TURiSTA

— Я не проститутка. Я не продаюсь, — тихо ответил Эдуардо. Эти слова мгновенно вернули Мэттью к тому дню больше месяца назад — к их первой встрече с бывшей женой после полугода разлуки. Было около трёх часов дня. Они сидели на веранде уличного кафе в Гонконге. Она — напротив него, неспешно курила, словно героиня французского артхаусного фильма. Длинные пальцы легко держали сигарету, взгляд лениво скользил мимо него — к толпе через дорогу. Там, казалось, было куда интереснее, чем рядом с ним. — …Думаю, я тебя больше не люблю, — сказала она спокойно, будто говорила о погоде. — Почему? — Мэттью нахмурился. — Это не имеет смысла. За эти полгода я соблюдал договор… условия договора, я имею в виду. Дал тебе пространство. Каждый месяц переводил деньги тебе и Адель — даже больше, чем было нужно. Это из-за инфляции? Тебе не хватает? — За это время я многое обдумала, — она выпустила дым, так и не взглянув на него — И должна сказать, между нами всё кончено. — Но я люблю тебя, — настойчиво произнёс он. — Mon Dieu… — она с лёгкой грустью улыбнулась. — Не надо, Мэттью. Мне не кажется, что ты когда-либо меня любил. Честно говоря, я не уверена, что ты вообще способен любить. Мэттью посмотрел на остывший кофе. — Я могу увеличить выплаты. Ещё двадцать тысяч фунтов в месяц. Или тридцать. Она резко затушила сигарету. — Не унижай меня. Я не одна из тех моделей, с которыми ты спишь. Я не продаюсь. Я не продаюсь. Он хотел что-то сказать, но слова так и не нашлись — она уже собирала сумку. Дорогую. Его подарок на Рождество. — На следующей неделе я уезжаю в Париж с Адель. Документы на развод пришлю в следующем месяце — подпишешь и отправишь обратно. — Шарлотта! — он вскочил и схватил её за запястье. За соседними столиками обернулись — с тем живым интересом, с каким смотрят на сцену в театре. — Мы в общественном месте. Не устраивай сцен, — она вырвалась и ушла, не обернувшись, — Прощай, Мэттью. Береги себя. Ты выглядишь ужасно. На следующий день Мэттью улетел в Австралию. Он не помнил даже названия пляжа. Та неделя словно выпала из памяти. С момента прилёта и до самого вылета всё слилось в одно — виски и провалы.  Ассистентка, хоть и находилась за тысячи километров, с точностью часового механизма организовала для него билеты, пятизвездочный отель и трансфер на люксовом автомобиле.  А Мэттью в это время с несколько тяжелым сердцем, словно полуживая рыба, выброшенная на берег, утопал в алкоголе и золотистых песках. В те несколько дней, иногда просыпаясь посреди ночи на огромной кровати в отеле рядом с незнакомыми лицами, он смотрел на пляшущие на потолке блики от бассейна, думал о бывшей жене, и в душе внезапно поднималось незнакомое чувство — ощущение пустоты, словно он не чувствует ничего. Это приводило его в растерянность, почти в панику. Через неделю засветился экран телефона. Ассистентка прислала сообщение: «Ты в порядке?» Его ассистентка была чрезвычайно профессиональным человеком, их диалоги никогда не пересекали рабочих границ. Мэттью же пролистал всю свою записную книжку — среди так называемых друзей в Гонконге не нашлось ни одного, кто спросил бы, жив ли он. Он глубоко вдохнул чистый воздух южного полушария у моря: — К черту этот город! Первое, что он увидел, спускаясь с трапа в аэропорту Гонконга, был огромный рекламный щит: «Колумбия. Родина магического реализма». Через три дня он уволился с высокооплачиваемой должности топ-менеджера в банке. Это было не в его стиле, но это было неважно. Последнее время его жизнь напоминала запутанный финансовый отчет, в котором не осталось никакого стиля. Спустя полмесяца, быстро завершив передачу дел, он попросил ассистентку организовать поездку в Медельин, Колумбия. — Нужно бронировать обратный билет? Или как долго ты планируешь там пробыть? — в голосе ассистентки, обычно неизменно спокойном, послышался слабый оттенок беспокойства. Мэттью смотрел на серое, давящее небо Гонконга за окном. — Полгода, — сказал он. — Или не вернусь. Кто знает. Только что спустившись по трапу самолета в аэропорту Хосе Мария Кордова, превозмогая двенадцатичасовую разницу во времени, Мэттью устало разблокировал телефон. Присланное бывшей женой соглашение о разводе уже ярко выделялось в папке «Входящие». Он бегло просмотрел его, даже не удосужившись вникнуть, есть ли там астрономические алименты или кабальные пункты. Деньги