Эффект Афтона

Офис Уильяма Афтона утопал в бумагах. Они громоздились на столе неровными башнями, тонкими стопками выстроились вдоль подоконника — отчеты, счета, накладные. После открытия «Fredbear's Family Dinner» дел прибавилось втрое: новые поставки, расширение штата, рекламные контракты. Уильям возился с ними уже четвертый час, и вид у него был такой, будто эти белые листы вели с ним многодневную войну на истощение — и начинали понемногу побеждать. Короткий, почти робкий стук отвлек от колонки цифр. Генри Эмили просунул голову в щель и, оценив масштабы бардака, присвистнул: — Боже мой, Уилл. Решил устроить канцелярский апокалипсис? — Ага, буквально секунду… — хозяин кабинета даже не оторвался от своей работы, водя пальцем по строчкам накладной. — Вот гады… с этой инфляцией поставка подорожала на пятнадцать процентов. Он быстро черкнул на полях, с силой нажимая на перо — будто пытался выцарапать эту досаду с бумаги, — и только потом соизволил взглянуть на вошедшего. — Ты здесь с самого утра. — заметил Генри. — Может, сделаешь перерыв? Отложив ручку, Уильям откинулся на спинку и сложил руки на груди с преувеличенно обиженным видом. Скрип пружин прозвучал почти жалобно — мебель явно разделяла его усталость. — То есть когда я говорю тебе то же самое, видя, как ты копаешься в своих аниматрониках до потери пульса, то я тебя отвлекаю. А когда я занимаюсь бизнесом — меня гонят? Смешно! Он выдержал паузу ровно настолько, чтобы Генри открыл рот для оправданий, и вдруг рассмеялся — тем самым смехом, от которого у Эмили всегда отлегало на душе. — Ладно, ладно, сдаюсь. — Уильям с тяжелым вздохом поднялся, с наслаждением потянулся, и по тому, как он поморщился, стало ясно: спина затекла не на шутку. — Ох... Генри, мы уже не молодеем. — Ой, и не говори. — Генри посторонился. — В последнее время просыпаюсь с ощущением, что всю ночь таскал на спине тонну кирпичей. Похоже, нам обоим нужно кресло получше… или сеанс массажа. — Или и то, и другое, — хмыкнул Уильям, разминая плечо на ходу. — А еще — еда. С этими бумажками про все на свете забываешь. Коридор встретил их привычным гулким полумраком — лампочки под потолком горели через одну, экономя ресурс. Где-то далеко, за толщей стен, угадывалась жизнь зала: приглушенный детский визг, обрывки музыки, ритмичный топот. Звукоизоляцию здесь сделали на совесть — когда Генри проектировал мастерские, он настоял, чтобы шум работы и редких жарких споров не пугал детей, а гам зала не отвлекал инженеров. Технические помещения жили по-иному — сосредоточенно, чуть отстраненно от каждодневного праздника, гремевшего совсем рядом. Они прошли в небольшую обеденную комнату, которую оба называли «нашей». Уильям направился к шкафчику, где хранил личный запас чая. Открыв дверцу и покопавшись, извлек жестяную банку с бергамотом. — Составишь мне компанию или предпочтешь свой любимый кофе? — Он обернулся к Генри с легкой усмешкой. Они всегда были разными в мелочах — даже в том, что пили по утрам. И эта разница давно стала привычной традицией, ритуалом. — Ты знаешь мой ответ. Он неизменен. — отозвался Генри, пристраиваясь к столику и выкладывая из бумажного пакета пару маффинов. — Но компанию составлю. Куда ж я денусь. Держи, кстати. — он пододвинул один к тому месту, где должен был сесть Уильям. Афтон приподнял бровь, разглядывая выпечку. Румяные, с щедрыми вкраплениями шоколада — они выглядели так, будто сошли с рекламной картинки. — Ого. Собственного производства? Не припомню, чтобы ты осваивал кулинарное мастерство. Генри улыбнулся — той особенной улыбкой, которая появлялась при разговоре о жене. И, как заметил