TURiSTA

В первые два месяца после переезда в новый дом Мэттью утопал в самом долгом лете своей жизни. Как и обещал, он снял отдельный особняк в Медельине, в престижном районе, где тишина прячется в самом сердце города. Он купил большой телевизор, мощную аудиосистему, но больше, чем терраса, Эдуардо поразил сад у бассейна. Эдуардо перевёз все тенелюбивые растения из тёмных углов старой квартиры, расширяя свои владения в саду и на балконе. Бугенвиллея карабкалась по перилам и стенам, её тёмно-пурпурные листья не знали покоя, им хватало лишь капли воды каждый день, чтобы цвести с неистовой силой. По будням Мэттью работал внештатным консультантом в местном финансовом учреждении — работа не пыльная. Ему были безразличны эти деньги, ему нужна была лишь «иллюзия занятости», чтобы заглушить чувство вины, которое порождала эта слишком блаженная жизнь. Абсолютный досуг — это яд, пусть и медленный. По выходным они выбирались в короткие поездки в окрестные горы или на острова. Эдуардо, никогда прежде не бывавший в этих местах, горел любопытством; он даже садился на пол и вместе с Мэттью старательно листал путеводители. В каждом новом месте он радовался и удивлялся больше, чем Мэттью — иностранец в этой стране. Когда ресторанная еда приедалась, Эдуардо брался за готовку сам. Он даже звал своих бывших соседей, и они устраивали шумные ужины с вечеринками у бассейна. Мэттью постепенно привык и к его чересчур пряной пище. Однажды Эдуардо спросил, по какой еде с родины он тоскует. Мэттью вспомнил безликую и пресную английскую стряпню и покачал головой. Иногда он ловил себя на мысли, что скучает по утренним дим-самам в Гонконге, но не настолько, чтобы умирать без них. Мэттью часто слушал их бесконечную перепалку и подшучивания. Эдуардо яростно пытался исправить его испанский акцент, жалуясь, что тот говорит на языке «старого света», и учил его местным оборотам. А Мэттью в ответ пытался вдолбить в него тонкости английской грамматики. Это напомнило ему интернациональные семьи, которые он видел в Гонконге: за столом один говорит на английском или кантонском, другой упрямо отвечает на своём языке, и всё это перемежается забавными иностранными словечками. Для постороннего, знающего лишь один язык, этот диалог звучит как странный набор кодов, за которым невозможно угнаться. Мэттью нравилось сохранять в их разговорах слова и фразы, понятные только им двоим. Шарлотта раньше вечно смеялась над его французским произношением — в ней говорила гордость французов. После множества неудач Мэттью просто перестал «говорить» по-французски. На каком бы языке она ни обращалась к нему, он отвечал только по-английски. Возможно, именно переезд в этот по-домашнему уютный особняк вновь заставил Мэттью остро ощутить, что значит «жить вместе». В годы совместной жизни с бывшей женой длинные чёрные волосы, словно водоросли, всюду плели свои сети: на ковре в спальне, на краю ванны, на подушках по утрам, в щелях простыней, в раковине. Как бы прислуга ни убирала, они преследовали тебя — Мэттью, как англичанин, искренне завидовал такой густоте шевелюры. Теперь волосы исчезли. В ванной больше не было воды, нагретой до лавовой температуры, способной содрать кожу; десятки баночек и скляночек на полочках и раковинах сократились до самого необходимого минимума. Не нужно было выделять отдельную комнату под бесчисленные сумочки и туфли на каблуках — Эдуардо хватало пары шлёпанцев и пары кед, а из дома он выходил, сунув в карманы разве что два телефона. Даже секс стал проще и откровеннее. Они могли полностью отдаваться чистой физической борьбе, а после, мокрые от пота, просто валиться без сил и засыпать, не думая об утомительных ритуалах. Всё это сменилось дикарскими замашками Эдуардо. Мэттью с самого начала знал о его неприязни к обуви и носкам. Эдуардо вечно шлёпал босиком по паркету, пока ступни не становились чёрными от пыли. Мэттью уже научился не обращать внимания на то, что тот никогда не вытирается после душа. Странно, но Эдуардо наотрез отказывался нанимать уборщицу, объясняя это тем, что не хочет пускать чужих в своё личное пространство, даже просто помыть полы или пропылесосить. Мэттью пришлось хитрить и приглашать уборщицу тайком, когда Эдуардо не было дома. Такая жизнь... она ему очень нравилась. Ему нравилось чувствовать Эдуардо рядом. Этот парень постепенно превратился в некий стабилизатор, который делал жизнь гладкой и безмятежной. Мэттью убеждал себя, что это ощущение бесшовной упорядоченности идёт ему на пользу, что это состояние может длиться бесконечно. Хотя бугенвиллея за окном цвела круглый год, а солнце светило всегда одинаково, глубоко внутри Мэттью, с юности, никогда не умирало чувство смены сезонов. Можно сказать, он был «сезонным» существом. Выросший в туманах и дождях северного умеренного пояса, он чувствовал смену времён года, стоило лишь мельком взглянуть на календарь в телефоне. В то утро Мэттью проснулся в предрассветных сумерках, простыня рядом уже остыла. Из гостиной доносился возбуждённый голос комментатора — транслировали «Формулу-1». Ещё до того, как первый луч солнца проник в спальню, он вдруг отчётливо осознал в полумраке: Сейчас, к северу от тропика Рака, уже поздняя весна. За завтраком Эдуардо, с тёмными кругами под глазами после ночного просмотра гонок, имел унылый вид и вяло жевал бекон в сэндвиче. — Что, твоя команда выступила неважно? — спросил Мэттью, выдавливая кетчуп на яичницу. — Им давно пора сменить это чёртово руководство, — Эдуардо, не сводя глаз с повтора гонки по телевизору, говорил с горечью учителя, разочарованного в ученике. Мэттью, который в этих мелькающих болидах различал разве что цвет да рекламные наклейки, заметил: — Ничего удивительного. Итальянцы всегда были неэффективны. Чем ждать, пока они изменятся, не проще ли поболеть за другую команду? Ты же раньше болел за «Мерседес»? Эдуардо, улыбаясь, метнул в него взгляд — исключено. Бугенвиллея на балконе всё так же буйствовала под утренним солнцем. Свет с этой стороны слепил глаза, и Мэттью, будто невзначай, спросил: — Эдуардо, а что ты планируешь дальше? Эдуардо отпил молока: — Днём помогу одному другу с его делами. Таков был Эдуардо: он никогда сам не рассказывал о своих знакомых и делах, и Мэттью обычно не придавал этому значения. Но Мэттью спрашивал о другом. С приближением северного лета в голове неумолчно тикали часы обратного отсчёта: а что потом? Ведь их «контракт» истекал с окончанием весны. Мэттью переформулировал вопрос, осторожно прощупывая почву: — Я имею в виду, например, где ты будешь и чем займёшься, скажем, через два месяца? Эдуардо замер на мгновение, поставил стакан с молоком, не сразу ответил, а, пристально глядя на Мэттью, спокойно переспросил в ответ: — А ты? Где будешь ты и чем займёшься через два месяца? Мэттью обычно расписывал свой график на полгода вперёд. Но сейчас, под этим взглядом, он вдруг понял, что не может предсказать ни одного дня после окончания этой весны. Время словно обрушилось в пустоту за её порогом — «сезонность». Ковбой уже чувствует, что близится время перекочёвки, но не знает, где будет следующее пастбище. Мэттью отвёл взгляд, отпил кофе и ничего не ответил. Пятница завершалась бесконечным и бессвязным корпоративным совещанием. В местной офисной культуре Медельина, кажется, предпочитали начинать с ни к чему не обязывающей болтовни: темы плавно перетекали от предстоящих вечеринок на выходных к каким-то городским байкам. Когда эта «разминка» заканчивалась, треть отведённого времени уже была позади, и рабочие вопросы, по закону жанра, переносились на следующую неделю. Мэттью сидел среди неторопливых местных коллег, нервно крутя ручку в пальцах. Он мирился с этим неспешным ритмом, оставаясь при этом самым заметным чужаком в офисе. Коллеги сгорали от любопытства к этому англичанину, который бросил высокооплачиваемую работу и внезапно объявился в Южной Америке. Мэттью не оставлял следов в соцсетях, не участвовал в сомнительных корпоративах. Его намеренная отстранённость породила в их глазах смесь почтения и домыслов: они видели в нём сурового надсмотрщика, готового в любой момент хлестнуть плёткой, подгоняя отстающий проект. Слушая очередной сухой доклад, сдобренный парой неудачных шуток, Мэттью опустил голову и, не удержавшись, достал телефон. Под столом он набрал сообщение Эдуардо: «Забери меня после работы. И прихвати ту бутылку красного со стола. "Зелёная лиана" умирает от жажды». Выходя из холла офисного здания, он увидел у входа их красный кабриолет, на котором они обычно катались по городу. Эдуардо, в солнечных очках, одна рука небрежно лежала на руле, из динамиков гремел зажигательный реггетон, взрывая сонную атмосферу вечерних улиц. Несколько коллег, выходивших следом, замедлили шаг, провожая их взглядами. Мэттью невозмутимо открыл дверцу, сел в машину и вежливо кивнул им на прощание. Пройдёт не больше пары дней, и по офису разнесутся слухи о его «загадочном молодом местном парне» — на этой неделе Эдуардо забирал его с работы уже трижды. Для постороннего взгляда частота их встреч не оставляла сомнений в характере отношений. Вечер был самым обычным, ничем не примечательным пятничным вечером. Знакомые Мэттью из Южной Америки звали его развлечься на выходных в каком-то загородном клубе, но он не проявил интереса и небрежно отказался.  