сейчас были для него тем активом, в котором меньше всего нужно было рассчитывать каждую копейку. Он быстро поставил электронную подпись и отправил ей. В конце письма красовалась стандартная подпись: «Отправлено с iPhone». Для юридического документа, касающегося раздела активов на девять цифр, это было неким идеальным, чрезмерно грубым пренебрежением — словно крик о том, насколько мало для него значит то, о чем она так громко заявляла: даже не показав юристу, отделался на светофоре. Но в ту секунду, как кнопка отправки была нажата, он пожалел об этом. С бесстрастным лицом он погасил экран. В лицо ударил влажный жаркий воздух Анд. Полуденная духота заставила его дорогую льняную рубашку липнуть к спине. Хотя он давно привык к удушающей серой сырости полуострова Коулун в Гонконге, жизненная сила тропиков явно отличалась от финансового центра. Дороги Медельина были переполнены и хаотичны, бесчисленные жилые дома из красного кирпича, покрывавшие горы, словно дикие грибы, цеплялись за крутые склоны. Рёв мотоциклов, громкая музыка регги на улицах, яркие, кричащие краски нагло вторгались в его поле зрения. Вся здешняя жизнь, надрывая глотку, живет очень громко. У местных жителей также была та особая тропическая хитрость. Достаточно было одного взгляда на его прямую осанку и чуждую этому месту холодность, чтобы они поняли: перед ними настоящая «жирная овца». «Гринго» — уличные торговцы и таксисты за спиной, а иногда и в лицо, с насмешливым презрением называли его так. В глазах местных любой белый, говорящий по-английски, был тупым гринго, приехавшим на эту землю в поисках дешевого кокаина и дешевого секса. Мэттью даже не утруждал себя поправлять их, что у него британский паспорт — он был колонизатором еще более старым, чем американцы, словно этим можно было гордиться. Некоторые подлизывались, суетясь вокруг, пытаясь выудить из его безупречно сшитого кармана двадцатидолларовую купюру на чай. Обычно Мэттью холодно наблюдал за их представлением, пока собеседнику не надоедало, и лишь тогда он давал едкий ответ на беглом испанском, даже с легким аристократическим акцентом. Только тогда он видел промелькнувшее в их глазах замешательство и получал заслуженное, по его мнению, уважение. Мэттью был щедрым капиталистом, но это не означало, что он любил заниматься благотворительностью. Он поселился в лучшем отеле Медельина, в районе Эль-Побладо, где селились богачи. Он связался с несколькими старыми знакомыми, которых знал еще по работе в инвестбанке и которые тоже застряли в Южной Америке. Так начался новый виток расточительного, беспутного разгула. Дни превратились в мутную воду. Часто, в полусне-полуяви после пьянки, он даже с трудом понимал, лежит ли он в своем роскошном особняке на пике Виктория в Гонконге или на каком-то безымянном пляже в Австралии. Каждый день был точным повторением наслаждений предыдущего, пока он почти не преуспел в попытке забыть бывшую жену — до той самой ночи, когда переспал с черноволосой латиноамериканкой, удивительно похожей на его бывшую жену. После всего он вел себя очень по-джентльменски: заплатил вдвое больше, вызвал машину, чтобы отправить девушку из отеля, и хладнокровно удалил все ее контакты. Вернувшись в номер, он выбросил оставшуюся половину бутылки шампанского, а все свои таблетки золофта спустил в унитаз. Его психотерапевт сказал бы, что это нездорово, и, вероятно, снова записал бы в свой блокнот какую-нибудь чушь про «тяжелые защитные механизмы» или «склонность к саморазрушению через злоупотребление психоактивными веществами». Мэттью лишь фыркнул на это. Он уже год не обращал внимания на этого болтливого шарлатана. Он до сих пор с ненавистью вспоминал их дурацкие супружеские консультации и был убежден, что развал их брака в значительной степени произошел из-за того, что терапевт тайно использовал на его жене психологические уловки — насильно втискивая его рациональное, с точки зрения эффективности и максимизации общих интересов семьи, поведение в рамки какого-то расстройства личности из диагностического руководства по психиатрии. В конце концов, в наше время любой может найти у себя симптомы из этого руководства. Он считал, что за этим стоят фармацевтические компании, которые таким образом впаривают рынку больше психиатрических препаратов. Телефон завибрировал. Это была его ассистентка, которая, словно