Уильям с легкой насмешливой завистью, слегка покраснел. Пять лет брака — а все как мальчишка. — Это Лиззи расстаралась. — Генри потупился, разворачивая свой маффин. — Увидела, что собираюсь на работу, и сунула в руки пакет. Сказала: если она не будет кормить двух своих мальчиков, то кто же. — он хмыкнул, пряча смущение. — Там еще печенье было, но я, кажется, по дороге одно съел. Или два. Не устоял. — Двух своих мальчиков, значит, — протянул Уильям, принимая угощение. В интонации скользнула ирония. — Слушай, Эмили, я, конечно, рад, что она меня усыновила, но, наверное, ей стоит знать: я вполне самостоятельный взрослый человек? Генри фыркнул, пряча улыбку. — Попробуй объясни. Она, знаешь ли, привыкла всех опекать. Профессия обязывает. — Да-да, помню, — Уильям покрутил маффин в пальцах, разглядывая его с внезапно задумчивым видом. — Спасает жизни, возвращает людей с того света… А по утрам печет сладости для нас, грешных. Удивительная женщина, твоя Лиззи. — Знаю. — тихо отозвался Генри, и в одном этом слове было столько тепла, что Уильям на мгновение отвел взгляд. — Передавай ей спасибо. И скажи, что она официально претендует на звание главного благодетеля компании. — Сам передашь. — отмахнулся Генри. — Тем более она собиралась заглянуть на неделе. Говорит, после реанимации хочется просто посидеть в нормальной обстановке, посмотреть на счастливых детей. Пока Уильям возился с чайником, Генри наскоро соорудил себе порцию черного кофе — крепкого, почти без сахара, такого, от которого у его коллеги была бы изжога. Цитрусовая горчинка и дымная крепость — два запаха встретились в воздухе и, как ни странно, создавали тот особый уют. Они устроились за столиком у окна, и на минуту в помещении повисло мирное безмолвие, нарушаемое только прихлебыванием и шорохом упаковки. Уильям довольно прищурился, откусывая кусочек маффина. Генри косился на друга, но видел перед собой другое. То, что не давало ему покоя уже несколько недель. Майкла. Того мальчика в коридоре, полного черной тоски — от одного воспоминания у мужчины до сих пор сжималось сердце. Слишком хорошо он знал этот взгляд — волчий, затравленный. Сам таким когда-то смотрел на одноклассников, пока не научился прятаться в мастерской. — Уилл… — начал он, понизив голос. — Можно спросить кое о чем? — Валяй. — Уильям поднес чашку к губам, все еще пребывая в благодушном настроении. — Помнишь тот день, открытие? Майкл тогда… ну, напугал Эвана. Я видел его потом. Он был… — Генри подбирал слова осторожно, будто шел по минному полю. — Он выглядел очень расстроенным. Потерянным даже. Уильям замер. Чашка застыла на полпути к губам. Он смотрел куда-то в сторону, в окно, на серое небо за стеклом — и молчал. Пар от чая поднимался к лицу, затуманивая черты. Генри продолжил, чувствуя, что останавливаться нельзя: — Я понимаю, это не мое дело. Но я вижу, как он тянется к тебе. А ты так много времени уделяешь Эвану, это прекрасно, но Майкл… Уильям поставил чашку на блюдце — аккуратно, без единого звука. Тишина в комнате стала вдруг звонкой, тяжелой. — Генри. Не кажется ли тебе, — он смотрел на него с легкой, почти сочувственной улыбкой, — что ты снова тревожишься? Ты же знаешь себя: увидишь что-то, домыслишь, и уже переживаешь за всех вокруг. Генри моргнул, сбитый с толку этим спокойствием. — Я… нет, я просто видел… — Что ты видел? — мягко перебил Уильям. — Подростка, который набедокурил и получил по заслугам? Который переживал последствия своего поступка? Это нормально. Это называется воспитанием. Генри мог поклясться, что видел в глазах Майкла боль. Намек на слезы. Внутри воротилось сомнение, однако