TURiSTA

Мэттью той же ночью отправил своему ассистенту в Гонконге электронное письмо с требованием подготовить проект эксклюзивного договора на оказание личных услуг. В письме были подробно перечислены возможные услуги, ответственность за нарушение условий, пункты о конфиденциальности, границы прав и обязанностей сторон, а также четко обозначен день выплаты — раз в две недели. Любой проницательный человек, бегло взглянув на пункты, сразу бы уловил запах голых денежных отношений, искусно завуалированных юридической терминологией. Но ассистентка Мэттью была идеальной для выполнения подобных задач. Она никогда не задавала лишних вопросов и не выносила моральных суждений. В два часа ночи она лишь отправила краткий ответ с одним-единственным вопросом:  «Полное имя „Стороны Б“.» «Эдуардо. Мой сотрудник из теннисного клуба.» — ответил Мэттью. Мэттью не знал полного имени Эдуардо. Это была проблема, которую должна была решить его ассистентка. На следующее утро в почтовом ящике Мэттью лежал юридический документ на дюжину страниц с полным именем Эдуардо, касающийся услуг персонального сопровождения и гида. Весь текст был на двух языках, английском и испанском, а ключевые моменты об ответственности и размере заработной платы были заботливо выделены жирным шрифтом и подчеркнуты. Днем Мэттью закончил изнурительную теннисную игру. Он сидел под тем же зонтиком от солнца, что и вчера, с виски со льдом в руке. Перед ним возник Эдуардо с большой метлой для выравнивания грунта на корте. Его взгляд ускользал, он не смотрел в глаза Мэттью. Но Эллис внутренне понимал: парень думал всю ночь и, должно быть, уже смирился с неизбежными уступками. Иначе, с его-то самолюбием, он бы сейчас и близко не стоял. Мэттью расстегнул молнию на своей спортивной сумке, достал уже распечатанный и аккуратно сшитый договор и протянул его. Эдуардо настороженно огляделся. В полдень открытый корт раскалился, как духовка, вокруг, кроме раскаленной сетки-рабицы, не было ни души. Он взял документ, на пальцах все еще была красная пыль с корта. — Если согласен, подпиши на последней странице, и договор вступит в силу, — сказал Мэттью. Эдуардо нахмурился и открыл первую страницу. Читал он медленно. Листая эти страницы, он то и дело поднимал взгляд от бумаги, бросая на Мэттью сложные взгляды, полные сомнения и непонимания. Дойдя до страницы с оплатой, Эдуардо широко раскрыл глаза. Он долго смотрел на эту цифру, словно перепроверяя, не опечатка ли, а потом резко поднял голову на Мэттью, пытаясь понять, не шутит ли этот белый столь жестоко. — Мистер Эллис, это… слишком много, — запинаясь, произнес Эдуардо. — Я выкупаю время живого человека, Эдуардо, а не покупаю подержанный раздолбанный Honda Civic, — Мэттью покачал лед в стакане. Эдуардо быстро пролистал до последней страницы и убрал договор. Он не стал подписывать сразу. Зажав увесистую папку под мышкой, той самой рукой, что держала метлу, он бессознательно елозил пожелтевшим носком кроссовка по красной пыли. — Мистер Эллис, вы должны знать, — Эдуардо запнулся. — Если я подпишу, мне придется уволиться из теннисного клуба и из бара. — Естественно. Ты должен быть на подхвате в любое время, — Мэттью откинулся на спинку стула, отвечая как на нечто само собой разумеющееся. — Но когда вы уедете. Искать новую работу будет трудно. Работу найти непросто, — сказал Эдуардо, глядя прямо на него. Мэттью наблюдал за ним, и в глубине души у него росло уважение к расчетливому человеку. Он осознал: этот парень, который даже по-английски толком не говорит, пытается с ним торговаться. Он прекрасно видел опасения Эдуардо. Во-первых, ему действительно нужны деньги. Во-вторых, и это порадовало Мэттью больше всего, он не был близорук перед лицом сиюминутной выгоды; у него было острое чутье на долгосрочные риски, он даже умел просчитывать безвозвратные издержки этой сделки. Эдуардо был намного лучше, чем те дураки, у которых только и мыслей, что потратить деньги Мэттью на брендовые шмотки. — Как насчет следующего, — начал Мэттью, словно крупье, повышающий ставки. — Когда действие контракта прекратится, если твоя работа меня устроит, помимо выходного пособия, которое прописано в договоре, я использую свои связи и лично буду твоим поручителем. Я гарантирую, что найду тебе чрезвычайно стабильную, высокооплачиваемую, нормальную работу. Тебе больше не придется каждый день вкалывать на нескольких работах. Эдуардо молча смотрел на него. Для него это была такая же огромная авантюра. Ему нужно было понять, этот тип перед ним — просто трепло-плейбой или человек, который держит слово, заказчик, чье слово — золото. В любой сделке, когда информация не может быть абсолютно симметричной, покупатель и продавец могут полагаться только на ту крошечную искру веры, с которой они делают шаг в пустоту. — Можно попробовать, — наконец кивнул Эдуардо. Согласился он не очень охотно, в голосе даже слышалась какая-то вынужденная усталость. — Отлично, — Мэттью подавил досаду. Он протянул авторучку, наблюдая, как тот ставит подпись, и затем отдал свое первое распоряжение как работодатель. — Как твой босс, — Мэттью взглянул на землю, — я приказываю тебе избавиться от этой громадной метлы. От нее пыль на моих ботинках. Эдуардо сразу повиновался и выбросил метлу, которую так презирал Мэттью, воздух