заведенный будильник, каждые две недели присылала сообщение с вопросом, жив ли он. Мэттью понимал это так: ассистентка крайне обеспокоена, что босс скоропостижно скончается на чужбине, из-за чего она лишится этой высокооплачиваемой работы и ей же придется забирать его труп. «У меня всё хорошо», — коротко ответил он. Чтобы доказать, что у него действительно «всё хорошо», после периода безудержного распутства его внутреннее чувство порядка наконец начало возвращаться. Он решил восстановить абсолютный контроль над своей жизнью. Это касалось его ликвидных активов, его безупречного социального имиджа и его ухоженного, подтянутого тела. Поэтому он попросил менеджера отеля оформить ему членство в одном из лучших местных частных теннисных клубов. Стоя перед огромным зеркалом в люксе, он разглядывал себя. Всё еще красив, но слегка утомлен. Он не пил уже целых сорок восемь часов. Это хорошо. Мэттью взял теннисные принадлежности, которые ему изготовили на заказ, толкнул стеклянную дверь и, не колеблясь, шагнул в вечно яркое, слепящее золотое колумбийское солнце. Впервые ступив на корт клуба, Мэттью был в ужасной форме. Возможно, дело было в том, что все крытые корты оказались заняты, и ему пришлось жариться под экваториальным солнцем. Очень скоро его тело покрылось липким потом от раздражения и духоты, а запястье, подающее мяч, задеревенело от недавнего отсутствия тренировок. Прошло полчаса, а он всё еще не мог поймать свой ритм. Очередной прием подачи улетел за пределы корта. К счастью, в глубине души Мэттью был человеком крайне терпеливым и не привыкшим сдаваться, а его спарринг-партнер — скромный и вежливый местный адвокат — также проявил высочайший профессионализм, терпеливо дожидался его, несмотря на то, что Мэттью постоянно проигрывал очки. В паре последних геймов мышечная память Мэттью наконец пробудилась, он поймал ритм, и счет начал меняться в его пользу. И вот, в один из моментов, когда он высоко подбросил теннисный мяч, готовясь сделать подачу, он поднял голову. И его взгляд столкнулся с корт-менеджером, стоящим за проволочной сеткой ограждения. В этом году Мэттью исполнилось сорок. Англичанин, добровольно одинокий, только что подписавший документы о разводе, с девятизначной суммой в фунтах стерлингов на банковском счете, свято чтящий постулаты капиталистического реализма. В нем давно не осталось ни капли романтического запаса, и он давно перерос тот жизненный этап, когда верят в такую чушь, как «любовь с первого взгляда». И все же. Мозг без всякого предупреждения закоротило. Этот корт-менеджер был в выцветшей от солнца кепке, густая и слегка вьющаяся черная челка спадала из-под козырька. Его смуглая кожа цвета темного меда такого глубокого оттенка, что сливалась с окружающим ровным грунтовым кортом в одно слепящее сетчатку высоконасыщенное тропическое цветовое пятно. В его мочке уха, отражая свет, поблескивала маленькая серебряная серьга. В тот миг, когда его красивые и спокойные глаза встретились с глазами Мэттью, весь долгий хаотичный шум в его голове наконец исчез. Он задержал дыхание, исчезло эхо ударов, исчезло завывание душного ветра. В следующее мгновение парень отвел взгляд, провожая глазами подброшенный Мэттью мяч, который легко перелетел на другую сторону корта. Подача ушла в сетку. Мэттью доиграл оставшийся гейм, но мысли его уже давно покинули корт. Он не мог сдержаться и то и дело смотрел в сторону поля. Парень, казалось, почувствовал этот слишком откровенный взгляд и слегка нахмурился, но, в отличие от других работников сферы обслуживания, не отвел глаз с виноватым испугом, а без всякого стеснения уставился в ответ, прямо и открыто. В итоге Мэттью с треском проиграл. Раздраженно, он с силой швырнул дорогую ракетку на грунт. — Хорошая игра, — Мэттью подошел к сетке, натянул дежурную коммерческую улыбку и вежливо пожал руку сопернику. Когда они закончили с любезностями и Мэттью снова обернулся, за проволочной сеткой уже никого не было. Мэттью подошел к соседнему зонтику и со всего размаху плюхнулся на скамейку для отдыха. Он открутил бутылку ледяной воды, выпил половину, опустил голову и грубовато вытер капающие с волос капли пота полотенцем. Он увидел на грунте приближающуюся тень. Мэттью поднял голову. Парень появился снова, стоя против слепящего солнца, и протягивал ему ракетку, которую Мэттью ранее бросил