слова Уильяма липли к мыслям, как паутина. Они опутывали воспоминание, меняли форму. Открыв рот, он не успел ничего сказать. — Ты знаешь, когда родился Майкл, — тихо начал Уильям, и в его голосе вдруг прорезалось что-то такое, от чего у его партнера кольнуло под сердцем, — я работал сутками. Мы только начинали, денег не хватало, а я хотел дать своей семье все. — он провел ладонью по лицу, тяжело вздохнув. — Но ты не представляешь, сколько сил я вложил, пытаясь найти к нему подход. Генри сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. — Что ты имеешь в виду? — Он не подпускает меня. — Уильям посмотрел на друга, и в его глазах блеснула влага, голос надорвался. — Я пытался. Честно, пытался. Играл с ним, читал сказки, хотел поговорить по душам. А он… просто смотрел сквозь меня… Знаешь, как смотрят на пустое место? Отворачивался. Уходил. Генри молчал, в сочувствии сведя брови. Он не находил слов. Внутри все сжалось в тугой комок от жалости. — А потом появился Эван, — продолжил Уильям, и в голосе появилось почти что придыхание. — И он… сам потянулся ко мне. С первого дня. Ты знаешь, какого это? Когда один ребенок тебя отталкивает, а второй — принимает? — Уилл… — только и смог выдохнуть Генри. — Хотя, может, это моя вина. — Уильям покачал головой, уставившись в чашку. А когда заговорил снова, голос его был таким тихим, что Генри пришлось напрячь слух. — Я иногда думаю… Может, я просто плохой отец? — Уилл! — Генри дернулся так, будто его ударили. — Не говори так! — А почему нет? Кто я, если мой сын не хочет меня знать? — Уильям, прекрати. — Генри положил руку ему на плечо. — Ты не плохой отец. Ты просто… перегружен. Ты делаешь все, что можешь. — А делаю ли? — Делаешь. — в голосе Генри звучала твердая уверенность. — Я… прости меня. Прости, что начал этот разговор. Я не знал, как тебе тяжело. Уильям медленно кивнул. Выдохнул — с облегчением, будто сбросил груз, который тащил слишком долго. Его плечи, только что напряженные, расслабились. — Спасибо. — выдохнул он с благодарностью, от которой его коллеге захотелось провалиться сквозь землю. — Ты не представляешь, как мне важно это слышать. Особенно от тебя. Генри сжал его плечо в ответ, чувствуя, как горячая волна стыда заливает грудь, шею, щеки. Он чувствовал себя последним дураком. Пришел учить друга жизни, а оказалось — ткнул пальцем в открытую рану. Майкл… Боже, Майкл. Может, стоило с ним поговорить еще раз? Но теперь, после этого разговора, он уже не был уверен, что имеет право лезть в чужую семью. Уильям поднялся. Лицо его еще хранило выражение усталой, страдальческой благодарности, но в глазах появилась решимость. — Пойду я, наверное. — голос тихий, с хрипотцой. Он покосился на недоеденный маффин, оставленный на салфетке, но брать не стал. — Работа не ждет. Если не управиться сегодня, завтра будет в два раза хуже. Иногда хочется самому за прилавок встать, чем всю бюрократию разгребать. Он слабо улыбнулся — тень той обычной, уверенной улыбки — и вышел за дверь, закрывая ее с тихим щелчком. Генри смотрел ему вслед, и на душе у него было муторно, тоскливо — и где-то глубоко билась крошечная мысль: а точно ли он помог, а не сделал хуже? Выйдя в коридор, Уильям остановился. Секунду. Другую. Глаза — задумчивые — смотрели куда-то сквозь стену. Он слегка нахмурился, цокнул языком — почти беззвучно. — М-да, — шепнул он одними губами. Он постоял еще мгновение — и вдруг, будто щелкнул переключатель, двинулся дальше. Через минуту Уильям Афтон уже снова сидел в своем кресле, барахтаясь в цифрах. Лицо его было спокойным, рука с пером твердой. Все ровно так же, как было до прихода Генри.