вокруг словно стал свежее. — Я даю тебе два дня, — глядя, как тот торопливо подписывает договор, сказал Мэттью официальным тоном. — Уволиться у своего бармена и в теннисном клубе, разобраться со всеми делами. Я не хочу, чтобы в ближайшие месяцы мое время отнимали твои бывшие начальники или кредиторы. Эдуардо стоял под палящим солнцем, молча вытер пот со щеки тыльной стороной ладони и безвольно опустил руки по бокам. Он все еще выглядел так, будто не верит в реальность этих внезапных отношений найма, и молча кивнул. — Послезавтра, в восемь утра, ровно в холле моего отеля, — Мэттью поднялся, достал из сумки новый телефон и протянул ему. — Там забиты мой номер и адрес отеля. Впредь пользуйся только этим телефоном, чтобы связаться со мной. Не опаздывай. Эдуардо взял его, а затем его худощавая, напряженная спина, полная защиты, исчезла в выходе с грунтового корта. Мэттью стоял на месте, осушая остатки виски в стакане. Лед давно растаял, превратившись в теплую воду, безвкусную и пресную. В глубине его души пробуждалось давно забытое чувство азарта. Почти вся жизнь Мэттью Эллиса проходила по идеально выверенной колее. Будь то учеба в элитной британской частной школе, открытие компании в Персидском заливе или раздел активов в офисах Гонконга — его жизнь походила на безупречный отчет с данными. Даже недавний разгул, вызванный бывшей женой, он воспринимал как вульгарную, но полностью контролируемую стратегию совладания. С этой точки зрения, этот парень из колумбийских трущоб, не говорящий толком по-английски, был в его упорядоченной жизненной картине чрезвычайно любопытным фактором нестабильности. Его чересчур дорогой психотерапевт, человек скучный до зубного скрежета, во время сеансов описывал его симптомы как «чрезмерную потребность в контроле» и «компульсивное поведение». Доктор даже осторожно рекомендовал Мэттью попробовать добавлять в свою жизнь «непредсказуемые факторы», чтобы повысить психологическую устойчивость. Раньше Мэттью относился к этому скептически, считая это не более чем грубой, антинаучной экспозиционной терапией. Но сейчас, глядя на договор в своих руках, он, кажется, начал понимать, что имел в виду его психоаналитик. Конечно, Мэттью ни за что не позволил бы Эдуардо полностью выйти из-под своего контроля. Как работодатель, ему нужно было задать этому «фактору нестабильности» четкие рамки активности, чтобы гарантировать, что тот не превратится в совершенно дикого мустанга. Ему действительно стало жутко любопытно узнать об изначальной жизненной траектории этого парня. Что будет делать это вечно настороженное дикое животное, если снять с него груз выживания, если ему больше не нужно будет терпеть грубых туристов ради нескольких долларов, если дать ему досуг и относительную свободу? Куда он пойдет? Это ощущение немного напоминало покупку совершенно реалистичного нового дополнения к The Sims. Хотя это была единственная игра, в которую он изредка запускал в свое ограниченное свободное время. Но, если честно, у каких, к черту, мужиков из финансового мира есть время играть в видеоигры? Два дня спустя, ровно в семь пятьдесят пять утра, Эдуардо появился в холле роскошного отеля Мэттью в Медельине. На нем была чистая черная рубашка, но воротник предательски залоснился и покрылся катышками. Среди деловой публики в костюмах индивидуального пошива он смотрелся так же чужеродно, как бездомный пес, забредший на дамское чаепитие. Было очевидно, что он здесь чужой, но неловкости он не выказывал. Эдуардо непринужденно оперся о массивную римскую колонну, рядом с которой стояла изящная напольная ваза. Управляющий и пара охранников то и дело бросали на него настороженные взгляды, словно ожидая, что в следующую секунду он схватит эту драгоценную вазу и выбежит с ней на улицу. Но Эдуардо просто скрестил руки на груди и безучастно уставился на хрустальную люстру под потолком, полностью игнорируя осуждающие взгляды. Мэттью, стоя наверху у ограждения лаунж-зоны для VIP гостей с пустой чашкой из-под двойного эспрессо в руке, наблюдал за этой сценой. Следовало признать — это был редкий дар. Большинство людей из низов в подобной обстановке, где, казалось, сам воздух пропитан запахом денег, инстинктивно вжимали бы голову в плечи или демонстрировали излишнюю защитную реакцию. Но Эдуардо — нет. Он относился ко всем проявлениям этого мира — будь то грязные задворки или роскошный холл — с отстраненным спокойствием. «В нем есть стержень», — вынес вердикт Мэттью. Он перевел взгляд ниже и замер на кроссовках Эдуардо: пожелтевшие края подошвы, стертые шнурки. Брови Мэттью мгновенно сошлись на переносице. Ему захотелось зашвырнуть эту обувь куда подальше. Эти кроссовки были тяжким оскорблением эстетического чувства Мэттью Эллиса. Если в ближайшее время ему предстояло появляться с этим парнем в разных местах, эта обувь станет несмываемым позорным пятном на его безупречном образе. В план на сегодня нужно вписать еще один пункт: купить приличную одежду. Он мысленно сделал пометку. Чисто в целях минимизации ущерба — такой конфуз он позволить себе не мог. Мэттью спустился по лестнице и подошел к Эдуардо. — Уволился? — спросил Мэттью. — Все сделал, — кратко ответил Эдуардо, равнодушно скользнув взглядом по управляющему, который все еще сверлил его глазами. — Отлично. — Мэттью