцелуй был благодарностью. Признанием. Мольбой. Потому что даже сломанный, бесполый в этом моменте, он всё равно был её Леоном. — Все в порядке, Леон, — Ада смогла наконец говорить, слова были тихими и расслаблеными, успокаивали, — Я не собираюсь уходить. Мое место в твоей постели, верно?       Слова брошенные с намеком, что она не готова бросать попыток, не опускает руки, что готова дарить себя, свое тело Леону, потому что она принадлежит ему. С того самого дня.       Она больше ни с кем не спала, даже за 6 лет разлуки, когда тоже думала что мальчик в полицейской форме не выбрался живым — все равно хранила себя. Траур и или верность? Глупость, но…? Кто вы такие чтобы судить ее чувства.       Она видела как Леон с нескрываемым наслаждением облизывал ее соки с пальцев, она тоже хорошо его знала — он любит ее вкус. Она готова дать ему больше. — Идем, герой.       Девушка мягко взяла его за загривок, утягивая в поцелуй и спиной попятилась назад, выходя из ванной.