Ужинали в тихом пригородном ресторанчике. Когда основное блюдо было съедено наполовину, Эдуардо встал и направился в уборную. Телефон, который Мэттью ему купил, остался лежать на столе экраном вверх. Мэттью резал стейк, когда экран вдруг засветился. Уведомление из Instagram. Он и не думал подглядывать, но имя — имя бывшей жены — мгновенно впилось в глаза. Никто другой, только она. После развода она даже не убрала из аккаунта его фамилию. Впрочем, это логично: она сейчас амбициозно строила карьеру в своей сфере, а в их успешном мире все знали её именно как Шарлотту Эллис. Мэттью отложил нож, пару секунд смотрел на экран, потом взял телефон. У Эдуардо на старой модели вряд ли хранилось что-то секретное, поэтому код блокировки до сих пор стоял простейший — «1234». Мэттью разблокировал экран. Первой же в ленте Эдуардо шла свежая история от его бывшей жены. Сам Мэттью этими соцсетями не пользовался и даже за пять лет брака крайне редко заглядывал в аккаунт Шарлотты. Он открыл её профиль и обнаружил, что Эдуардо не просто подписан на Шарлотту, но и просмотрел все четыре истории, которые она выложила за последние сутки. Это неизбежно напомнило ему его собственный недавний трюк, когда он притворялся, что не понимает испанский, чтобы подслушать разговор Эдуардо. Выходит, Эдуардо занимался тем же самым — копался в чужом прошлом через интернет. Вот она, современная молодёжная привычка. Мэттью нахмурился и быстро пролистал фото в профиле Шарлотты. На одном из последних снимков его взгляд замер. Шарлотта стояла на залитой солнцем террасе своей парижской квартиры, сияя улыбкой. Рядом с ней, интимно обхватив её за талию, стоял незнакомый мужчина, которого Мэттью никогда раньше не видел. Два месяца назад, когда он спрашивал её, она с уверенностью клялась, что ни с кем не встречается. В нём вскипела глухая, слепая ярость от предательства. В этот момент чья-то рука протянулась со стороны и выхватила телефон у него из пальцев. Мэттью поднял голову. Эдуардо, уже вернувшийся и стоявший рядом, смотрел на него. Улыбка исчезла с его лица, брови сошлись к переносице. — Ты что делаешь? — спросил Эдуардо, убирая телефон в карман. — Ты знал об этом? — вопросом на вопрос ответил Мэттью. — Понятия не имею, о чём ты, — Эдуардо сел напротив. Он перевёл взгляд на тихий сад за витриной и принялся бессознательно ковырять вилкой стейк в своей тарелке. — Как давно ты подписан на аккаунт Шарлотты? — Пару недель, — нехотя ответил Эдуардо, снова взглянув на Мэттью. — Мы просто подписаны друг на друга, ничего такого. Она одно время лайкала всё, что я выкладывал. Она не удаляла ваши старые совместные фото... Мне просто стало любопытно. Мысли Мэттью лихорадочно заметались, картина — рука незнакомца на талии бывшей жены — врезалась в память. Аппетит пропал окончательно. Он взял бокал и допил остатки вина. Не в меру услужливый официант тотчас подошёл и снова наполнил его до краёв. — Ты знал. И молчал, — Мэттью в упор смотрел на него. — Ты знал, что у неё кто-то появился. Эдуардо отложил столовые приборы и скрестил руки на груди. — Да, я видел это на прошлой неделе. Но меня это не касается... — Ты должен был сказать мне! — повысил голос Мэттью, перебивая его. — И как, скажи на милость, я должен был это сделать?! — Эдуардо тоже вспылил, взъерошив себе волосы. — Эй, Мэттью, знаешь новость? Твоя жена — нет, бывшая жена — трахается с другим мужиком! Ты хочешь, чтобы я тебе вот так это преподнёс?! Должно быть, выражение лица Мэттью заставило Эдуардо замолчать. Мэттью молча, не проронив ни слова, опять опрокинул в себя бокал. Официант, собиравшийся снова подойти с бутылкой, наконец уловил наэлектризованную атмосферу за столом и отступил на несколько шагов. С полминуты никто из них даже не прикасался к приборам. — Я не хочу есть, — холодно и жёстко бросил Эдуардо. Мэттью расплатился. Они вышли на парковку, не обменявшись ни словом. Вокруг смеялись и болтали люди, наслаждаясь пятничным вечером, но их атмосфера была безнадёжно испорчена. Они подошли к красному кабриолету. Мэттью открыл дверь и сел на пассажирское сиденье. Дверь с водительской стороны Эдуардо захлопнул с такой силой, что машина качнулась. Эдуардо вставил ключ в зажигание, собираясь заводить мотор, но замер. Он убрал руки с руля и откинулся на спинку сиденья. Тёплый свет из близлежащих ресторанов и баров мягко лился сквозь лобовое стекло, освещая машину и напряжённый профиль Эдуардо. Мелкие кудряшки на затылке касались висков — волосы у Эдуардо снова отросли. На выходных он собирался подстричься. Эдуардо глубоко вздохнул и, глядя на Мэттью с искренним недоумением и обидой, спросил: — Я не понимаю. Почему тебя так бесит, что у неё кто-то появился? Вы же развелись. То, что у неё новый мужчина, — это же нормально. Эдуардо говорил то, что было понятно любому разумному человеку. Но другим не дано было увидеть, сколько Мэттью вложил в те отношения. Поэтому, глядя Эдуардо прямо в глаза, Мэттью ответил: — Ты не понимаешь. Она — единственная женщина, которую я действительно любил в своей жизни. Произнося эти слова, Мэттью не чувствовал ни малейшей неловкости. Пусть она когда-то обвиняла его в неспособности любить, и пусть понятие «любви» каждый трактует по-своему, но в его жёстком и прагматичном понимании тогда, в прошлом, он поставил на Шарлотту всё: свою преданность семье, карьерные планы, будущее. Это и было для него самым чистым вложением себя. Он вспомнил их расставание в Гонконге. Она ошибалась, возражал он сам себе в мыслях, я же так сильно любил её. — Выходи. Голос, лишённый всяких эмоций, выдернул Мэттью из самолюбования прошлым. Мэттью повернул голову к водителю. Эдуардо не смотрел на него, слегка опустив голову, взгляд устремлён сквозь ветровое стекло. Лицо его, казалось, лишилось всякой жизни — пугающе спокойное. Мэттью знал: чрезмерное спокойствие Эдуардо не сулит ничего хорошего. Его охватила паника. Эти несколько секунд длились вечность. Мэттью смотрел на застывший профиль парня, прокручивая в голове только что сказанное. Он понял, какую мысль вынес Эдуардо из его слов. Раз бывшая жена — единственная настоящая любовь, значит, Мэттью никогда не любил его. Эдуардо испытывал такое колоссальное разочарование в нем. Как Мэттью должен был поступить с этим разочарованием? Может, стоило тут же сменить тон, схватить парня за руку и сказать: «Прости, я погорячился, на самом деле я тоже тебя люблю»? Нет, это было невозможно. Мэттью открыл рот, но горло не издало ни звука. Потому что он и сам не понимал, что именно испытывает к этому молодому человеку, к которому его так сильно тянуло последнее время. Он добровольно снял для него большой дом, терпел чёрные следы босых ног на полу, позволил ему ездить на кабриолете цвета его любимой команды «Формулы-1» и даже подсознательно хотел навсегда оставить его рядом, в поле своего зрения... Что это за чувство? Он не давал обещаний, которые не мог до конца осознать и проверить. — Выходи, — тем же бесцветным тоном повторил Эдуардо. Мэттью, словно в оцепенении, посидел ещё мгновение на пассажирском сиденье, потом механически открыл дверь, вышел, захлопнул её и остался стоять посреди оживлённой парковки. Он стоял и смотрел, как Эдуардо завёл мотор. Выхлопная труба взревела, машина сдала назад на пару метров, потом резко вывернулся руль, и шины взвизгнули по гравию. И только когда ветер донёс до него запах выхлопных газов, Мэттью, словно очнувшись, понял: что бы он ни испытывал к Эдуардо на самом деле, его слова глубоко ранили парня. Даже если сейчас он не хотел копаться в своих чувствах, паника уже сдавила горло. Мэттью — владелец этой самой машины, которого высадили из неё же, — раскинув руки, в отчаянии закричал вслед удаляющемуся в облаке пыли автомобилю: — Это, мать твою, моя тачка! Ты не можешь просто бросить меня здесь! Если бы Эдуардо сейчас нажал на тормоз, Мэттью поклялся бы, что бросился бы к дверце машины и целовал её, умоляя о прощении. Но машина не остановилась. Только несколько прохожих с любопытством уставились на одинокого растерянного иностранца, стоящего посреди парковки. Мэттью не знал, куда ещё ему пойти и где мог останавиться Эдуардо. Ему ничего не оставалось, как поймать такси на обочине и вернуться на виллу одному. Всю дорогу он смотрел на ускользающий за окном ночной пейзаж и снова и снова прокручивал в голове свою неудачу в ресторане и на парковке. Он решил, что сейчас самое разумное — сначала успокоить Эдуардо. Он продумал речь, составил план в голове: успокоить сомнения парня, не провоцируя его чувства дальше и не давая никаких реальных обещаний. Это было непросто. Мэттью умел раскладывать проблемы по полочкам, но в работе с чувствами других он был профаном, тем более, когда дело касалось такой упрямой колючки, как Эдуардо. «Прости, я погорячился с тобой. Не стоило срывать на тебе злость из-за Шарлотты. Мы можем сесть и спокойно поговорить, решить эту проблему». К этому моменту он давно уже миновал стадию «притворяться, что мне всё равно, что этот парень обо мне думает». Когда такси остановилось у виллы, и Мэттью