вложил в руку Эдуардо дополнительную карту и увесистые ключи от машины. — Я уже распланировал сегодняшний день. Эдуардо мгновенно выпрямился, в его глазах вспыхнула настороженность, словно он готовился к каким-то извращенным требованиям богача. — Сегодня мы едем туда, куда ты хочешь. Занимаемся тем, чем хочешь ты, — сказал Мэттью. — Куда угодно, ты ведешь. Единственное условие... Мэттью сделал паузу и слегка приблизился, так, чтобы Эдуардо точно уловил запах его парфюма. — Ты должен взять меня с собой. Эдуардо растерянно посмотрел на него, потом на тяжелые ключи в своей руке. — Совсем куда угодно? — переспросил он. — Абсолютно. — Мэттью засунул руки в карманы брюк, наслаждаясь замешательством парня. — Но только не тащи меня в свой старый бар оттирать блевотину. Эдуардо долго молчал. Он отвел взгляд, уставившись на мраморный пол холла, блестевший, словно зеркало, и снова бессознательно тер носком обуви по полу. Было видно, что он с трудом пытается осмыслить чуждые для себя понятия «досуг» и «свобода». — Есть одна тетя... — наконец произнес Эдуардо. — Madrina. В прибрежном... поселке. Он поднял голову, словно взвешивая, можно ли раскрывать такие подробности перед британским спонсором. — Три года не видел. Некогда было. Мэттью хмыкнул. Это оказалось куда интереснее, чем он предполагал. Он думал, парень захочет прокутить деньги в казино или пройтись по лучшим магазинам, как какой-то выскочка. А он выбрал навестить родню. Очень по-человечески, даже глупо и трогательно. — Далеко? — спросил Мэттью. — Далеко. Ехать полдня. Дорога плохая, кондиционера нет... — Эдуардо обвел взглядом белоснежный холл отеля. — Просто поселок. Он посмотрел прямо на Мэттью, ожидая, что этот британский аристократ тут же струсит. — Прекрасно, — ничуть не испугался Мэттью. Он развернулся и повел Эдуардо к вращающимся дверям, естественным движением положив ладонь ему на спину и слегка подталкивая вперед. Мышцы под ладонью мгновенно напряглись. Мэттью почувствовал это, но руку не убрал. Он знал: если Эдуардо действительно некомфортно, он прервет контакт ладони со своей спиной. Управляющий тут же подобострастно поклонился Мэттью:  — Хорошего вам дня, мистер Эллис.  Что же касается бедно одетого местного парня, диссонирующего с обстановкой, то его снобистский взгляд просто проигнорировал. Про себя он наверняка уже составил мнение об особых пристрастиях Мэттью, но тому было глубоко плевать. Они вышли на улицу. Утреннее солнце заливало подъездную дорожку отеля. Чуть раньше из проката доставили классический Land Rover цвета «британский гоночный зеленый». Глаза Эдуардо вспыхнули, едва он увидел машину. На его лице появилось оживление, свойственное парням его возраста. Это был настоящий внедорожник. Он инстинктивно ускорил шаг, обошел капот, провел пальцем по металлической поверхности. — Я могу вести? — спросил он Мэттью, поворачиваясь и помахав ключами. В его голосе впервые прозвучала нетерпеливая просьба. Мэттью улыбнулся, глядя на его почти живое выражение лица. Он открыл дверцу пассажирского сиденья и элегантно скользнул внутрь. — Конечно, ключи уже у тебя. Дороги в Андах петляют и тянутся бескнечно. Солнце палило так, что металлический капот машины раскалился. Они давно подняли верх, закрыли окна и включили кондиционер на полную — тридцатиградусная жара и вихры желтой пыли остались снаружи. Эдуардо крутил руль одной рукой, другой оперся на подоконник и подпирал подбордок. На нем были запасные солнечные очки Мэттью. Утренняя эйфория от того, что он сидит за рулем, давно улетучилась; после четырех часов серпантина на его лице снова воцарилось привычное уныло-безучастное выражение. Мэттью выключил радио, из которого неслась шумная латиноамериканская музыкa — для него она была невыносимо громкой. К тому же, мистер Мэттью Эллис нашел для себя развлечение куда более приятное: просвещать своего юного гида, явно лишенного экономической грамотности, об истинных законах мироустройства. Несколько минут назад они проезжали мимо паршивой заправки. Несколько оборванцев с драными полиэтиленовыми мешками опасно брели по обочине. Одна из женщин, иссохшая, с младенцем на руках и еще одним ребенком за руку, пыталась приставать к проезжающим машинам, предлагая дешевые сигареты, энергетики и жвачку. — Посмотри на них, — Мэттью опустил стекло со своей стороны, чтобы Эдуардо лучше видел, когда они обгоняли медленный грузовик. Эдуардо промолчал. Он крутанул руль и мягко приткнул Land Rover к пыльной обочине. Опустил стекло, вяло бросил руку на дверцу, ветер с желтой пылью тут же взлохматил его черные волосы. Он махнул торговке. Мэттью на пассажирском сиденье холодно наблюдал за этой убогой сделкой. Эдуардо достал из кармана штанов мятые доллары, купил пачку местных сигарет и, не взяв сдачу, махнул рукой. Торговка поблагодарила и ушла. — Венесуэльцы, — сказал Мэттью. Эдуардо снова нажал на газ. Во рту у него висела незажженная сигарета, он небрежно хмыкнул:  — Si. — Чисто структурная проблема, — Мэттью не смутило равнодушие гида. Он привык вещать на собраниях совета директоров, и возможность держать слово доставляла ему почти физическое удовольствие. — Понимаешь, правительство в Каракасе поставило все на единственный сырьевой экспорт, вышвырнуло иностранный капитал, из-за чего остальные