на землю. — Спасибо, — ответил Мэттью по-английски, прищурившись, принимая ракетку и заодно разглядывая его. — Новый, — бесстрастно констатировал парень на английском с сильным испанским акцентом. Мэттью смотрел на парня — нет, на мужчину, просто челка, падающая на лоб, и худощавый, но крепкий костяк делали его слишком молодым. Но даже так ему точно не больше двадцати пяти. В его облике чувствовалась невыразимая словами строптивость. Он стоял там с такой непринужденной позой, словно Мэттью был не почетным членом клуба, а он сам — не разнорабочим на кортах, получающим минимальную почасовую оплату. Он без всякого энтузиазма предоставлял базовые услуги, во всем его виде не было ни единой служебной жилки. — Как тебя зовут? — спросил Мэттью. — Эдуардо, — ответил он, всё так же сохраняя холодное выражение лица. Поскольку Мэттью был Мэттью, он даже родился с этой противной самоуверенностью. Без всякого стеснения он бросил пропитанное потом полотенце Эдуардо в руки. — Виски со льдом, — приказал Мэттью, откинувшись на спинку скамейки. — И улыбнись, Эдуардо. Это тоже твоя работа. — Puto tourista , — пробормотал Эдуардо себе под нос быстро и тихо, а затем ровным голосом по-английски добавил: — Хорошо, мистер Эллис. Мэттью понял. Он расслышал каждый слог. Но он не рассердился, даже наоборот — в затылке зародилось какое-то извращенное чувство удовольствия. — Ты знаешь мое имя, — сказал Мэттью. — Знаю, — ответил Эдуардо так, будто это был глупейший вопрос. — Вы — новый, разве нет? Вскоре Эдуардо вернулся с виски со льдом и протянул стакан. Мэттью, не задумываясь, достал из кармана шорт двадцать американских долларов — хрустящая купюра повисла в тишине между ними. Эдуардо не взял. — Не надо, — Эдуардо повернул голову, взгляд его скользнул мимо плеча Мэттью куда-то вдаль, на корты. — Это просто моя работа. Гордость. Мысленно усмехнулся Мэттью. Он оценил: неплохо, но совершенно ни к чему. В этой стране никто не откажется от двадцати долларов. Двадцать долларов — это всё равно двадцать долларов. Он тактично убрал деньги, сложил их вдвое и сунул обратно в карман. — Хорошего дня, мистер Эллис, — Эдуардо кивнул и ушел, небрежно унося с собой грязное полотенце Мэттью. Когда Мэттью, допив виски, собрался уходить, он увидел Эдуардо, разговаривающего в углу холла с каким-то уборщиком. Мэттью бесшумно встал за колонну и, дождавшись, пока Эдуардо выйдет за дверь, направился прямо к тому уборщику. — Куда он идет после работы? Этот Эдуардо, — напрямую спросил Мэттью. Уборщик сначала с недоумением уставился на высокого белого мужчину перед собой, но очень скоро на его лице появилось понимающее выражение. Он явно понял, к чему клонит этот гринго. — Зачем вам это, сэр? — спросил уборщик, прекрасно зная ответ, и потер пальцы. Мэттью без лишних слов сунул те самые неотданные двадцать долларов в нагрудный карман уборщика. Уборщик тут же выпалил название бара и адрес в одном из фешенебельных районов в центре города. — Эдуардо по вечерам работает там, барменом, — услужливо добавил уборщик. Мэттью достал телефон и добавил этот адрес в Google Maps. Мэттью Эллис был до крайности простым человеком. Он обычно получал то, что хотел. За этим не стояло никакой глубокомысленной логики капиталистических расчетов, лишь простейший ценностный обмен. Но даже в самой простой сделке желаемое не падает само в карман — помимо желания, нужна еще и абсолютная решимость. Будучи прагматичным человеком действия, едва стемнело, он уже стоял на углу улицы, где находился бар, в котором работал Эдуардо. Он велел водителю оставить неприметный черный автомобиль за два квартала, а сам пошел пешком. В этот еще ранний вечер толпа на улицах уже начинала пребывать в липком состоянии легкого опьянения. Возможно, дело было в здешнем климате — вечно однообразном чередовании палящего солнца и ливней. Утратив четкую смену времен года, человек легко впадает в уныние тропиков, теряет ощущение времени и может якорить день и ночь только алкоголем. Мэттью прекрасно понимал, что его наряд в этом дешевом районе выглядит чужеродно. Дело было не в отсутствии у него способности одеваться соответственно местности — просто дорогие, ладно сидящие, безупречно скроенные деловые костюмы за долгие годы стали его второй кожей. Снять их и надеть, как местные бездельники на улице, полинявшую цветастую рубашку с растянутым