увидел на участке припаркованный кабриолет, а в окнах гостиной — тусклый свет, камень наконец-то упал с его души. Всю дорогу он был как на иголках. Он толкнул дверь. В гостиной горел только один тусклый торшер. Огромный экран телевизора светился, шла какая-то программа об обзоре авиационных кресел, звук был прикручен почти до уровня белого шума. Мэттью на цыпочках приблизился и увидел Эдуардо, свернувшегося на диване. Парень хмурился, глядя невидящим взглядом в экран, холодный мерцающий свет падал на его точеное лицо. — Эдуардо, — позвал Мэттью, остановившись в паре шагов. Человек на диване не отреагировал. Мэттью подумал было, что тот всё ещё злится и игнорирует его специально, но, подойдя ближе, понял: Эдуардо не только ничего не видел, но и не слышал его зова — потому что на ушах у него были наушники с шумоподавлением. Мэттью стянул с него наушники и надел их сам. Оттуда рванула ритмичная, оглушительная поп-музыка. Трудно представить, что нынешняя молодёжь предаётся грусти под такую бьющую по голове музыку. Мэттью бросил наушники на другой конец дивана. Эдуардо поднял голову и посмотрел прямо на него чёрными, как угли, глазами. Мэттью не отвёл взгляда. Прежде чем это молчание переросло в ребяческий конкурс «кто кого пересмотрит», Мэттью решил сам стать тем, кто уступит. Он сел на журнальный столик напротив дивана, чтобы быть на одном уровне с Эдуардо. — Прости, я был резок, — Мэттью понизил голос, произнося заготовленную первую фразу. Эдуардо не ответил. Он сел на диван, согнул ноги в коленях и обхватил руками, уткнувшись в них подбородком. Он просто молча смотрел на Мэттью. Тишина лишь усиливала чувство провала у Мэттью. Ему отчаянно хотелось, чтобы парень сказал хоть что-то — выругался, запустил в него подушкой, всё что угодно. — Я всё думал о том, что ты сказал, — наконец заговорил Эдуардо. Голос его был низким, а гнусавые нотки заставили сердце Мэттью сжаться от тревоги. — Я хотел побыть один. Вернулся, чтобы успокоиться. Мэттью кивнул. Он понимал потребность в уединении и спокойном обдумывании. Это хорошо. Значит, он не один пытается заделать трещину. — И к чему ты пришёл? — спросил Мэттью, и его собственный голос прозвучал неожиданно напряжённо. — Я пришёл к тому, Мэттью, — Эдуардо опустил глаза, глядя на свои сцепленные на коленях руки, потом снова поднял взгляд на Мэттью, — что ты мудак. Но ты мне нравишься. Все заготовленные заранее речи в голове Мэттью разбились вдребезги. Мэттью представлял себе множество вариантов: что Эдуардо будет проклинать его, что потребует денег, что заставит поклясться больше не общаться с бывшей женой. Но он никак не ожидал, что Эдуардо вот так, прямо, без прикрас, по принципу «была не была», выложит свои чувства между ними. Это было в духе Эдуардо. Мэттью привычным жестом приложил большой и указательный пальцы к подбородку, скрывая своё замешательство. Он скользнул взглядом по отброшенным наушникам, по босым пальцам ног Эдуардо, по его рукам, бессознательно теребящим что-то от напряжения, и снова встретился с этими ясными, широко распахнутыми глазами. Из-за затянувшегося молчания Мэттью, выражение лица парня постепенно становилось тревожным. Не получив более точной информации, Мэттью не мог вынести эмоционального приговора. Он сменил позу — угол журнального столика больно впивался в бок — и слегка улыбнулся: — Прости, мне нужно уточнить. Что именно ты имеешь в виду под «нравишься»? Тревога на лице Эдуардо застыла, сменившись глубоким недоумением. Мэттью прочистил горло.  — Понимаешь, Эдуардо, мне «нравится» первая двойная порция эспрессо утром. Мне «нравится» безупречно чистый обеденный стол, «нравятся» аккуратно оформленные отчёты. Мне «нравится» управляющий в Гонконге, который всегда идеально выполняет все мои просьбы. Мне даже «нравился» тот рыжий кот, который вечно тёрся о моё пальто. Мэттью сделал паузу, давая понять, что мысль ясна.  — Так в каком смысле ты говоришь «нравишься»? С лица Эдуардо исчезло даже недоумение. Он закрыл глаза и сильно потёр лоб. — Я не знаю, блин, — выдавил он из себя. — Во всех смыслах, понял? Мэттью поднялся с журнального столика. Он смотрел на растерянного парня перед собой и совершенно не знал, как подобрать слова. Даже в таком подавленном, униженном виде Эдуардо всё равно оставался молодым и красивым настолько, что можно было завидовать. Пусть у этого парня было ужасное прошлое, пусть он был изранен и изломан в приюте и на улицах Медельина, но у него ещё целая уйма времени впереди, у него есть потенциал. Если он захочет, то в его жизни может быть ещё столько бесконечных возможностей. А что такое сейчас их отношения? Просто они коротают время вместе, получая то, что нужно каждому. Мэттью нужно было молодое тело, чтобы заглушить кризис среднего возраста, а Эдуардо — деньги, чтобы расплатиться с бандитскими долгами. Это чистый обмен, построенный на долларах. У Эдуардо не было причин его «любить». Так не должно быть. — Нет, я тебе не нравлюсь. Мэттью вынес вердикт, проясняя ситуацию за Эдуардо. Эдуардо, всё ещё скорчившись на диване, поднял голову. Мэттью отвёл взгляд в сторону и продолжил резать невидимым ножом густой воздух между ними: — Тебе просто нравится то, что я могу тебе дать. Тебе нравится кредитка без лимита, нравится водить внедорожник и кабриолет, нравится вилла с бассейном. Тебе нравится всё, что с этим приходит — безопасность и стабильность, которых ты никогда в жизни не испытывал. Эта правда резала уши нещадно. Этого дикого зверя слишком долго держали в клетке. Его нужно отрезвить, нужно, чтобы он принял реальность. Это же для его же блага, чтобы ситуация не вышла из-под контроля. Мэттью замолчал и перестал смотреть на Эдуардо. Краем глаза он видел, как на диване всё сильнее вздымается грудь парня. Глядя на это, даже в самом чёрством сердце могла бы появиться трещина. Эдуардо вдруг встал. Он не стал спорить и, что удивительно, не заплакал. С каменным лицом он развернулся и направился прочь из душной гостиной. — Эдуардо… — Мэттью схватил его за запястье. Эдуардо резко вырвал руку и, не оборачиваясь, пошёл дальше. Мэттью стоял на месте. Он слышал тяжёлые шаги босых ног Эдуардо по паркету и смотрел, как его изящная спина направляется прямо в ванную и закрывает за собой дверь на защёлку. Мэттью с бывшей женой редко прибегали к холодной войне с «захлопыванием дверей». Они предпочитали выкладывать проблемы на стол — даже если это значило обвинять друг друга, вскрывать старые раны и перечислять все прегрешения оппонента по пунктам. Но со временем эта их привычка бить наотмашь просочилась во все щели совместной жизни. В той атмосфере постоянного напряжения даже дыхание другого казалось намеренной провокацией. Их брак был похож на путь двоих людей, которые идут рука об руку по сужающемуся туннелю. Туннель сжимался, пока не кончился воздух, пока идти рядом стало невозможно. И тогда Шарлотта предложила пожить отдельно. Полгода. Он надеялся, что за эти полгода разлуки напряжение между ними отпустит, вернётся утраченная свежесть — и старые, заезженные механизмы загорятся с новой силой. Через полгода Шарлотта всё для себя решила. Составила брачный договор и ушла. Оставив за спиной руины. Для посторонних Мэттью Эллис всегда оставался законченным прагматиком — человеком, для которого эффективность была превыше всего. Казалось, у него есть броня, непробиваемая ни для чего. Выросла ли она из врождённого фильтра, отсекающего лишние человеческие сложности, или из многолетнего профессионального опыта, где он выстроил идеальный механизм защиты, — в любом случае это была тяжёлая броня, способная выдержать любой эмоциональный удар. Но высокая защита брони не означает, что тому, кто внутри, не больно, когда по ней бьют. Не означает, что он не чувствует удара. Мэттью откинулся на диван. Телевизор всё ещё мигал картинками, но звук был выключен совсем. Во всей вилле остался только звук льющейся воды в ванной. Это была защита Эдуардо: уйти в себя, закрыться, как раненый зверь, зализывающий раны в одиночестве. Мэттью смотрел в потолок с люстрой и твердил себе, что он поступил правильно, оборвав эти лишние, не имеющие под собой почвы чувства Эдуардо. Это необходимая мера, чтобы минимизировать потери. Он не жалел. Вода лилась. По телевизору уже шли ночные новости. Мэттью посмотрел на цифры в углу экрана — Эдуардо просидел в ванной уже больше сорока минут. Мэттью заставил себя оставаться на месте. Нужно дать парню время переварить эмоции. Когда он в третий раз покосился на часы, Эдуардо был в ванной уже целый час. Больше часа под душем — это уже перебор. Это выходит за рамки и физической гигиены, и психологической разрядки. Это ненормально. И значит, за этой дверью могло случиться что-то другое. Надо проверить, чем он там занимается. Мэттью подошёл к двери в ванную и постучал. — Эдуардо... ты как? В ответ — только шум воды, бьющей о кафель. Мэттью нахмурился, повернул ручку. Заперто. — Эдуардо, ты там уже больше часа! — повысил он голос, в котором явно слышалась тревога. — Если тебе нужно ещё время, просто ответь мне. Снова тишина, только вода. Ни звука шагов. Мэттью постоял у двери, прикидывая варианты. Минут пять размышлял. Если Эдуардо просто