отрасли потеряли конкурентоспособность и пришли в упадок. Это все равно что подписать смертный приговор экономике целой страны. Это называется «голландская болезнь». Мэттью повернул голову и сквозь очки посмотрел на водительское сиденье. Эдуардо сохранял все ту же расслабленную позу, широкие очки скрывали пол-лица. Он по-прежнему смотрел на разбитую дорогу впереди, губы его шевельнулись. — Какая болезнь? — рассеянно переспросил он. — Они заболели, что ли? Мэттью проглотил готовую было сорваться с языка тираду. До него дошло: то, что для него — экономическая истина, азбука его мира, для Эдуардо словно существует в другом измерении. Похоже, потом придется хорошенько расспросить парня об его образовании. Мэттью мысленно сделал еще одну пометку. — Нет, они не заболели. Я говорю о структурном кризисе, связанном с нефтяными ресурсами, — Мэттью, набравшись терпения, попытался упростить сложные термины, чтобы вернуть разговор в свое русло. — Экономические санкции Америки, конечно, стали последней каплей, переломившей хребет верблюду. Но на самом деле еще до санкций США их система бумажных денег давно рухнула. Похожие проблемы были в Иране. Ты хоть представляешь, что такое гиперинфляция для общества? Мэттью выдержал паузу, ожидая, что парень проявит хоть искру любопытства или ляпнет какую-нибудь глупость, лишь бы дать ему законный повод продолжить свою лекцию. Эдуардо наконец вынул сигарету изо рта. Глянул в сторону Мэттью. — Понятия не имею. Все дорожает, жрать не купить? — выдал он максимально приземленный ответ. Взгляд его ушел в зеркало заднего вида, провожая фигурки торговок, исчезающие в клубах желтой пыли. — То, что ты говоришь, — это внешние проявления, — быстро поправил его Мэттью. — А по сути, у людей рушится само понятие сбережений на будущее. Когда деньги за один день превращаются в макулатуру, бегство капитала — это неизбежный результат стремления избежать потерь и найти выгоду. Страна превращается в помойку без дна, а следом приходят революция или переворот. Вот что бывает, когда нет инструментов для финансового хеджирования... Мэттью глубоко погрузился в свою речь. Это была его интеллектуальная игра, выработанная годами в инвестбанках: разложить реальную проблему на абстрактные термины и циферки на графиках — и тогда в душе воцаряются стройный порядок и абсолютное спокойствие. В каком-то смысле Мэттью до тонкостей знал людские горести, ведь все они прекрасно объяснялись с помощью математических моделей. Он вещал без умолку, пока до него не дошло: Эдуардо его вообще не слушает. Парень сжал губы и в упор смотрел на однообразные джунгли и холмы за лобовым стеклом. Ему было даже лень спрашивать, что значат все эти сложные английские слова вроде «бегство капитала» или «хеджирование». Мэттью смотрел на напряженную линию его челюсти и испытал внезапное, кристально ясное прозрение. Эдуардо просто здесь живет. Он и без всяких теорий давно знает, какова реальность на хреновом деле. Для него, белого британца в дорогом внедорожнике и мятой льняной рубашке, экономический кризис этого континента — не более чем абстрактная теория, способ скоротать время за рулем. А для Эдуардо это суровая реальность, в которой он существует, которую не нужно приукрашивать никакими гребаными теориями. — ...поэтому ты должен понять: любой изоляционизм, оторванный от диверсифицированного рынка... Машину внезапно, без предупреждения, сильно тряхнуло. Днище чиркнуло по камню, противный скрежет отчетливо донесся из-под сидений. Окно Мэттью было опущено лишь наполовину. Грязная вода, смешанная с землей, пролетев сквозь узкую щель, забрызгала плечо его рубашки, и несколько капель грязи попало прямо на щеку. Лекция по макроэкономике оборвалась на полуслове. Мэттью уставился на грязные пятна на плече. Сделав над собой усилие, чтобы сохранить спокойствие, он нажал на кнопку и наглухо закрыл окно. Потом открыл бардачок, медленно вытащил салфетку, промокнул грязь на лице. Настроение его стремительно приближалось к границе, за которой кончалось его воспитание. В салоне стояла тишина, слышен был только гул мотора. Эдуардо поправил съехавшие очки и повернулся к пассажирскому сиденью, где Мэттью сидел с каменным лицом. Мэттью увидел, что щеки парня слегка порозовели, а обычно жесткая линия подбородка сейчас мелко подрагивает. А его всегда безучастные губы кривились. Он сдерживал смех. Спустя мгновение он не выдержал и расхохотался — так, как умеют смеяться только двадцатилетние, которым на все плевать. Отвернулся к дороге, плечи его все еще подрагивали от смеха. — Ну что, продолжать? — спросил он сквозь смех, наконец-то нашарив зажигалку и прикурив давно зажатую в пальцах сигарету. Дым потянуло в щель приоткрытого окна. Мэттью глубоко вздохнул и сжал зубы. Он ничего не сказал, только проглотил финальную, самую блестящую часть своей тирады. Последний час этого кошмарного дорожного трипа Мэттью был за рулем. Эдуардо, утомленный долгой дорогой, устало спал на разложенном пассажирском сиденье. Он дышал ровно и глубоко — даже когда колеса проваливались в ухабы на въезде в городок, это не могло его разбудить. Мэттью подумал, что в свои двадцать с небольшим он спал точно не так крепко. Едва они въехали в городок, Мэттью вздохнул и легонько похлопал парня по плечу, расталкивая