Последний раз

Чарльза Фиппса, Королевского секретаря, личного дворецкого Её величества, выворачивало мучительным приступом кашля. Под ноги падали окровавленные бутоны нежных камелий. Белые камелии. Благородные цветы, лишённые аромата. Хрупкий символ совершенства, по злой иронии ставший неотъемлемым атрибутом парижских куртизанок. Цветы, так точно отражающие изящество и едва уловимую порочность его любимого и недосягаемого совершенства, графа Грея. Изнурительный приступ миновал, оставив после себя неприятное чувство в ободранном горле. Металлический привкус во рту и бутоны, облачённые в царственный порфир крови. Фиппс с невыразимым страданием смотрит себе под ноги и брезгливо вытирает губы. Испачканная кровью перчатка летит на пол к цветам. К ней присоединяется и вторая, хоть и безупречная в своей белизне, но такая жалкая без своей пары. Чарльз с некоторым усилием прогоняет тень страдания с лица, надевая на него привычную, опостылевшую до зубного скрежета, маску беспристрастности. Выходит из каюты, оставив неприбранными свидетельства своих неизбытых чувств. Вернуться сюда им больше не доведётся. *** — Во имя Королевы! Рапира со свистом рассекает воздух и раскалывает череп «странной куклы». Стальные глаза Грея сияют азартом. Фиппс не сомневается в преданности графа Короне, но тот пыл, с которым он кидается на ожившие трупы, не имеет с ней ничего общего. Графа вела не верность Королеве, а древний инстинкт, что пробуждается от запаха пролитой крови. Грей был великолепен в своём неистовстве. Почти кукольная хрупкость таила в себе необузданную жестокость, а изящные взмахи клинка с пленительной лёгкостью сносили голову чудовищным куклам. Коридор слабо освещён ничтожным количеством чудом уцелевших настенных ламп. Дрожащий свет придаёт иллюзорности мизансцене, вдохновлённой иллюстрациями жестоких сказок и преданий. Граф Грей недвижно стоял среди груды мёртвых тел. На этом кровавом пиру он был божеством, беспощадным, невыносимо прекрасным в своём жестокосердии. Фиппс, очарованный и зачарованный, был не в силах отвести взгляд от этого убийственного великолепия. А лёгкие изнутри предательски щекотали чёртовы камелии. *** Рапира выскользнула из ослабевших рук. Грей приблизился к Чарльзу и заглянул ему в глаза. Каждое движение графа было преисполнено терпкой грации. Фиппс внутренне обмирал в ожидании. Он прекрасно знал, что последует дальше. Остатки дофамина, так и не переродившись чередой метаморфоз в адреналин, продолжают будоражить кровь, но на иной манер. Вожделение разливается по венам. Это стало привычным явлением. Почти после каждого боя Грей сумрачно льнет к Фиппсу. Жадные губы торопливо мажут по неприкрытой воротом рубашки теплой солоноватой коже. Нервные пальцы судорожно сминают форменный китель. Переливающиеся жидким серебром глаза смотрят требовательно, непреклонно. Граф не терпит возражений, не принимает отказов. Губы скользят ввысь, останавливаются за ухом, опаляя горячим дыханием. И Чарльз покоряется. Вновь покоряется воле своего обожаемого совершенства. Позволяет нетерпеливым рукам увлечь его в незнакомую, оставленную кем-то каюту, в которой нет влажно-железистого запаха смерти. Там, за закрытой дверью, Грей торопливо избавляет Фиппса от одежды. Льнёт к горячему обнажённому телу, трётся, ластится. Блудливо скалясь, тянет к чужой разворошённой постели. Чарльз в который раз уступает, откидываясь на подушки. Грей седлает бедра Фиппса, приникает к губам. Нетерпеливо ёрзает бёдрами, неприятно царапая пуговицами форменных брюк уже пробудившуюся плоть. Фиппс снова пропадает. Тонет в жадных ласках, напрочь забывая всё, в чём себе клялся. Поцелуй томительно долгий, опьяняющий. Фиппс снова почти верит. Как и всегда. Почти