дуется, то его вторжение, конечно, разозлит его снова. Но он и так уже сделал ему больно сегодня, хуже не будет. От этой мысли ему стало почему-то легче. Но если... если там действительно что-то случилось? Поскользнулся, ударился, потерял сознание? Заснул в ванне и начал тонуть? Картинки замелькали перед глазами, и разум уступил место страху. Мэттью направился к шкафу в прихожей, порылся в ящике с ключами от всех комнат, нашёл нужный и решительно вставил его в замочную скважину. Перед тем как повернуть ключ, он на всякий случай громко постучал ещё два раза. Ванная была полна густого, влажного пара. Все вещи лежали на своих местах — раковина, зеркало, полка с халатами — ничего подозрительного. Мэттью на цыпочках обошёл матовую стеклянную перегородку и заглянул в душевую. Эдуардо не лежал в ванне, как он себе напридумывал. Верхний душ был включён на полную, вода лилась сплошным потоком. Он сидел голый на полу под душем, прислонившись спиной к кафельной стене. Свет сверху отбрасывал тень, и только когда Мэттью вошёл, заслонив часть света, Эдуардо словно очнулся, медленно поднял голову и посмотрел на него. Первое, что бросилось в глаза Мэттью — вода у сливного отверстия. В лужице воды виднелись тонкие, но яркие, режущие глаз алые нити. Мэттью проследил за потоком воды и остановил взгляд на левой руке Эдуардо. На знакомой руке, которую он столько раз видел, теперь алело несколько свежих порезов. Кожа была разрезана, раны тянулись почти поперёк предплечья, глубиной, наверное, с полсантиметра. В правой руке Эдуардо всё ещё сжимал кусочек лезвия, даже не убрав его от последней, самой свежей раны. Из разреза сочилась густая алая жидкость, которую тут же смывала вода, разбавляя и унося вниз, в лужу под ногами. Теперь Мэттью понял, откуда на левой руке Эдуардо взялись те старые, чуть выпуклые шрамы. Поймав взгляд Мэттью, Эдуардо, как застигнутый врасплох, быстро выбросил лезвие и прикрыл истекающую кровью левую руку правой. Мэттью было уже не до того, чтобы выключать душ или думать о том, что его одежда мгновенно промокнет насквозь, стоит ему ступить под струи воды. Он прямо в одежде опустился на кафель, коленями касаясь мокрого пола, решительно отвёл правую руку Эдуардо, которой тот пытался прикрыться, и внимательно осмотрел руку — три свежих пореза. — Ты что творишь! — закричал Мэттью, сжимая запястье парня. — Самоубиться решил?! Эдуардо широко раскрыл глаза. От неожиданного вторжения и такой бурной реакции Мэттью он испугался не меньше. Он дёрнулся, пытаясь вырвать руку из мёртвой хватки. Мэттью, наверное, сделал ему больно. Эдуардо, пошатываясь, опёрся о скользкую мокрую стену, поднялся с пола и босыми ногами перешагнул через стеклянную дверцу душевой. Мэттью всё ещё стоял на коленях в луже, но тут же обхватил его за ноги: — Нет, не уходи! — Зачем ты сюда пришёл? — остановился Эдуардо, глядя на него сверху вниз. Мэттью разжал руки, медленно встал, сорвал с вешалки чистое полотенце и накинул на дрожащее мокрое тело Эдуардо. Кровь всё ещё текла по руке, тогда он схватил ещё одно, новое, и прижал к ранам. Ярко-алая жидкость быстро расползлась по белоснежной ткани. — Ты час не выходил, я волновался... — попытался объяснить Мэттью, лихорадочно вспоминая, есть ли в аптечке в прихожей бинты и антисептик. Эдуардо снова отдёрнул руку. — Я не собирался убиваться! — он отступил на шаг, прижавшись спиной к краю раковины. — Это ничего не значит. Мэттью глубоко вздохнул. Он не понимал. Эдуардо стоял перед ним, опустив голову и отказываясь смотреть в глаза, и это ощущалось как-то странно, чужеродно. Честно говоря, то, что он увидел на полу в душевой, пробило его рациональную защиту насквозь. Мэттью тоже сделал шаг назад, мокрой и чуть испачканной в крови рукой сжал переносицу, пытаясь прогнать из головы эти кровавые полосы. — Тогда что ты делаешь? — спросил он и тут же понял, что голос прозвучал слишком агрессивно, слишком требовательно. Он заставил себя говорить мягче. — Зачем ты... делаешь себе больно? — Я не делаю себе больно, — быстро и чётко возразил Эдуардо. — Я режу руку. Мэттью снова глубоко вздохнул и молча наблюдал за парнем. Эдуардо стоял, опираясь на раковину, и не то чтобы он был на грани срыва. Наоборот, он выглядел спокойным — даже слишком спокойным. Он прекрасно понимал, что делает. Он осознанно, с какой-то целью повторял это действие снова и снова. Больше всего Мэттью беспокоило то, что Эдуардо даже не называл это «болью». Он использовал слово «резать» — нейтральный, объективный глагол, лишённый эмоций, чтобы описать то, как он полосовал собственную кожу. — Это одно и то же, — голос Мэттью стал ниже. — А тебе-то что? — Мне не всё равно, потому что —... Мэттью начал было объяснять свои чувства, но тут же уловил уловку парня, его попытку увести разговор в сторону. — Нет, не смей переводить тему. Скажи мне, зачем ты это делаешь. Эдуардо упрямо смотрел в угол ванной, на корзину для белья, плотно сжав губы. Мэттью сжал кулаки. Он всё ещё не отошёл от шока, от той картины, которая предстала перед ним несколько минут назад. Но спокойное, почти безразличное отношение Эдуардо, его нежелание смотреть в глаза порождали в Мэттью абсурдное ощущение: будто это он тут ненормальный со своей паникой, будто это он единственный в этой комнате, кто ведёт себя как безумец. — Посмотри на меня, Эдуардо! — Мэттью уже не мог сохранять спокойствие, почти кричал. — Посмотри на меня, чёрт возьми! — Я сказал, я не делаю себе больно и не собираюсь убиваться! — Эдуардо наконец поднял голову и тоже повысил голос. — Это просто способ выпустить пар. Смотреть, как это вытекает... мне становится легче, Мэттью. — Это неправильно, — Мэттью покачал головой. — Ты бы тоже попробовал. Это эффективнее, чем алкоголь, — Эдуардо усмехнулся, в его улыбке сквозила насмешка. — Мы сейчас говорим о твоей проблеме, — Мэттью шагнул вперёд, положил руки на плечи парня, заставляя его смотреть на себя. — Ты не должен этого делать. Никогда. — Почему нет? — спокойно ответил Эдуардо. — Я спускаю пар, нанося себе порезы. Ты спускаешь пар, напиваясь. Ты же умный человек. Разве это не одно и то же? Мэттью смотрел на него, открыв рот, и не находил слов. — Если уж считать, то эти царапины наносят моему телу гораздо меньше вреда, чем алкоголь — твоему. — Эдуардо оттолкнул руки Мэттью. — Это тебе действительно стоит пересмотреть свой образ жизни, шеф. Мэттью считал эту теорию Эдуардо насквозь фальшивой, типичной софистикой. Но когда его собственная, такая же постыдная слабость, его зависимость была вот так вытащена на свет и припечатана к его лицу, он не нашёл ни одного аргумента, чтобы возразить. Эдуардо запахнулся в белое, уже испачканное кровью полотенце и, босиком, не обращая внимания на лужу и работающий душ, спокойно прошёл мимо Мэттью и вышел из ванной. Мэттью принес аптечку из прихожей. Следующие полчаса с лишним он молча обрабатывал йодом на ватном тампоне постепенно переставшую кровоточить рану Эдуардо. Кончиками пальцев касаясь теплой кожи Эдуардо, он чувствовал, как под тонкой плотью парня пробегает мелкая дрожь. Здравый смысл подсказывал Мэттью, что нужно немедленно позвонить врачу или хотя бы силой отвезти Эдуардо в отделение неотложной помощи. Чтобы понять это, ему не нужен был диплом психолога: такое самоповреждающее поведение — опасный сигнал, требующий срочного вмешательства. Он даже не мог понять, делает ли это Эдуардо, чтобы наказать себя, или же это способ косвенно наказать Мэттью, а может, и то и другое сразу. — Нам нужно в больницу, пусть профессионалы обработают эти раны и займутся твоим... состоянием, — Мэттью, низко опустив голову, стирал запекшуюся кровь из складок на тыльной стороне его ладони. — Не надо, я справлялся с таким уже много раз, — Эдуардо сидел на краю кровати, рассеянно смотря на пожелтевшие от йода ногти Мэттью. — Не делай вид, будто впервые в жизни увидел кровь, как какая-нибудь девственница. Серьезно, ничего страшного. Мэттью, конечно, видел кровь не впервые. За годы службы он сталкивался с куда более ужасающими вещами. В глубине души он чувствовал только онемевшее бессилие. Он осознал, что сегодня вечером исчерпал весь свой запас эмоций: от фотографии бывшей жены до признания Эдуардо, а затем и до этой лужи крови. Его мозг больше не мог обрабатывать информацию, насыщенную сложными чувствами. Ему тоже нужно было побыть одному, чтобы прийти в себя. — Как хочешь, — Мэттью поднялся, закрыл аптечку и бросил на ходу: — Сегодня я сплю в гостевой. Плюхнувшись на жесткий матрас в гостевой комнате, Мэттью так и не смог уснуть. Он ворочался в темноте, а шум воды в ванной, холодная насмешка Эдуардо и это внезапное «Ты мне нравишься» неотвязно маячили у него перед глазами, на потолке. Он понял, что теряет четкие границы, которые всегда были основой его существования в этом мире. И тут он вспомнил про выходные в загородном клубе, на которые он сначала не хотел ехать. Это была его зона комфорта: сигары, выпивка, поверхностный флирт и приятели-бездельники, которые, как и он, ценят только внешний лоск и никогда не лезут в душу. Раз Эдуардо считает, что «резать себя» — это способ сбросить напряжение, то и Мэттью, с его стороны, вполне резонно пойти и