его. Эдуардо перевернулся на другой бок и сонно приоткрыл один глаз, издав гнусавый звук. На половине его осунувшегося лица отпечатался красный след от кожаного подголовника. — Куда нам? — спросил Мэттью. Эдуардо протер глаза, схватил новый телефон, заменявший навигатор, и ввел адрес, который привел их на узкую улочку у самого пляжа. Парень поднял спинку сиденья, опустил окно и высунул голову наружу, разглядывая виды городка. — Почти не изменилось, — сказал он, словно сам себе. — Угу, — неопределенно отозвался Мэттью. Он, конечно, понятия не имел, каким это Богом забытое место было раньше, но он точно знал: для таких вот забытых тропических дыр время давно потеряло свой привычный смысл. Десять лет, двадцать — кроме ржавчины да плюща с мхом, время не оставляет здесь никаких ценных отметин, так что и разницы быть не должно. Наконец Land Rover пережил последнюю череду ухабов и остановился у моря. Мэттью устало вывалился из машины, припоминая себе, что в жизни не ездил по такой убитой дороге. Ветер с моря, соленый и влажный, смешанный с жарой последних дневных часов, ворвался в его легкие. Он посмотрел на Эдуардо. Парень лишь скользнул взглядом по береговой линии, и выражение его лица изменилось. В этом диком, соленом ветру лицо парня расслабилось. Он выпрыгнул из машины, даже не взглянув на своего спонсора, и направился прямиком к краю пляжа, к скромному двухэтажному домику, притулившемуся у самой дороги. Перед домом была маленькая закусочная, сколоченная из досок и прикрытая кривым пляжным зонтом. Мэттью запер машину и, размашистым шагом, последовал за ним. Перед закусочной стояло несколько красных пластиковых столов, за одним из них ужинали люди, под столом, высунув язык от жары, дремала желто-бежевого цвета дворняга. Эдуардо замахал рукой полноватой латиноамериканке средних лет, которая сидела за столом и болтала с гостями. Увидев его, она опешила, потом встала и, эмоционально размахивая руками, закричала по-испански: — ¡Eduardo! ¡Mi niño! Эдуардо раскинул руки, и женщина сгребла его в охапку, прижав к своей широкой груди. Мэттью заметил, что ее передник спереди весь в застарелых жирных пятнах. Должно быть, это и есть та самая крестная, о которой говорил Эдуардо. Мэттью стоял в нескольких шагах, наблюдая за этой сценой. Он никогда раньше не видел, чтобы этот парень был таким покладистым и застенчивым. Парень позволял женщине мять его щеки и улыбался открытой, беззащитной улыбкой. Посетители за тем столиком, судя по всему, тоже знали Эдуардо. Они наперебой махали ему и здоровались.  Эдуардо, ты что, меня не помнишь? Куда ты, черт возьми, пропал? Сколько лет тебя не видели?— вопросы сыпались со всех сторон. В этой теплой атмосфере Мэттью чувствовал себя чужаком, бестактно вторгшимся в чужую компанию. Он стоял на месте, ожидая, что Эдуардо представит его по всей форме. Тетка отпустила парня и цепким, опытным взглядом окинула Мэттью с ног до головы. Она быстро и тихо спросила Эдуардо по-испански:  — Это еще кто, белый? Чего это он так вырядился? Твой новый начальник? Мэттью понял. Он снял очки, нацепил безупречную деловую улыбку и прикинулся белым, знающим по-испански только «Hola». — Это мой коллега, мистер Эллис, — небрежно ответил Эдуардо, улыбнувшись ей. Коллега? Мэттью мысленно поморщился от этого панибратского определения. Но, поразмыслив, решил: они ведь действительно просто связаны трудовым договором, черным по белому, и с юридической точки зрения к слову «коллега» даже не придерешься. — Садись. Меню нет. Я закажу, — Эдуардо указал на пластиковый стол, который был чуть почище, и на английском велел Мэттью садиться. Мэттью подошел к пластиковому столу, заляпанному подозрительными пятнами, с опаской оглядел жирные разводы, вытащил из пластиковой салфетницы на столе штук восемь салфеток, аккуратно выложил их на пластиковый стул и, с видом великомученика, уселся. Тетка и посетители с удивлением наблюдали за каждым движением Мэттью. — Такой чистюля — и чего его в нашу дыру принесло? — беззлобно, но с насмешкой прокомментировала по-испански тетка, не переставая, впрочем, радушно улыбаться. «Хороший вопрос». Мэттью мысленно спросил себя самого.  «А я, черт возьми, и сам не знаю». Тетка удалилась на открытую кухню рядом, хлопотать у плиты. Эдуардо же, к неудовольствию Мэттью, просто бросил его одного и прислонился к стойке, болтая с теткой. Она ловко панировала рыбу и без умолку тараторила. Мэттью, сидя неподалеку, искренне надеялся, что она следит за своей речью и не брызжет слюной прямо во фритюр. — Ты бы погостил подольше на этот раз, Эдуардо, — сказала она, переворачивая рыбу на сковороде. — Завтра уезжать, — ответил Эдуардо, глянув в сторону Мэттью. Взгляд тетки тоже метнулся к Мэттью и тут же вернулся обратно.  — Скажи тете честно, какие у вас отношения? Тетя же тебя знает с детства, и, сам знаешь, я никогда тебя не осуждала. Разговор начинал принимать интересный оборот. Мэттью, не подавая виду, достал телефон и начал бессмысленно водить пальцем по экрану, делая вид, что занят почтой. — Правда, просто начальник, — Эдуардо потянулся и небрежно пригладил рукой растрепанные волосы. Тетка серьезно кивнула, но не похоже было, чтобы она до конца купилась на его слова.  — Это нормальная работа? Эдуардо... в те годы ты... — Нормальная работа, — быстро перебил ее Эдуардо, явно не желая касаться какой-то больной темы из прошлого. — Не волнуйся. Я сейчас очень стараюсь на работе. И все это ради Клары тоже. — Ты все еще живешь с Кларой? — ее тон смягчился. — Девчонка мне в последнее время не звонила. — Я сейчас съехал. Но иногда захожу к ней, я регулярно перевожу ей деньги. Мэттью перестал водить по экрану. Клара? Это кто? Бывшая? Нынешняя девушка? Мэттью хмыкнул про себя. Ему, в сущности, было все равно, есть ли у Эдуардо кто-то, и интересуют его мужчины или женщины. В конце концов, как сам Эдуардо и определил, между ними всего лишь сделка, купля-продажа за деньги, невинная и чистая. И все же. Он поймал себя на внезапном, почти навязчивом желании немедленно раздобыть полную биографическую справку о любовных делах Эдуардо. И мысленно обругал себя за оплошность: надо было поручить ассистентке проверить прошлое парня. Тетка вздохнула, похоже, у нее были сложные чувства к этой девушке, Кларе. — А твой новый начальник? Он хорошо к тебе относится? Эдуардо, через заляпанную жиром стойку, покосился на Мэттью. — Неплохо, — снова ответил парень своим обычным беспечным тоном, пожав плечами. — Не такой уж плохой парень. Услышав эту оценку, Мэттью снова замер, не донеся палец до экрана. В этот момент в душе Мэттью Эллиса бушевали противоречивые чувства. С одной стороны, удовлетворение готово было растянуть его губы в улыбке. Он прекрасно понимал: получить от этого маленького колючего нахала Эдуардо, который никому не доверяет, хоть какую-то положительную характеристику — задача сложнее, чем заработать на понижении рынка вопреки тренду. Это доказывало, что его инвестиции начинают приносить плоды, что ему удалось хоть чуть-чуть приоткрыть створку раковины, в которой прячется парень. С другой стороны, его надменное самолюбие было жестоко уязвлено всей этой абсурдностью. «Не такой уж плохой парень»? Всего лишь «неплохо»? Да он не просто «не такой уж плохой»! Для такого парня с самого дна, как Эдуардо, который каждый день вкалывает на двух низкооплачиваемых работах да еще и деньги переводит какой-то непонятной девке по имени Клара, — Мэттью Эллис, посуливший ему баснословную зарплату и карточку без лимита, был не просто «неплохим парнем». Он был ниспосланным небесами святым спасителем и живительным ливнем в его тоскливой, полной проблем жизни. Великий Спаситель. Мэттью был уверен, что именно этот титул по праву принадлежит ему в их отношениях. Желто-бежевая дворняга, клянчившая еду под соседним столом, медленно перебралась к ногам Мэттью. Обнюхав его совершенно не пахнущие едой брючины, она прижала уши и улеглась у его ног. — Моя комната еще на месте? — спросил Эдуардо. — А то, — она с материнской нежностью погрозила ему пальцем. — Все твои вещи аккуратно сложены в комнате. Я сейчас закончу с ужином и пойду на задний двор, застелю тебе постель. Дитя, этот дом всегда твой... Вскоре еду принесли. Мэттью с салфеткой тщательно протер столовые приборы. Тетка, подавая на стол, попыталась вставить пару слов на ломаном английском, но под вежливым, ничего не выражающим взглядом Мэттью благоразумно сдалась и просто тепло ему улыбнулась. На тарелках была самая простая местная еда — жареная рыба, рис на кокосовом молоке и жареные банановые лепешки. Под их дружными взглядами Мэттью отрезал кусочек рыбы и отправил в рот. Объективно говоря, это была не самая изысканная еда, которую он пробовал. Но, учитывая удаленность этого места и скудость поставок, приготовить на этой открытой кухне рыбу такой прожарки и с таким вкусом было редкостью. В голове Мэттью моментально созрел бизнес-план. С ее кулинарными способностями и рецептами, если стандартизировать блюда, упаковать и продавать офисным клеркам в фуд-траках в Гонконге или лондонском Сохо, которые гоняются за тропической экзотикой, — денежный поток этой семьи года через три достиг бы полной финансовой независимости. Мэттью проглотил кусок и, улыбнувшись, сказал по-испански простое: — Muy bien. Она тут же расплылась в довольной улыбке, вытерла руки о жирный передник и скрылась на заднем дворе. Они спокойно закончили этот слегка жирноватый ужин. Эдуардо стоял под навесом, глядя в сторону бьющих о берег волн, и прикурил сигарету. Тетка пришла убрать тарелки, разогнала рукой дым и без умолку принялась пилить его за вредную привычку. Он засмеялся, затоптал сигарету и помог ей унести посуду на кухню. Мэттью остался сидеть на месте. Он знал, что тетка Эдуардо не возьмет с них денег за еду. Но в голове Мэттью напрочь отсутствовала такая базовая логика низов, как «дармовщина» или «быть обязанным». Он вспомнил, как Эдуардо на корте даже двадцать долларов отказался взять, упертый такой, и подумал, что эта никому не нужная гордость у них, видимо, семейное. Поэтому Мэттью, прикинув самую высокую рыночную цену со щедрыми тридцатью процентами чаевых, достал из бумажника несколько купюр, положил на стол и придавил пластиковой салфетницей. Эдуардо откинул полог, выходя с кухни, и скользнул взглядом по салфетнице на столе. Но ничего не сказал. Он кивнул Мэттью и развернулся в сторону пляжа. Все та же дворняга тут же завиляла хвостом и бодро затрусила за ним. Мэттью понятия не имел, куда еще можно пойти в этом месте, где даже фонарей толком нет, так что оставалось только идти за