воротом, широкие шорты и разношенные шлепанцы, из которых торчат пальцы? При одной мысли об этой картине Мэттью испытывал физиологическую нелепость и отвращение. Это был самый обычный, ничем не примечательный бар. Дешевые неоновые вывески, запах грошовой текилы, завсегдатаи, которых забудешь через минуту после того, как увидишь. Едва Мэттью вошел в бар, он сразу увидел Эдуардо, хлопочущего за стойкой. Эдуардо тоже увидел его. Молодой человек на полсекунды замер, протирая бокал, в его глазах мелькнуло легкое удивление — он наверняка думал, что белый, который днем совал ему чаевые, просто привычный ко всему повеса в поисках приключений, он не ожидал, что Мэттью действительно снизойдет до того, чтобы прийти в такое место. Он быстро повернулся спиной к Мэттью, доставая что-то с полки, и продолжил работу. После теннисного клуба он переоделся в тонкую рубашку темно-красного цвета, который ему невероятно шел. Мэттью сел на высокий барный стул и непринужденно подозвал Эдуардо. — Что хочешь? — Эдуардо подошел к нему, встал напротив, отделенный стойкой, продолжая протирать бокал. Очевидно, что Эдуардо произнес двусмысленность. Но Мэттью решил притвориться дурачком и выдал подобающую улыбку: — Фирменный коктейль, на твое усмотрение. Эдуардо холодно оглядел его. Он нагнулся, достал из нижнего шкафчика бутылку темного рома, налил в лед, затем щедро плеснул туда какую-то коричневую прозрачную жидкость, названия которой Мэттью не знал. Прежде чем вручить Мэттью мрачный крепкий напиток, он воткнул в край стакана ярко-желтый маленький тропический бумажный зонтик. Мэттью сделал глоток этого «фирменного коктейля». Ром был достаточно крепким, в горле вспыхнул огненный жгучий привкус, послевкусие было необычайно горьким, корень языка онемел. Забавно. — Ром и двойная горечь, — сообщил ему Эдуардо. — Пей медленно. Мэттью пожал плечами. Он вытащил дурацкий бумажный зонтик из стакана, покрутил его в пальцах, затем неторопливо сложил и сунул в карман брюк. Эдуардо смотрел на его действия, нахмурив брови. Он замедлил речь, будто Мэттью был умственно отсталым, не понимающим испанского акцента: — Я имею в виду, зачем ты сюда пришел? — Просто хочу поболтать с тобой, — терпеливо сказал Мэттью. — Как видишь, я только что приехал в эту страну, хочу завести новых друзей. — Так я буду твоим новым другом? — А почему бы и нет? — Занят, — Эдуардо открывал пиво другому посетителю, уголки его губ чуть приподнялись, будто Мэттью только что рассказал дурацкую шутку. — Мистер Эллис, вам, таким, как вы, возможно, трудно понять, но в реальном мире людям нужно работать. — Я могу подождать, пока ты закончишь, — без колебаний ответил Мэттью. Затем он засунул двадцать долларов в банку для чаевых на стойке. Эдуардо замолчал, перестав открывать пиво. Он повернул голову, его черные глаза чуть расширились, он в упор уставился на Мэттью. Несколько секунд в мертвой тишине Мэттью видел, как Эдуардо оценивает его: этот белый, пропахший деньгами, либо ненормальный псих, либо отчаялся до такой степени, что это поражает воображение. — С ума сошел? Работаем до двух ночи, — бросил наконец Эдуардо и развернулся, уйдя в другой конец стойки. Если время — деньги, то время, которое Мэттью сейчас тратил впустую, сидя у этой облупленной стойки, стоило столько, сколько хватило бы на месячную зарплату нескольким людям в этом районе. Он не только не ушел, но и устроился поудобнее. Мэттью был крайне терпелив, его опыт и интуиция подсказывали ему, что это вложение, которое окупится сторицей. К тому же, крепкий горький алкоголь понемногу ударял в голову, делая ожидание не таким уж неприятным. Ночь постепенно становилась глубже, спертый воздух в баре становился все шумнее и шумнее. Мэттью сидел на своем месте и наблюдал, как Эдуардо без остановки работает. Владелец этого бара, должно быть, был крайне недальновидным скрягой, настолько жадным, что не нанимал дополнительных работников. Эдуардо приходилось не только обслуживать бесконечный поток посетителей у стойки, требующих алкоголь, но и разносить заказы, убирать столы. Чаевых в банке не прибавлялось. Только что ему пришлось самому доставать швабру из туалета и лично убирать чью-то блевотину в углу бара. Глядя на все это, Мэттью, что редко с ним бывало, почувствовал нечто вроде сочувствия к трудящемуся низшему классу. Или, скорее, презрение к