напиться вдрызг. Это не побег, просто временная «пауза». Им обоим нужно больше пространства. Ему нужно привести мысли в порядок. Когда он вернется через пару дней, все снова войдет в свою колею. На следующее утро Мэттью собрал небольшую сумку для поездки, взял ключи от другого Land Rover  и вышел из дома. Утреннее солнце заливало сад у бассейна. Мэттью с удивлением обнаружил, что Эдуардо с самого утра развалился на шезлонге у воды. В темных очках, с наполовину выкуренной сигаретой в пальцах, справа на земле в беспорядке валялось несколько пустых банок из-под пива, одна из которых служила пепельницей. Он был в рубашке с длинным рукавом, скрывавшей красные следы прошлой ночи на левом предплечье. Эдуардо не поздоровался, но определенно видел Мэттью. — Когда я вернусь в понедельник, — Мэттью остановился у калитки, ведущей во внутренний дворик, и, стоя против света, спросил: — Ты еще будешь здесь? — А куда мне идти? — ответил Эдуардо, не вставая и стряхивая пепел в банку из-под пива. — Контракт-то еще не закончился, босс. Вот так. Теперь Мэттью снова превратился в просто «босса», который платит зарплату. Мэттью бросил последний взгляд на разложившегося в шезлонге парня и, ничего не сказав, вышел во двор. Он завел внедорожник. Попойка была организована в частном особняке на склоне холма в Медельине. В компании собралось шестеро или семеро мужчин, несколько из них — старые связи Мэттью еще со времен его работы в инвестиционном банкинге и на нефтяных месторождениях в Персидском заливе. По разным причинам их занесло в Южную Америку. Кто-то спасался от налогов, кто-то — от брака, а некоторые — и от того, и от другого одновременно. Виски на столе было выдержано дольше, чем длились браки некоторых присутствующих, а сигарный дым развеивался на ветру. Мэттью, который почти не появлялся на людях последние два месяца, естественно, стал главной мишенью для подколов. — Кого я вижу! — первым заговорил южноафриканец, управляющий горнодобывающим фондом в Боготе. — А мы уж думали, ты подался в горы учиться выращивать кофейные зерна. — Да не кофе он сажает, — подхватил лысый американец. — Слышал, он выращивает какой-то редкий местный сорт. На террасе взорвался смех. Мэттью невозмутимо принял виски и сел между ними. Закон этого места был прост: кто первый покажет недовольство — тот и проиграл. Нужно, как в научно-фантастическом фильме, ловить каждую пулю и эффектным движением отправлять ее обратно — быстро и точно. — Кто-то просто завидует, — Мэттью покачал бокал. — Слышал, вы потратили не меньше денег, а давление только подскочило. Тема быстро переключилась с Мэттью на более любимую арену их состязаний. Кто-то хвастался недавно полученной лицензией на добычу полезных ископаемых, кто-то небрежно упоминал только что купленную квартиру в Дубае, а следующий тут же перебивал его рассказом о пентхаусе с видом на море в Майами. Один говорил, что в прошлом месяце прошел полное медицинское обследование в Швейцарии, и хвастался, что его сердце как у двадцатипятилетнего, на что тут же находился оппонент, заявлявший, что на прошлой неделе выиграл Porsche за покерным столом в Монте-Карло, и адреналин действует лучше всякой диспансеризации. Все эти разговоры были не более чем тщательно выверенной демонстрацией нужной информации. Упомянутые цифры всегда были ровно настолько велики, чтобы произвести впечатление, но не настолько, чтобы выглядеть нарочито. Тон был небрежным, будто сделки на миллионы долларов — всего лишь послеобеденное развлечение. Настоящая цель заключалась лишь в том, чтобы каждый присутствующий четко осознал: у меня дела лучше, чем у тебя, я свободнее тебя, я старею медленнее, у меня больше женщин, и они качественнее. Таков был их мир. Арена мужского тщеславия, где длину измеряли богатством, авантюризмом и напускным безразличием. Ближе к вечеру начали подъезжать новые гости. В основном это были жены мужчин из их компании или же «спутницы на короткий срок», больше похожие на аксессуары. Мэттью сидел в тени деревьев, вдали от шума у бассейна, и уже дважды добавлял лед в свой виски. Мысли его унеслись за десятки километров отсюда, в особняк — чем сейчас занят Эдуардо? Ему стало лучше? Пытаясь разогнать эти тяжелые мысли, он вдруг узнал её в толпе. Это была та самая американка, с которой они с Эдуардо столкнулись у бассейна в отеле два месяца назад. Мэттью до сих пор помнил её, во многом из-за типично американского имени, которое, однако, звучало с особым оттенком — Мисти. Её фирменные солнцезащитные очки всё так же небрежно сидели на выгоревших на солнце волосах, на ней была льняная рубашка безупречного кроя, а тонального крема было нанесено заметно меньше, чем в прошлый раз. С бокалом шампанского в руке она стояла у края террасы, непринужденно болтая с двумя мужчинами. Она не выглядела так, будто выполняет скучную обязанность или изо всех сил старается вписаться в компанию. Она просто стояла там. Мэттью направился к ней. — Снова встретились, — сказал он. Мисти обернулась, и в тот момент, когда узнала его, уголки её губ приподнялись в улыбке, но это была не та вежливая светская ухмылка. — Снова встретились, — ответила она. — Ты один? Мэттью не ответил на этот вопрос-пробу. Он просто поднял свой бокал и слегка коснулся им её бокала, приветствуя её. Вокруг, у бассейна, раздался чей-то бессмысленный гогот. Мисти взглянула в сторону бассейна, но не выказала желания присоединиться и снова перевела внимание на Мэттью. — А твой спутник не приехал? — спросил Мэттью. Он машинально скользнул взглядом по толпе, пытаясь угадать, кто из мужчин мог бы быть тем типом, который её заинтересует. — Он в Санта-Барбаре, — легко ответила Мисти. — Готовится к выставке, открытие в конце месяца. Мэттью слегка замешкался.  — Выставка. — Он художник, — в её голосе не было нужды объяснять или оправдываться, слова лились легко. — Я всегда считала, что люди, способные с головой уйти в какое-то бесполезное дело, обладают очень интересной душой. Финансировать его художественные мечты для меня одно удовольствие. Мэттью смотрел на неё и менее чем за секунду в пересортировал информацию о ней в своей голове. Она была не чьим-то приложением, не богатой женушкой, совершившей социальный лифт через брак. Она была не той посторонней, которая тащится за важными шишками, как он сначала подумал. У неё и так был капитал, чтобы здесь находиться, и она всегда будет здесь стоять. Просто Мэттью изначально поставил её не в ту ячейку. Он принял её за чью-то ставку, а она оказалась крупье. — Значит, — медленно произнес Мэттью, корректируя линию разговора, — у него выставка в Калифорнии, а ты одна отдыхаешь в Колумбии. Мисти мягко улыбнулась ему.  — Нам обоим нужно личное пространство. Это помогает, когда мы снова встречаемся, испытывать друг к другу любопытство. — Она сделала паузу. — Мэттью, тебе не кажется, что самое страшное в отношениях — это однажды понять, что другой человек стал для тебя абсолютно прозрачным, и в нём не осталось ничего, чего бы ты не знал? Мэттью не ответил сразу, но был полностью согласен. — Конечно, — легко добавила Мисти, — для этого нужно, чтобы у обеих сторон было достаточно «себя», которое можно сохранить. Мэттью обдумывал эту полную философии и в то же время отстраненную фразу Мисти. На долину под террасой опустилось тяжелое облако, накрыв один из уголков города, свет стал пятнистым. — Ты изменился с прошлого раза, — вдруг сказала Мисти. Мэттью повернулся и встретил её изучающий взгляд. Её глаза остановились на его мягких шортах и свободной рубашке для отдыха. — Да? — Мэттью с деланым недоумением приподнял бровь. Это был тот наряд, который он наспех собрал сегодня утром, выходя из дома. Два месяца назад он ни за что не позволил бы себе появиться в свете в таком, почти небрежном, виде. — В прошлый раз у бассейна в отеле ты был одет как консультант по инвестициям, только что прилетевший из Сан-Франциско. — Она пригубила шампанское и тихо рассмеялась. — Похоже, эти несколько месяцев в Колумбии пошли тебе на пользу. — А ты? — Мэттью уклонился от оценки себя и спросил в ответ: — За эти два месяца ты получила то, что хотела? Мэттью вспомнил, как при первой встрече она без стеснения заигрывала с Эдуардо. Он заметил, что обручального кольца на ней не было. Возможно, её брак с художником был из тех, современных, где никто никому не мешает. — У меня в последнее время всё довольно гладко, — ответила она. — Но я приехала в Колумбию не только отдыхать. Мне нужно лично уладить кое-какие семейные дела. Ты же знаешь здешнюю эффективность... — Прекрасно понимаю, — Мэттью с чувством кивнул. — Я и по работе с ней нахлебался. — По работе? А я думала, ты приехал чисто отдыхать, — спросила Мисти. — ...Я приехал отдыхать, — с запинкой поправился Мэттью. Мисти взглянула на него, в глазах мелькнула усмешка, но она не стала разоблачать эту мимолётную оговорку. Они смотрели на открывающийся с террасы город, пятнистый от теней облаков. Кто-то с воплем прыгнул в бассейн, брызги долетели до их ног. — Здесь слишком жарко, да и вода повсюду, — предложила она. — Давай посидим на скамейке в тени, там поспокойнее. — Конечно. — Мэттью сделал приглашающий жест. В тени деревьев было гораздо прохладнее, чем на террасе, смех и крики у бассейна отдалились, став просто фоном. — Как там Эдуардо? — спросила Мисти тоном, будто просто осведомляется о делах общего знакомого. Рука Мэттью, сжимавшая бокал, напряглась, он сделал паузу.  — ...У него всё хорошо. Мисти тихо хмыкнула в ответ, ничего не сказала, просто перевела взгляд на бесконечно меняющиеся в лучах заката очертания гор и облаков. Словно ждала, когда что-то само всплывёт на поверхность. — Я на следующей неделе возвращаюсь в Калифорнию, — сказала она спустя какое-то время. — Поэтому кое-что я хочу сказать тебе прямо. Мэттью посмотрел на неё. — Два месяца назад, у бассейна в отеле, — Мисти встретила его взгляд. — Я подошла тогда. Меня интересовал ты, а не он. Мэттью не сразу нашелся с ответом. Он всегда довольно точно считывал подобные сигналы — это был его инстинкт выживания, отточенный в бесчисленных социальных ситуациях, он никогда не давал сбоев. И только сейчас он осознал, что в тот душный полдень этот инстинкт дал маху. — Я думал... — начал он. — Я знаю, что ты думал, — голос Мисти был спокоен, в нём не было ни обиды, ни требования что-то исправить. — Ты думал, что я клею его. — Вы тогда довольно долго разговаривали, — сказал Мэттью, и в тот момент, когда слова слетели с губ, он сам услышал, как неубедительно это звучит. — Потому что ты сидел молча, как истукан, — улыбнулась Мисти. — Я пыталась втянуть тебя в разговор, но ты был со мной вежлив, а глазами всё равно смотрел только на него. Я понаблюдала немного, поняла, что я тут лишняя, и решила не мешать. Она говорила это без всякой колкости, просто констатируя факт, без тени упрека за прошлое. Мэттью замолчал, переваривая услышанное.  — Для меня большая честь, — сказал он искренне. — И мне очень жаль, что я тогда... — Не нужно извиняться, — Мисти мягко покачала головой. — Просто я подумала, что в этом есть что-то... забавное. — Она склонила голову набок, глядя на него с мягким любопытством. — Чтобы человек смотрел на кого-то одного, не замечая ничего вокруг, и даже не догадывался об этом сам. Среди таких, как вы, это редкость. Мэттью не мог отрицать её наблюдательность. — Мэттью, — снова заговорила она, тем же тоном, что и в первый раз. — С ним правда всё хорошо в последнее время? Мэттью постучал пальцем по краю бокала. Мисти не торопила его, терпеливо ждала. — У Эдуардо есть свои проблемы, — наконец выдохнул Мэттью. — Какие именно? Ранняя смерть матери, ужасные условия жизни и детство, бросивший его отец, банды, тюрьма, порезы на руках... — Он... — Мэттью тщательно подбирал слова. — У нас с ним расходятся взгляды на многие вещи. Мы не можем прийти к согласию. Мисти молчала. — В каком-то смысле, — продолжал Мэттью, — в этой ситуации есть и моя вина. Мой способ справляться с некоторыми неожиданными вещами, возможно, недостаточно... — он запнулся. — Недостаточно правильный. Мисти поставила бокал на каменный парапет рядом.  — Мэттью, — сказала она. — Я на следующей неделе уезжаю в Калифорнию, и мы, скорее всего, больше не увидимся. Тебе не нужно при мне так прилично выражаться. Мэттью поднял на неё глаза. — Я к тому, — добавила Мисти, — что ты можешь говорить прямо, как есть. Мэттью помолчал мгновение, а потом, словно где-то внутри приоткрылась щёлочка, он тихо выдохнул. Сам не зная почему, ему захотелось выговориться ей. Может, из-за вечернего ветра, может, из-за алкоголя, а может, из-за её ауры. — Моя бывшая жена, — начал он. — Мы развелись почти четыре месяца назад. Я думал, что давно уже всё переварил и закрыл эту тему. — Нет, я не то чтобы не разобрался в себе, — поправился Мэттью. — Я точно знаю, что решение развестись было правильным. Просто... есть вещи, которые, кажется, уже подсчитаны и закрыты, а они всё равно остаются. И дело не в любви... Не могу точно объяснить. Что-то вроде непогашенного плохого долга. Незавершённое дело. — И что дальше? Мэттью крутил в руках бокал, солнце садилось за горизонт.  — А дальше Эдуардо. У него ко мне есть некоторые... у него есть ожидания относительно нас, а я не могу ответить на них так, как он ждёт. Я не уверен, что я... — Он замолчал. — Не уверен, что ты — что? — Я не уверен, реально ли то, что между нами, — тихо сказал Мэттью. — Потому что он слишком молод, потому что мы так странно познакомились, потому что всё это вообще не должно было так сложиться. Мисти не спешила давать ему советы, она просто снова взяла бокал и сделала маленький глоток. — У него ещё куча своих проблем, — голос Мэттью стал напряжённым. — Очень тяжелый багаж. Все эти тёмные, разбитые, неконтролируемые вещи. — Могу себе представить, — сказала Мисти. Возможно, вспомнила, как Эдуардо ругался по телефону у бассейна. Мэттью продолжил:  — Я не могу... Я не из тех, кто способен такое выдержать. Это не мой конёк. — Ты сказал, что не уверен, настоящие ли ваши чувства, — заметила она. — Я хочу спросить тебя кое о чём. Можешь не отвечать, если не хочешь. — Спрашивай. — Твои чувства к нему. Насколько они вызваны им самим, а насколько — тем тяжёлым, что он в себе несёт? Мэттью молчал. — Многие путают эти две вещи, — продолжала она. — Чьи-то раны заставляют другого человека чувствовать себя нужным, важным, думать, что эта привязанность и есть любовь. Иногда это любовь, а иногда — просто жалость, нарядившаяся в её одежды. — Она сделала паузу. — Эти два чувства изнутри ощущаются очень похоже. Если так посмотреть, то действительно, это крайне запутанно. — Этот вопрос стоит задать себе серьёзно, — сказала она. — Вернёмся к предыдущей теме. У него есть ожидания по поводу ваших отношений, и ты считаешь, что не можешь им соответствовать. Ты сказал ему об этом? — Я сказал, — в горле Мэттью пересохло, в голове всплыла картина, как Эдуардо вырывает руку и убегает в ванную. — Очень хреновым способом. Мэттью добавил:  — Может, без меня ему было бы лучше. Он не стал продолжать. Мисти не стала допытываться. С террасы дул ветер, шевелил тени от листвы над головой. — Знаешь, — заговорила Мисти спустя какое-то время, её голос по-прежнему был спокоен, как вода. — Ты только что много раз сказал «я не уверен», «я не могу», «я не из тех»... А что ты сам чувствуешь по поводу всего, что произошло? Мэттью нахмурился, глядя на неё. Давление этого разговора было до боли знакомым. — Что ты сам по этому поводу чувствуешь? — повторила она и тут же рассмеялась. — Прости, профессиональное. — Ты психотерапевт? — настороженно спросил Мэттью. Почему каждый в этом мире норовит покопаться у него в душе? Достаточно вовремя задать этот универсальный вопрос, и вот ты уже получил привилегии психолога. Самая низкая входная планка для высокооплачиваемой профессии. — Нет, — Мисти слегка повела плечом. — Но у меня есть полноценное психологическое образование. Просто ради интереса. Но как только слова прозвучали, Мэттью уже не мог игнорировать «слона в комнате», который стоял между ними. — Я чувствую себя дерьмово, — наконец сказал он, вытаскивая это слово откуда-то из самой глубины души. — Очень дерьмово. — Я чувствую себя мудаком, — продолжал Мэттью. — Я сделал ему больно. Не надо было говорить тех слов. — Что именно ты сказал? Мэттью глубоко вздохнул. Даже одно воспоминание и мысленное повторение тех фраз причиняло ему боль. — Я сказал, что ему нравлюсь не я, а удобство. Что ему нужно то, что я могу дать — чувство защищённости. — И что тебе самому неприятнее: что эти слова были неправдой или что они были правдой? — спросила Мисти. — Мэттью, ты сам-то веришь в то, что сказал? — Я... — Мэттью запнулся. — Не знаю. — Ты не знаешь, нравишься ли ты ему по-настоящему, — сказала Мисти. — Или ты не знаешь, достоин ли такой, как ты, чистой, искренней симпатии? Мэттью не ответил. Этот вопрос был за гранью его понимания. Мисти сменила угол атаки.  — Ты только что сказал: без него мне было бы лучше. — Да. — Эти слова — ты жалеешь его? — спросила она. — Или ты просто ищешь для себя, для своего «желания уйти», причину, которая звучит не так эгоистично? Мэттью взъерошил себе волосы. Этот нервный жест он, оказывается, перенял у Эдуардо. — Я не критикую тебя, — смягчила тон Мисти. — Я просто заметила: ты много говоришь о нём, о своих выводах на его счёт — что он чувствует, в чём нуждается, как ему будет без тебя. Но ты ни разу не сказал, чего хочешь ты сам. Мэттью повернул голову и посмотрел на толпу, веселящуюся вдалеке у бассейна, уже изрядно подогретую алкоголем. — А не может ли быть так, — продолжила Мисти очень тихо, — что ты изо всех сил пытаешься понять, «настоящие ли у него чувства», только для того, чтобы избежать необходимости понять, «настоящие ли у тебя чувства»? Мёртвая тишина. — Потому что если его чувства ненастоящие, — сказала она, выстраивая безупречную логическую цепочку, — то тебе и не нужно отвечать на вопросы о себе. А они как раз самые трудные. Пальцы Мэттью сжались сильнее, впиваясь в бокал. Мисти не стала давить дальше. Она просто сидела молча, давая ему возможность переварить и осмыслить всё сказанное в вечерней прохладе. — Я в этом не силён, — наконец произнёс Мэттью, голос его слегка охрип. — Никогда не был силён. — Я знаю, — сказала Мисти. — Но только что ты сказал, что тебе дерьмово. Что ты чувствуешь себя