Эдуардо. Они прогуливались бок о бок вдоль низкой, обшарпанной бетонной ограды у моря. Морской ветер разогнал дневную духоту, и их окутала вполне комфортная тишина. Пляжный гравий был крупным, с вкраплениями битых ракушек, а идти в кожаных, сделанных на заказ, ботинках Мэттью было неудобно. В щелях ограды упрямо пробивались сорняки, соседствуя с пластиковым мусором, который выбросило на берег. Дворняга сновала вокруг них, обнюхивая все подряд, носилась туда-сюда, но держалась на безопасном расстоянии — не близко, но и не далеко. — Твоя собака? — Мэттью посмотрел на пса, нарушив тишину, в которой слышен был только шум прибоя. — Приблудная, — сказал Эдуардо. — Она никому не принадлежит. Ничья. Все кормят объедками. Ничья, выживает за счет подачек и инстинктов. — Ты здесь вырос? — спросил Мэттью. — Переехал сюда в пятнадцать, жил до совершеннолетия. Потом уехал в Медельин. — Эдуардо ответил коротко, явно не желая распространяться о своем прошлом. Он остановился в конце бетонной ограды и, нисколько не смущаясь, уселся прямо на низкую стенку, покрытую пылью и соляными разводами. Мэттью хотел было остаться стоять, но Эдуардо, задрав голову, посмотрел на него так, словно приглашал сесть рядом. В конце концов Мэттью махнул рукой на свою уже нездоровую чистоплотность и, сделав над собой усилие, присел рядом с парнем. Эдуардо задумчиво смотрел вдаль, на темнеющее море. Вечернее солнце золотило воду, где-то вдалеке протарахтел мотором и прошел маленький рыбацкий баркас, разрезая гладь и рассыпая золотые блики мириадами сверкающих осколков. Бежево-желтый пес терся у ног Эдуардо, парень наклонил голову и грубоватыми пальцами ласково почесал пса за ухом и под подбородком. Мэттью смотрел на их тени, бесконечно вытянувшиеся в лучах заката. Он думал: «А если бы он сейчас сбросил маску и заговорил с парнем по-испански, этот молчун, может, и сам бы открылся, рассказал бы еще кусочки своей головоломки под названием «жизнь», что привела его сюда?» Но Мэттью тут же отбросил эту мысль. Сохранять таинственность, держать эту прозрачную преграду — тоже неплохо. В этом тропическом уголке, куда не добраться городским ветрам, солнце уже потеряло свою ядовитость, ветер с моря приносил прохладу. Вокруг стояла удивительная тишина. Пожалуй, на сегодня можно выключить счетчик, который тикает в нем без остановки, и, как настоящий местный, с чистой совестью побыть бездельником и лежебокой, черт бы его побрал. — Полагаю, на сегодня у тебя уже есть планы, — глядя на удаляющийся баркас, напрямую констатировал Мэттью. Эдуардо кивнул. Он посмотрел на Мэттью и, чуть улыбнувшись, спросил:  — Танцевать умеешь? Эдуардо, когда улыбался и обнажался кривоватый клык, на самом деле был очень симпатичным. Мэттью смотрел на его лицо, которому закат придал теплый золотистый оттенок, и подумал, что ему действительно стоило бы улыбаться почаще. — Конечно, — не колеблясь, ответил Мэттью. В голове всплыли сцены из элитных клубов — бывал он и не в таких местах. Помилуйте, он некоторое время был завсегдатаем Berghain, чего только не видел. — Это мы еще посмотрим, — Эдуардо пожал плечами. Напоследок он потрепал пса по голове, поднялся и отпустил его. Выпрямившись, он критически оглядел прикид Мэттью. — Твои рубашка и брюки не пойдут, — объявил Эдуардо. — Надо переодеться. Иначе они тебя не примут. — Где же здесь можно взять приличную одежду? — нахмурился Мэттью. Ему совершенно не хотелось переодеваться, да и вряд ли в такое время тут работал хоть один мало-мальски приличный магазин. — Мои старые шмотки, — ответил Эдуардо. Мэттью очень надеялся, что парень шутит. Эдуардо в своей тесной комнатушке на втором этаже рылся в картонных коробках со старыми вещами. В этой каморке, где и повернуться-то негде, двум взрослым мужчинам было откровенно тесно. Чтобы не задевать горы коробок с хламьем, Мэттью приходилось стараться не прислоняться к облупленным стенам. Пока Эдуардо копался в коробках, Мэттью украдкой оглядел убранство комнаты и мелкие безделушки. Обычная спальня. На деревянной полке у двери — ряды фотографий в рамках, припорошенных тонким слоем пыли. Эдуардо на них почти не изменился: вот он в полумраке танцзала, вот пинает мяч на грязном поле, вот безучастно стоит под огромным банановым деревом... Но Мэттью заметил: здесь не было его детских снимков. Словно этот парень возник в мире из ниоткуда сразу в подростковом возрасте. Была старая одиночная фотография незнакомой женщины. Черты лица отдаленно напоминали Эдуардо, особенно красивые глаза. Возможно, мать, о которой он никогда не упоминал. Рядом — еще одно фото: Эдуардо и девушка чуть постарше — в них чувствовалось семейное сходство. Клара? Мэттью мысленно сопоставил имя. Комната из-за того, что солнце весь день пекло в окно, была душной, как парилка. Эдуардо наконец откопал на дне коробки три ярких, цветастых гавайских рубашки и пляжные однотонные шорты. Он бросил их на незастеленную односпальную кровать, жестом предлагая Мэттью выбирать. Мэттью уставился на одежду, и в голове снова вспыхнуло абсурдное: «И какого черта я здесь делаю?» Он, элитный британский банкир, стоял в какой-то нелепой дыре на колумбийском побережье, в битком набитой хламом комнатушке, с душным воздухом, полном пылевых клещей. И собирался надеть подозрительно выглядящее