how deep is your love?

      Агент Кеннеди стоял на крыше заброшенного склада в пригороде Балтимора, под холодным ноябрьским дождём, который лил уже третий час. Вода стекала по воротнику тактической куртки, пропитывала ткань, холодила кожу, но он даже не пытался укрыться. Просто стоял, опираясь плечом о ржавый вентиляционный короб, и смотрел вверх, на размытые лучи солнца за дождевыми тучами, на частые крупные капли, которые проносились в воздухе, на снующие туда-сюда автомобили по мокрым дорогам, не подозревая, что в двух шагах от них снова разворачивается очередная война с биологическим оружием.       В гарнитуре тихо потрескивала связь интеркома — голос Ханниган, агента из D.S.O., докладывала о перемещениях цели внутри здания. Леон слышал каждое слово, но мысли были где-то далеко. Очень далеко.       Он думал о том, что сегодня — последний четверг месяца.       Их день.       Тот самый, когда они с Адой договаривались встречаться. Без предупреждения, без звонков, без гарантий. Просто один из них появлялся в его квартире в Вашингтоне, и если другой был жив… Значит, всё ещё были «они».       Он не знал точно, придёт ли она сегодня, как не знал, ждёт ли она его вообще. Но в глубине души надеялся, что да. Что она уже там — в красном, который для него был, без сомнений, ее личным цветом, с мокрыми после ванны волосами и тем самым взглядом, от которого у него когда-то перехватыватило дыхание в Раккун-Сити.       Дождь бил по лицу, смывая пот и грязь. Леон закрыл глаза на секунду, позволяя себе меланхолично представить это. Он вспомнил запах Раккун-Сити — не гниль и кровь, а именно тот момент, когда она появилась в полицейском участке: лёгкий аромат духов, смешанный с огнестрельным, пороховой коктейль от роковой азиатки. Как она спасла его от заражённой псины одним точным выстрелом.       Семь минут безумия, когда они оба думали, что это конец. Как её тело говорило громче любых слов.       А потом она исчезла.       Шесть лет.       Шесть чёртовых лет, когда он думал, что потерял её навсегда, обретя на слишком короткое, полное болезненных чувств, мгновение.       А потом она объявилась в испании, жива-здорова.       И вот теперь она возвращается каждый месяц. Не всегда в один и тот же день, но почти всегда в последний четверг. Как ритуал. Как обещание. Как напоминание, что они оба ещё «они».       Леон сжал челюсти так, что зубы скрипнули. «Если сегодня не вернусь… она придёт. Постучит. Откроет дверь своим ключом. Увидит пустую служебную квартиру. Подождёт час-два, не больше. А потом уйдёт. Как всегда уходит, когда я пропадаю».       Он знал, что она будет ждать в следующий четверг. Но не знал, сколько ещё у него осталось этих четвергов. И последний ли сегодня?       Миссия была дерьмовой — утечка нового штамма, заражённые уже внутри периметра, загнали его на крышу, подкрепление задерживалось, а он один на один с тремя уровнями подземного комплекса, где очередной безумный ученый создает свои ужасающие проэкты. Шансы, как всегда, паршивые.       Он подумал о том, что даже не попрощался.       Не сказал ей ничего важного.       Не сказал, что каждый раз, когда он возвращается и видит её в дверях, у него внутри что-то оттаивает. Что он всё ещё любит её так же сильно, как 8 лет назад. Что боится не смерти — боится, что она устанет ждать, устанет терпеть его сломанного. Что однажды придёт и не найдёт его. Или найдёт — но уже не того Леона. Разочаруется еще больше.       В наушнике снова голос Ингрид: — Кондор-1, цель на третьем уровне. Двигайся. У тебя окно в 90 секунд.       Леон открыл глаза. Выпрямился, проверил обойму. Впрыснул в вену предплечья инъектор с норадреналиновым бустером, чтобы продержаться и не сдохнуть до заката. Вредно, он знает, но без него он тупо умрет. Овердрайв — делает его сильнее, чтобы победить сейчас, но взамен выжигает его для всего, что он может иметь после. Замкнутый круг. «Если выживу — вернусь. К ней. К нашему четвергу. Если нет… Пусть хотя бы знает, что я пытался. Что я всегда пытался вернуться к ней».       Он шагнул к пожарной лестнице, ведущей вниз, в темноту.       Дождь продолжал лить, колотя по шиферу.       А где-то в Вашингтоне, в его квартире, на столе в гостиной уже стоял бокал красного вина с отпечатком помады; второй пустой, накрытый салфеткой.       И красный шелковый халат висел на спинке стула.       Ада Вонг сидела в полумраке гостиной, смотрела на часы. Последний четверг ноября.       Она ждала. Как всегда ждала.       И верила — сильнее, чем он сам, — что дверь сегодня откроется.