мудаком. Это тоже — чувства. Они всегда были здесь. Ты вовсе не бессилен в них — ты просто не привык их признавать. Мэттью уставился на тающий лёд в своём бокале, погрузившись в долгие раздумья. Многое и правда всегда было здесь, просто слишком долго было скрыто за рациональностью и порядком, и люди решили, что этого не существует. — У него есть особый... — начал Мэттью, тщательно подбирая слова, — способ справляться со своими эмоциями. Когда они становятся невыносимыми. — Он не причиняет вреда другим, — Мэттью опустил голову, говоря так тихо, что слышала только она. — Просто... совершает опасные вещи по отношению к себе. Выражение лица Мисти изменилось. Та элегантная невозмутимость, которую она сохраняла всё это время, дала трещину. Она поставила бокал на место. — Ты хочешь сказать... — она запнулась. — Ты видел это своими глазами? — Да. Прошлой ночью. Мисти замолчала на мгновение. Это была её первая настоящая пауза за сегодня. Она не ждала, пока Мэттью продолжит, ей самой нужно было время, чтобы переварить. — И что ты тогда здесь делаешь? — спросила она, и в её голосе появилась заметная острота и недовольство. — Он дома один? Мэттью не мог смотреть ей в глаза. — Мэттью, — твёрдо произнесла она его имя. — Я не собираюсь судить, стоит ли вам быть вместе или нет — это ваше личное дело. Но ты здесь пьёшь, а человек, склонный к самоповреждению, в подавленном состоянии, сидит совсем один — это неправильно. — Я знаю. — Ты уже решил? Как ты поступишь с вашими отношениями? — Нет, — Мэттью покачал головой. — Я и приехал сюда, чтобы попытаться понять. — Тогда не надо сейчас ничего понимать, — сказала Мисти, её голос снова стал спокойным, но под этим спокойствием чувствовалась твёрдая решимость. — Разобраться — это потом. Сейчас тебе нужно вернуться. Нужно извиниться, встретиться с ним лицом к лицу. Разойдётесь вы потом или будете дальше мучиться — этот шаг пропускать нельзя. Мэттью посмотрел на неё, хотел что-то добавить. — Ты же знаешь, что я права, — она подмигнула. Мэттью помолчал несколько секунд, а потом, наконец сбросив с себя груз, поставил бокал на стол. — Да, — сказал он. Он встал и пошёл попрощаться с теми друзьями. Нацепив светскую маску, сказал пару дежурных фраз. Кто-то предложил сфотографироваться на память всей компанией. Мэттью встал в группу, поднял бокал и улыбнулся в камеру. Перед уходом он вернулся под дерево, чтобы как следует попрощаться с Мисти. — Береги себя, — сказала она и, достав телефон, предложила: — Сфоткаемся на прощание? Мэттью послушно встал рядом с ней, они встали плечом к плечу, она подняла телефон, и щелчок затвора растаял в ветре. — Скинь мне, — Мэттью продиктовал свой личный номер. — На память. Удачи тебе в Америке. Мисти взглянула на фото на экране и удовлетворённо кивнула.  — Счастливого пути, Мэттью. Хватит убегать. Мэттью серьёзно кивнул ей в ответ, развернулся и, пройдя сквозь толпу, направился к парковке. Мэттью всю дорогу превышал скорость, возвращаясь на виллу. По пути у него мелькнула мысль заехать купить какой-нибудь маленький подарок в знак извинения, чтобы начать разговор, но, когда дело дошло до дела, он понял, что понятия не имеет, что Эдуардо могло бы понадобиться. Букет цветов? Это было бы слишком глупо. В итоге он вернулся с пустыми руками. Когда Мэттью толкнул дверь, свет на вилле горел, а телевизор был выключен. Эдуардо сидел на диване в гостиной, экран телефона был опущен вниз, и тот лежал у него на коленях. Он смотрел, как Мэттью входит, его черные, как бездна, глаза ничего не выражали. Он молчал. Мэттью сел на длинное кресло напротив журнального столика, положил руки на бедра, выпрямив спину, и замер в ожидании. — Я вернулся, — первым заговорил Мэттью. — Я хочу поговорить с тобой о прошлой ночи… — Мисти тоже была на той вечеринке? Мэттью запнулся.  — Откуда ты знаешь? Эдуардо перевернул телефон и толкнул его по столику. Пост в Instagram. Мэттью и Мисти стоят рядом с бокалами, оба смеются, на губах Мэттью играет светотень, из-за чего его улыбка кажется особенно мягкой. Время публикации — два часа назад. Мэттью даже не подозревал, что их аккаунты могут пересекаться. Может, обменялись у бассейна пару месяцев назад. Эта вездесущая социальная сеть показалась ему абсурдной и чужеродной. — Я не знал, что она это выложит, — нахмурился Мэттью. — Эдуардо, эта фотография ничего не значит. Там ничего не было. — Значит, ты сегодня поехал туда, чтобы встретиться с ней. — Я поехал на встречу со старыми друзьями, она оказалась там случайно, мы немного поболтали. — О чем? Мэттью осторожно подбирал слова, пытаясь казаться искренним.  — О... о нас с тобой. Эдуардо встал, задев подушку, лежавшую рядом.  — Ты пошел обсуждать нас с той женщиной. — Мне нужен был взгляд со стороны, — сказал Мэттью. — У меня сегодня в голове полный хаос, мне нужно было разобраться! — Нужна она, — голос Эдуардо кипел от злости. — Я тебе не нужен. Ты пошел к ней, потом фоткался, веселился, а потом вспомнил, что надо вернуться и извиниться. Отлично, Мэттью. Очень продуманно. — Я специально вернулся, — голос Мэттью начал напрягаться. Накопившееся чувство вины быстро таяло под натиском юношеской нелогичности. — Я отказался от дальнейших планов и вернулся к тебе. Неужели ты не видишь? — Если она такая замечательная, зачем ты вернулся? — Эдуардо смотрел ему прямо в глаза. — Я еще тогда, у бассейна, понял. Она тебе нравится. Взрослая, богатая, не создает проблем. Такая женщина — сама страсть, стоит тебе поманить — и она уже раздвинет ноги и прильнет к тебе. Скажи мне, Мэттью, трахать ее намного приятнее, чем такого проблемного, как я? — Хватит! — голос Мэттью резко взлетел. — Ты не смеешь так ее оскорблять! У меня с ней ничего нет, ты не смеешь называть женщину такими грязными словами. — Не смею? — Эдуардо горько усмехнулся. — Что именно не смею? — Ты просто невоспитанный! — процедил Мэттью сквозь зубы. — Ты нападаешь на постороннего человека! — Постороннего? — Эдуардо не уступал. — Ты пошел к ней говорить о нас, обо мне. Она посторонняя? — Я вернулся, чтобы извиниться! — Мэттью тоже резко встал, они стояли друг напротив друга отделяемые только журнальным столиком. — Я посчитал, что прошлой ночью ранил тебя, поэтому я вернулся! На вечеринке я, черт возьми, ничего не делал, Эдуардо! Ты слышишь? Ничего! — Так какого хрена ты не извиняешься?! — глаза Эдуардо покраснели. — Ты извинился? Ты вернулся, потом нёс какие-то объяснения, потом защищал ту женщину — какие, к черту, извинения? Мэттью несколько секунд не мог вымолвить ни слова. Вопрос Эдуардо ударил его прямо в грудь. Он только вернулся, его сразу затянуло в этот фотографический водоворот, он еще ничего не сказал, ни слова извинения не вылетело из его рта... Мэттью почувствовал, как ком, скопившийся в груди, поднялся еще выше, заведя его в тупик без выхода. Сегодня днем, в тени деревьев, он вскрыл свою душу, чтобы понять, что же это, черт возьми, за чувство такое. Он не успел протянуть ту едва уловимую нить, которую с таким трудом распутал, как она разлетелась на осколки под натиском этой фотографии и бесконечных обвинений. Он чувствовал, что приложил огромные усилия. Он поборол свою гордыню, отказался от встреч, проделал долгий путь назад — а в награду его ждал абсурдный, лишенный логики допрос. — Я повторяю в последний раз: я не сделал ничего предосудительного, — голос Мэттью похолодел — предвестник того, что его терпение лопнуло. — Я вернулся, чтобы решить проблему, а ты сейчас как сумасшедший допрашиваешь меня. — А то, что ты говорил тогда, это было искренне? — Эдуардо прекратил перепалку, впившись в него взглядом. — Что? — Что я люблю удобство, а не тебя. Ты тогда говорил искренне? — голос Эдуардо понизился почти до угрожающего тона. — Я тебе скажу, Мэттью Эллис, не тебе определять мои чувства. — Это сейчас не главное! — Это единственное, что главное! — сказал Эдуардо. — Ты до сих пор не смеешь признать, как ты на самом деле ко мне относишься! — Послушай, Эдуардо, я пытаюсь сказать тебе... «Прости, я не должен был обесценивать твои чувства. Я не должен был бросать тебя одного. Я правда волновался за тебя». Эти слова вертелись у Мэттью на языке. — Ты пытаешься что? Пытаешься сохранить приличия? Ты ничего не делаешь, Мэттью Эллис ничего не делает, Мэттью Эллис всегда прав, — Эдуардо пнул край журнального столика, чашка звякнула о стекло. — Ты хоть раз, блин, спрашивал, чего хочу я? Ты хоть раз видел во мне человека? — Я дал тебе всё, что тебе нужно! — голос Мэттью сорвался. — Я выплатил твои долги! Я дал тебе крышу над головой! Я дал тебе деньги! Ты купил себе лучший телевизор смотреть эти гребанные гонки! Чего тебе еще надо?! — О, точно, — голос Эдуардо, наоборот, стал тише. — Я чуть не забыл. Я должен поблагодарить тебя... Спасибо, что дал мне всё, спасибо, что управлял моей жизнью, спасибо, что сегодня вернулся извиниться, спасибо, что напомнил мне, что в этих отношениях я получаю только «удобство». — Вот именно, чего тебе еще не хватает? Какое право ты имеешь так на меня орать? В тот момент, когда эти слова вырвались наружу, Мэттью понял: темный люк в его душе приоткрылся. Он знал, что оттуда рвется наружу что-то гораздо более страшное, и знал, что, стоит