крайне неэффективному, расточительному управлению человеческими ресурсами. Он просидел у стойки так долго, что ему уже казалось, будто его одежда пропиталась дешевым табачным дымом и текилой до самого нутра. В этот момент к нему приблизились две молодые симпатичные женщины и сами завели разговор. Дамы были приятной наружности, одеты со вкусом. Мэттью потребовалась всего секунда, чтобы по их одежде и сносной фурнитуре на сумочках определить: обычные офисные работницы, клерки, пришедшие в бар развлечься в выходной. — Эдуардо, два пива для этих дам, — естественным жестом щелкнув пальцами, произнес Мэттью, изображая щедрого хозяина. Эдуардо с вежливой профессиональной улыбкой подал напитки женщинам, даже краем глаза не взглянув на Мэттью. Дамам было любопытно, кто этот иностранец, такой не похожий на окружающих. Мэттью неторопливо поведал, что он британец и работает в Гонконге в инвестиционном банке. Небрежным тоном он просто и привычно обрисовал свой блестящий послужной список, конечно, старательно вымарав следы бывшей жены и дочери. Когда он замолк, в глубине души снова на миг возникла глухая боль. Он нарочно говорил громче, чтобы слова долетели до ушей Эдуардо сквозь шумную музыку. Вскоре в их разговор с напитками в руках бесцеремонно втиснулись двое молодых парней. Им явно не нравилась старомодная, напыщенная манера Мэттью, и они без стеснения, по-испански, в присутствии дам начали насмехаться над ним. — …Точно же нищий лох, пришел снять телок. — Ага, настоящий богатый босс сюда бы не поперся. Сегодня вечером Мэттью изо всех сил старался держать марку «богатенького наивного туриста», поэтому не подал виду, что понял эту вульгарную оценку. К тому же, у одного из парней на носу красовались прыщи, щеки еще хранили юношескую округлость, а пряжка на поясе с поддельным брендом была перекошена. Мэттью просто не видел причин опускаться до уровня такого типа. Он спокойно курил, делая вид, что ничего не понимает. Но прыщавый парень не унимался. Он нагло придвинулся к женщинам и крайне оскорбительно, по-испански, бросил: — Чего вы связались с белым, который в отцы вам годится? У него там хотя бы еще работает? Прошу прощения? Это было впервые. Мэттью был уверен, что он в отличной форме, красив и обаятелен, что люди вьются вокруг него не только из-за того, что он швыряется деньгами; он также был совершенно уверен, что каждый, кто проводил с ним ночь, оставлял ему пять звезд. Главное же — грубые слова парня вызвали у этих приятных дам явное смущение и дискомфорт. Будучи джентльменом с хорошим воспитанием, Мэттью не мог позволить кому-то портить вечер в его компании. Мэттью взглянул на Эдуардо — тот все еще стоял в другом конце стойки, спиной к ним, нарезая лимоны, и ничего не слышал. Мэттью стряхнул пепел. Он повернулся и своим коронным взглядом, свысока, окинул обоих парней с ног до головы, задержавшись на смешной поддельной пряжке ремня. На беглом испанском он произнес: — Я понимаю, инфляция вам житья не дает, но не обязательно же лить на себя столько дешевого парфюма. Слушайте, если ваше самолюбие страдает от того, что на вас никто не смотрит, — Мэттью вытащил из кармана стодолларовую купюру и бросил на стойку, — купите себе выпивку получше или валите отсюда. Не мешайте тут. Парни оцепенели, выражение их лиц стало крайне неловким и растерянным. Женщины удивленно открыли рты, затем, прикрыв их руками, начали оживленно перешептываться, превратившись в зрителей, смакующих зрелище. Прыщавый сжал кулаки: — Думаешь, если есть бабки, можно борзеть? Старый хрыч, не боишься схлопотать? Мэттью вздохнул. Взглянул на часы, отставил стакан в сторону: — У меня хватит терпения еще на минут пять, чтобы выслушивать, как вы выплескиваете свою неуемную злобу от бессилия. Вы собираетесь драться прямо сейчас или вам нужно сначала сбегать домой спросить разрешения у мамочки? Не успели слова слететь с губ, как в него полетел кулак. Женщины отшатнулись. Удар для парня его возраста был и вправду увесистым, чувствовалась уличная школа. Мэттью вполне мог увернуться, но не стал. Словно ожидая внезапного ливня. Металлические кольца на пальцах парня с силой полоснули по его виску, разбив кожу. Наконец-то стало немного больно. Мэттью большим пальцем стер теплую кровь с виска. Он поднялся. Не успел самодовольный парень опомниться, как Мэттью быстро и точно перехватил