верит в эфемерное невозможное счастье. Рывком опрокидывает графа на спину, замирает, нависая над ним. Силясь совладать с безудержным притяжением к безнадёжно любимому совершенству. Жалкая попытка уберечься от неминуемой боли, что настигнет исстрадавшееся от безответности чувств сердце как только дымка вожделения рассеется. Сдаётся. Пасует. Принимает поражение. И целует-целует-целует своё обожаемое совершенство в раскрытые податливые губы. А ему все мало. Грей распутно обхватывает ногами торс Чарльза. Стонет как дешёвая девка. Ртутной каплей извивается под разгоряченным телом. Недовольно рычит, когда Фиппс отстраняется, чтобы раздеть его. Уже обнажённый, встречает Фиппса голодными горячеными поцелуями, словно секунда промедления равнозначна смерти. Подставляет под укусы мраморную белизну шни, шипит, щурится от удовольствия. Вцепляется в голые плечи Чарльза до боли в побелевших костяшках. В полубреду шепчет непристойности, признается в немыслимом. Так откровенно, что Фиппс снова почти верит. Чарльз входит в бесстыдно раскрытое тело, срывая с губ Грея почти благодарный стон. В сладострастном исступлении вбивается в жаркую тесноту, охваченный иррациональным желанием слиться телами в едином порыве блаженства и больше не отпускать. Наслаждение на грани безумия, что будучи возведённым в абсолют ослепительной вспышкой расщепит мир на атомы. *** Фиппс слушал тишину и мысленно отсчитывал секунды до неизбежного. Грей снова оставит его. Наедине с давящей тишиной, безответной любовью, чёртовыми камелиями в груди. Чертовски хотелось протянуть руку и коснуться мягкости длинной пепельной пряди. Но даже такая малость может разрушить хрупкую надежду. Романтизм не был жанром Грея, нежность была не в его стиле. Его почерк был абсолютно другим. Позволять покрывать алебастровую кожу следами укусов, что распускались маковым цветом. Стонать под аккомпанемент оглушительного треска наружной обшивки корабля. Беззастенчиво ласкать и безоглядно отдаваться во власть трепетных, тайно любящих рук. Не дарить ни капли нежности после. Уходить не оглядываясь, оставляя после себя беспорядок на постели и в мыслях. Возвращать в горькую реальность демонстративным хлопком двери. Словно в подтверждение размышлений, Грей поднялся с постели. Фиппс опустошённым взглядом следил за каждым движением графа, который облачался с леденящей душу размеренностью. Ни одним жестом не выдавая ни поспешности, ни промедления. Уходит, в тошнотворной точности воспроизводя привычный ритуал. Гнетущая тишина распахивает Фиппсу объятия. Новый приступ душераздирающего кашля терзает ещё не остывшее от бесстыдных ласк тело. Чарльз с отвращением сплёвывает на подушку, хранящую тепло его бессердечного совершенства, кровавые цветы. И в который раз клянётся себе, что больше не поддастся искушению, что этого больше не повторится, что это действительно было в последний раз. *** Чарльз Грей стоял напротив зеркала в уборной и ненавидящим взглядом смотрел на собственное отражение. Глаза нестерпимо раздражал неестественный электрический свет. Отражение гадливо передёрнулось. Граф проклинал собственную горячность. Презирал себя за малодушие. Ненавидел себя за то, что уходил. Ненавидел безупречную ледяную статую по имени Чарльз Фиппс за то, что никогда не просил остаться. Гордость аристократа не позволяла проявить хоть малую толику привязанности к тому, кто ни жестом, ни словом не пытался его остановить. Да к черту это всё! Зеркало разлетается вдребезги с сильного удара. Осколки с нежным перезвоном осыпаются в мраморную раковину. Остаются мерцать на дне белизны, скрывая от посторонних глаз мирно покоившиеся на благотворной прохладе камня омытые рубином крови лепестки белых хризантем.