этому выйти, обратного пути уже не будет. Ему следовало замолчать. Но он не мог остановиться. В это мгновение он хотел только одного — окончательно выиграть этот бесконечный спор: — Сколько я на тебя потратил? Какое право ты имеешь со мной спорить? Какое право? — Какое право? — Эдуардо вскинул голову. — Ты тот, кого я нанял за деньги — Мэттью услышал свой собственный жестокий голос. Слово само рвалось наружу, и он не сдержался: — Ты просто гребанная шлюха. Мэттью застыл на месте. Это слово эхом разнеслось по гостиной, вонзившись ножом в воздух между ними. В то же мгновение, как оно слетело с губ, он уже пожалел об этом. Он смотрел на Эдуардо, ладони покрылись холодным потом. Эдуардо не шелохнулся. Он просто стоял там, и на его лице больше не было гнева. Ни взрыва, ни новых слов. Что-то в его лице медленно, частица за частицей, угасало. Словно окно закрывается изнутри, опускаются шторы, гаснет свет. Эдуардо развернулся и, как прошлой ночью, тихо вошел в ванную. Он не хлопнул дверью. Звук, с которым она закрылась, был таким тихим, что его почти не было слышно, словно он боялся потревожить сон этой застывшей, мертвой воды. Из ванной послышался шум воды. Мэттью снова рухнул на диван, прислушиваясь к шуму воды из ванной. Эта сцена до боли напоминала вчерашнюю. Сегодня он точно знал, что Эдуардо делает там, за дверью. Он не мог перестать представлять, как лезвие вспарывает кожу. Но он остался сидеть на месте. Он не пошел к двери, и дело было не в желании оставить проблему в подвешенном состоянии. Он понимал, что лишил себя права на любое вмешательство. Под каким предлогом он мог бы открыть эту дверь? Босса? Любовника? Или оскорбившего его клиента? Каждая из этих ролей была уничтожена тем единственным словом, «шлюха», что сорвалось с его губ. Он отнял у Эдуардо достоинство, но вместе с тем лишил себя права на заботу. Адреналин ссоры схлынул, оставив после себя лишь усталость. Мэттью больше не мог оставаться в гостиной, слушать этот сводящий с ума шум воды, снова и снова прокручивать в голове то непростительное, грязное слово. Он сбежал наверх. В ванной гостевой комнаты быстро принял холодный душ и без сил вытянулся на кровати. В темноте Мэттью закрыл лицо подушкой и тяжело вздохнул. Что ему делать? Просить прощения утром у парня с иссеченными шрамами руками? Или попытаться всё замять, вручив еще один чек? Он честно ответил себе: если бы он был на месте Эдуардо, он бы ни за что, никогда не простил Мэттью Эллиса. Потому что он, по сути, объявил Эдуардо: ты для меня просто вещь, все твои чувства — насмешка, ты всего лишь дешевая шлюха, которая торгует телом ради большого телевизора и хорошей квартиры. Мэттью перевернулся на другой бок, приняв решение. Если завтра утром Эдуардо захочет расторгнуть их соглашение, он согласится сразу. Если Эдуардо захочет забрать всё, что здесь есть, — он слова не скажет. Он отпустит его. Уже ближе к полуночи, когда Мэттью, измотанный до предела, проваливался в тревожную дремоту, он вдруг почувствовал, как другой край кровати прогнулся под тяжестью тела. До него донесся запах влаги, сырости. Мэттью открыл глаза. В бледном свете луны, пробивающемся сквозь окно, и слабом сиянии садовых фонарей он увидел очертания Эдуардо. Парень молчал, но с привычной сноровкой, не говоря ни слова, оседлал его. У Мэттью перехватило дыхание. Его первым порывом было отказаться. Это не могло быть примирением — слишком легко, слишком извращенно. Скорее всего, в их уже израненных отношениях, когда оба мужчины потеряли способность говорить на одном языке, единственным работающим каналом связи остались только тела. В этот раз не было ни прелюдий, ни поцелуев, ни даже взглядов. Эдуардо избегал прикасаться к нему руками. Они даже не воспользовались лубрикантом. Не подготовившись как следует, Эдуардо просто позволил Мэттью войти в себя резко, сам насаживаясь сверху. Словно в отчаянии, махнув на всё рукой, он выполнял единственную обязанность, которая, как он теперь считал, у него осталась — обязанность шлюхи. Мэттью понимал, что делает ему очень больно. Но Эдуардо не издал ни звука. Даже стона, даже жалобы. Мэттью видел, как напряжено его лицо, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в простыню в такт жестким, рваным толчкам. Капли воды с его волос, смешиваясь с потом, падали Мэттью на грудь. Мэттью захотелось протянуть руку, коснуться его щеки, но Эдуардо перехватил его запястье, и Мэттью отдернул руку. Возможно, тепло ладони Мэттью было слишком знакомым, возможно, тело за долгие месяцы близости выработало свою мышечную память. В темноте, при тусклом свете, Мэттью вдруг увидел на лице Эдуардо то выражение, которое обычно появлялось у него в постели, когда он забывал обо всем и отдавался наслаждению. А в следующее мгновение это выражение застыло. Словно анестезия перестала действовать. Мэттью увидел, как широко распахнулись глаза Эдуардо, как в слабом лунном свете блеснула чернота его зрачков. Похоже на дрожь, когда резко просыпаешься от яркого, реалистичного сна. Взгляд парня сфокусировался на лице Мэттью, и в нем появился ужас, потрясение, словно он увидел призрака. Сердце Мэттью ухнуло вниз, по коже головы пробежал холодок. Эдуардо смотрел на него. Смотрел на мужчину, который всего несколько часов назад оскорбил его самым грязным образом, втоптал в грязь. Мэттью видел, как на смену ужасу в глазах напротив приходит неверие, переходящее в самую жгучую, уничтожающую ненависть к себе. Эхо того слова, «шлюха», именно в эту секунду ворвалось в их тяжелое, интимное дыхание, разорвав его в клочья. Эдуардо, кажется, осознал, что он делает. Понял, что занимается любовью с человеком, который только что назвал его шлюхой. И что его жалкое, презренное тело умудрялось получать от этого удовольствие. Мэттью не успел даже сделать движения, чтобы успокоить его, остановить... Пощёчина! Без предупреждения, звонкая, полновесная оплеуха обожгла щеку Мэттью. Сила удара была такова, что его голова мотнулась в сторону, утопая в подушке. Щеку тут же защипало, но Мэттью был просто ошеломлен. Эдуардо оставался на прежнем месте, между ними было всего несколько сантиметров, и Мэттью не чувствовал в этом ударе ни мести, ни расчета. Это была чистая, инстинктивная реакция тела, опередившая мысль. Мэттью застыл. Перед глазами — дрожащая ладонь и сбивчивое, тяжелое дыхание парня. Эдуардо больше не взглянул на него. Он слез с Мэттью и, быстро, почти беззвучно, соскользнул с кровати в темноту. Пустой, потерянный призрак, он, спотыкаясь, вышел из гостевой комнаты. Оставив Мэттью одного лежать на сбитых простынях, с тупой болью пульсирующей в щеке. Мэттью неподвижно лежал на кровати, глядя, как ночь за окном постепенно сменяется серовато-белым утренним светом. Он не сомкнул глаз. После такого — двух таких — фарсов даже самое толстокожее хладнокровное не смогло бы спокойно уснуть. Боль в щеке давно онемела. Возможно, эта пощечина была совсем не незаслуженной, он получил её по делу, сполна. Странно, но внизу было необычайно тихо. Ни звука шагов, ни движения. Около шести утра Мэттью, наконец, не выдержал этой гробовой тишины, разлитой по дому. Он откинул одеяло и решил спуститься вниз, чтобы своими глазами увидеть, что происходит. В зеркале он заметил, что щека слегка припухла. Он еще не знал, как смотреть в глаза Эдуардо, как нарушить неловкость, оставшуюся после той пощечины. Ему не нужно было напоминать — он и сам понимал, что должен набраться смелости и встретиться с этим лицом к лицу. Он спустился по лестнице. Обычно в это время, даже если Эдуардо еще не до конца проснулся, из гостиной уже доносился приглушенный звук спортивного канала или повтора какой-нибудь гонки. Но сегодня — ничего. Телевизор одиноко чернел на стене. Гостиная была пуста. Сердце Мэттью начало учащенно биться, неприятный холодок сжал желудок. Он быстро направился в спальню, толкнул приоткрытую дверь. — Эдуардо... — позвал он скорее для проверки, и голос его эхом разнесся по пустой комнате. Никто не ответил. Широкая двуспальная кровать была идеально заправлена, словно на ней вообще никто не спал. Мэттью вошел внутрь, окидывая взглядом пространство. Дверь гардеробной была распахнута. Внутри, как и прежде, висели его собственные костюмы и рубашки на заказ, аккуратно рассортированные по цветам и фасонам. А в углу... несколько старых футболок, которые Эдуардо носил чаще всего, та вчерашняя рубашка с длинным рукавом, скрывавшая порезы, его кеды и старые тапки — всё исчезло. Ни клочка одежды, ничего не осталось. Мэттью медленно вышел из спальни, прошел в столовую и без сил опустился на стул за столом, где они обычно завтракали вдвоем. Тропическое утро было щедрым и даже немного слепящим, солнечный свет заливал террасу. Эдуардо не забрал свои драгоценные горшки с цветами. Бугенвиллея на балконе в это безучастное утро цвела ярче, чем когда-либо прежде. Густые гроздья темно-пурпурных цветов беззастенчиво покачивались на легком ветру, полные жизни, и, казалось, молча насмехались над ним. В этот момент он с леденящей ясностью осознал одну истину: Он снова всё испортил. В том, что касалось доказательством своей неспособности любить, Мэттью Эллис никогда не давал промаха.