его запястье, резко вывернул и с силой прижал его полуобморочное лицо к стойке. Стаканы посыпались на пол, разбиваясь вдребезги. Вокруг раздались аплодисменты и свист зевак. Когда Мэттью собрался надавить сильнее, чьи-то сильные руки грубо растащили их. Мэттью поднял голову и встретился взглядом с глазами Эдуардо. В его красивых глазах не было ни шока, ни гнева, ни восхищения джентльменским поступком Мэттью — только крайняя усталость от работы, которую он давно уже возненавидел. — Вы двое, валите, — Эдуардо, схватив обоих парней за шиворот, словно два мешка с картошкой, вытолкал их к двери. — Да! Они первые начали! — тут же возбужденно подтвердила одна из женщин. При вмешательстве охраны бара парни, ругаясь, ушли. Бар тут же снова наполнился шумом, словно ничего и не случилось. Эдуардо, уперев руки в бока, смотрел на стоящего посреди этого разгрома Мэттью. Тот опустил голову, провел рукой по волосам, качая головой. — Лоб разбит, — спокойно констатировал Эдуардо по-английски. Ссадина на виске оказалась глубже, чем предполагал Мэттью. Он чувствовал, как теплая жидкость сочится из раны, стекая по щеке, но боли особой не ощущал. Эдуардо, щелкнув пальцами коллеге, который все еще глазел на устроенный беспорядок, бросил: — Присмотри за стойкой. Пять минут. Затем, сорвав чистое полотенце, махнул Мэттью: — За мной. За те несколько мгновений, что он следовал за Эдуардо в подсобку за баром, Мэттью явственно ощутил, как адреналин в крови стремительно угасает. А следом пришло раскаяние. Ему уже сорок лет, что, черт возьми, он делает? Напивается в баре с дребезжащим кондиционером на колумбийской улице, дерется, как уличный хулиган, с детьми ради пары грубых фраз? В последнее время Мэттью всё чаще сожалел о своих неконтролируемых поступках. Ему не нужно было напоминание психотерапевта, чтобы понимать: это плохой знак. Они дошли до подсобки. Небольшое помещение было заставлено ящиками с алкоголем и чистящими средствами. В углу письменный стол, слева два белых пластиковых стула, над головой легкое гудение лампы дневного света. — Садись, — Эдуардо указал на стул напротив себя. Мэттью послушно сел. Он вдруг осознал, что причина, по которой Эдуардо обычно хмурится и не говорит ни слова лишнего, помимо колючего характера, вероятно, еще и в том, что его английский действительно весьма ограничен. Это было слышно по его скудному словарному запасу. Еще характернее было то, что Эдуардо, говоря по-английски, постоянно опускал подлежащее — типичная привычка носителей испанского, которую так до конца и не исправили. Усеченные фразы делали его и без того резкий тон еще более холодным, словно он отдавал приказы. Так вот в чем дело — просто у него плохой английский. Это открытие почему-то ослабило напряженность в душе Мэттью. Эдуардо выдвинул нижний ящик стола, достал пузырек с йодом и пачку ватных шариков. Зажав пинцетом ватку, пропитанную коричневой жидкостью, он подался вперед и умело, но несколько грубовато прижал ее к все еще сочащейся ране на виске Мэттью. Мэттью зажмурился от боли. Эдуардо не остановился, но нажим ослабил. Мэттью смотрел на сосредоточенного молодого человека перед собой. Они были невероятно близко, темные глаза Эдуардо были полностью сфокусированы на ране Мэттью, длинные ресницы отбрасывали густую тень под белесым светом лампы. От него пахло смесью дешевого табака, лайма, пота и чистящих средств, перебивавшей запах йода. Из-за обшарпанных стен доносились басы из бара, заставляя пластиковые стулья мелко вибрировать. Теснота помещения была такой, что Мэттью боялся громко дышать, чтобы не нарушить эту странную звенящую тишину. Эдуардо заметил пристальный взгляд Мэттью. — Что? — приостановившись, он чуть приподнял веки и тихо спросил, почти не шевеля губами. Мэттью улыбнулся: — Это тоже входит в твои обязанности? Обрабатывать раны буйным посетителям? Эдуардо не ответил сразу, возможно, подбирая слова в своем ограниченном английском словаре. Спустя пару секунд он выбросил окровавленную ватку в урну рядом. — Надо убедиться, что мои услуги стоят тех двадцати долларов, — сказал он. Эдуардо улыбнулся. Мэттью впервые видел его искреннюю улыбку — легкое движение достигло его усталых уголков глаз, смягчив отчужденную озлобленность. В месте раны Мэттью чувствовал прохладу, но в груди разливалось странное жгучее чувство. Обработав рану, они стояли у двери подсобки. Желтоватый свет фонаря в переулке отбрасывал колеблющиеся тени деревьев на половину лица Эдуардо. На мгновение у Мэттью возникло сильное желание запустить руку в его спутанные от работы густые черные волосы, сжать их или сделать что-то большее. Если бы он выпил еще один стакан горького рома сегодня, он бы, возможно, так и поступил. Эдуардо закурил, глубоко затянулся: — Возвращайтесь в свой отель, мистер Эллис. Вам здесь больше нечего делать. Мэттью не двинулся с места. Скрестив руки на груди, он смотрел на шумящую толпу в баре: — Твоя смена еще не кончилась, ты еле стоишь на ногах от усталости. Сколько они тебе вообще платят? Дневной теннисный корт плюс это место, полное блевотины, по ночам? Эдуардо чуть склонил голову, глядя на Мэттью исподлобья. Этот настороженный, опасный взгляд дикого зверя снова появился. — Не твое дело. Мэттью пожал плечами: — Это простая экономика спроса и предложения. Я крайне эгоистичный человек, Эдуардо. Когда я хочу играть в теннис, я играю, и меня не волнует расписание клуба. Когда я хочу выпить с кем-то, кто знает этот город, я не хочу сидеть один в номере и смотреть телевизор. Но нужный мне человек постоянно занят. Эдуардо выдохнул дым: — Работать надо. — Тогда работай исключительно на меня. Движения Эдуардо замерли. Он вынул изо рта недокуренную сигарету, бросил на пол и погасил ее стоптанным носком кеда. — Я не проститутка, — Эдуардо поднял голову, взгляд его был ледяным. — Я не продаюсь. Я не продаюсь. Мозг Мэттью на мгновение отключился. Перед ним, на образ колумбийского бармена, внезапно наложился образ его бывшей жены, курящей сигарету за холодным кофе в гонконгском кафе чуть больше месяца назад. Когда он пытался спасти брак, предлагая добавить тридцать тысяч фунтов ежемесячных алиментов, она сказала то же самое. Не оскорбляй меня. Я не продаюсь. Мэттью почувствовал себя отвратительно, внутри образовалась пустота, в которую, казалось, врывался холодный ветер, которого не существовало на экваторе. Но он же Мэттью Эллис. Если споткнуться об один и тот же камень дважды, если не суметь провернуть обычный обмен ценностями, он бы давно не получал свою умопомрачительную годовую зарплату и вылетел бы с рынка капитала. Почти в тот же миг, когда нахлынуло головокружение, какой-то внутренний инстинкт, отточенный опытом, перехватил управление. Отбросить эмоции, смотреть только на выгоду. Суть сделки в том, когда абсолютный дефицит встречается с абсолютным предложением. Раз уж он отверг товарно-денежные отношения тела, надо подменить понятия. Вот она, точка входа. — Разве я говорил о сексе? — Мэттью не отступил, заговорив тоном переговорщика, заключающего сделки с десятизначными активами. — Я хочу купить твое время. Эдуардо опешил. — Я предлагаю выкупить твои рабочие часы. Тогда тебе не придется быть дешевой рабочей силой, разносить пиво ублюдкам, которым жалко пятерки на чай, — Мэттью пристально смотрел на него. — Стань моим личным ассистентом. Гид, спарринг-партнер… называй как хочешь, любой титул, лишь бы тебе не приходилось торчать здесь ночами и недосыпать. Эдуардо молчал. Мэттью знал: он победил. Молчание — начало крушения обороны. — Тогда… что ты хочешь получить взамен? — наконец произнес Эдуардо. Мэттью шагнул к стене, возле которой стоял Эдуардо, расстояние между ними сократилось настолько, что они чувствовали тепло друг друга. — Я ненавижу одиночество, — Мэттью смотрел прямо перед собой, и в этом было почти искреннее признание. — А ты, по крайней мере, единственный в этом городе, кто не пытается содрать с меня три шкуры как с ходячего банкомата… или хотя бы ты лучше других это скрываешь. Мое требование простое… просто будь рядом. Если что-то случится — случится. Если нет — ты все равно получишь деньги. Потому что я плачу только за то, чтобы ты был доступен в любое время. Он выложил все карты разом и затих, наблюдая за реакцией Эдуардо. Снова долгое молчание. Но в этой борьбе Мэттью прекрасно понимал: рыба уже на крючке. Просто рыбе нужно еще немного времени, чтобы убедить себя. — …Я подумаю, — сказал Эдуардо, наконец отводя взгляд. — Ты знаешь, где меня найти. Завтра днем я все равно буду играть в теннис. Мэттью едва заметно улыбнулся. Он не добавил больше ни слова, толкнул прикрытую дверь черного хода и шагнул в переулок. Он ушел, не оглядываясь. Победители не оглядываются.