старье, словно из секонд-хенда (или даже из третьих рук). Мэттью сделал логичное предположение: лет десять-пятнадцать назад эти шмотки, возможно, носил какой-нибудь пузатый лысеющий американский турист средних лет, заблудившийся в местных трущобах. — Не нравится? — Эдуардо переступил с ноги на ногу, глядя на замешкавшегося Мэттью. На его лице уже читалось нетерпение. Отступать Мэттью было некуда. Они тащились сюда полдня, и как взрослый человек, он должен был понимать: приехал — так принимай реальность, глупо думать о потраченных усилиях. Мэттью поднял руку и, пуговица за пуговицей, начал расстегивать свою безупречную льняную рубашку. Несколько долгих мгновений, наполненных духотой, они просто смотрели друг на друга с расстояния менее двух шагов. Эдуардо, скрестив руки на груди, без тени смущения и с каменным лицом наблюдал, как его большой босс снимает рубашку, обнажая подтянутый торс. Его невозмутимый вид говорил о том, что он не видит ровно ничего странного в том, что начальник раздевается при нем. Если уж на то пошло, подумал Мэттью, даже если бы это и являлось грубейшим домогательством на рабочем месте, никакого HR-менеджера, которому этот парень мог бы на него нажаловаться, у них нет. Но что странно — именно Мэттью, под этим спокойным, но пристальным взглядом парня, вдруг почувствовал легкую неловкость. Чтобы отвлечься, он вцепился взглядом в выцветший старый постер «Формулы-1» (команда Mercedes, сезон 2017-го), рядом с которым висело изящное распятие. Капля пота со лба, который он разбил три дня назад, скатилась по шее на ключицу. Стараясь сохранять невозмутимость, Мэттью взял самую яркую рубашку — с желтым принтом. Грубая ткань заколола пальцы. Он испугался, что синтетика навечно вопьется ему в кожу. К счастью, одежда не пахла нафталином — отдавало солнцем, и это было вполне сносно. Это немного облегчило его страдания. Следом он снял безупречно скроенные брюки и туфли и босиком ступил на грубый деревянный пол. И тут взгляд Эдуардо, который до этого откровенно пялился на пресс Мэттью, непроизвольно скользнул ниже и замер между ног, там, где оставались только боксеры. Мэттью ясно увидел, как темные глаза Эдуардо чуть расширились. Из чего следовало, что парень, казавшийся таким невозмутимым, на самом деле тоже изо всех сил просто делал вид, что спокоен. Привычное чувство превосходства победителя в этой молчаливой схватке самцов сменило недавнюю дурацкую неловкость. Мэттью мысленно хмыкнул и отвел взгляд, натягивая шорты. Рубашка оказалась на удивление впору, а свободные шорты на длинных ногах Мэттью смотрелись вполне прилично, заканчиваясь примерно на ладонь выше колена. Может, из-за тусклого света лампочки, но Мэттью заметил, что кончики ушей Эдуардо подозрительно покраснели. Он строго оглядел новый прикид Мэттью с ног до головы. Внезапно Эдуардо сделал шаг вперед, вторгшись в остатки личного пространства Мэттью. Мэттью даже почувствовал, как теплое дыхание парня касается его щеки. Эдуардо протянул руку и вытащил подол рубашки, который Мэттью по привычке заправил в шорты. Чуть наклонив голову, он невзначай, сквозь ткань, провел пальцами по талии Мэттью, небрежно расправил складки, позволив цветастой рубашке свободно свисать поверх шорт. Он отступил на полшага, перевел взгляд с талии Мэттью обратно на лицо. — Готово, — тихо буркнул он. Наступила ночь, в городке зажглись редкие огоньки, бетонные дороги источали остаточный дневной жар. Над головой путаница проводов, пара тусклых фонарей. Мужчины средних лет и старики, сидевшие на корточках у дороги с сигаретами, при виде Эдуардо небрежно кивали в знак приветствия. Мэттью же доставался взгляд, предназначенный для чужаков. Открытая танцплощадка городка находилась на другом конце пляжа. За полквартала уже было слышно грохотание реггетона и ленивые, покачивающие ритмы сальсы. Бетонная площадка была небольшой, над головой мигали разноцветные неоновые огни. Казалось, здесь внезапно собрались все, у кого в городке и окрестных деревнях еще двигались бедра. В воздухе смешались соленый ветер, запах пота и пива. Мэттью стоял у входа, наблюдая, как люди вокруг танцпола хлопают друг другу и выкрикивают одобрения, а несколько энергичных молодых парней по очереди выходят в центр, соревнуясь в танце. Едва они ступили внутрь, Эдуардо тут же узнали несколько местных ровесников. Они с энтузиазмом налетели на него, хлопали по плечам, обнимались, громко расспрашивали о делах. Из обрывков разговоров Эдуардо узнал, что многие из тех, с кем он когда-то тут тусовался, уже, как и он, сели на автобусы до Медельина или Боготы, уехали, словно птенцы, возомнившие себя окрепшими, в каменные джунгли, и с тех пор редко заглядывали обратно. Молодых в городке на глазах становилось все меньше. Те, кто остался, после пары кружек пива, перекрикивая оглушительную музыку, с ностальгией вспоминали беззаботные деньки, когда они гоняли мяч на пляже и дурачились. Мэттью, засунув руки в карманы пляжных шорт, молча держался в двух шагах за Эдуардо, превратившись в неприметный аксессуар. — Это кто? — заметил один из парней не вписывающегося в толпу свежего белого. — Это Мэттью, — Эдуардо обернулся и естественно представил его по-испански. — Un amigo, с которым я познакомился в Медельине. Друг. Мэттью с удовольствием отметил, что несколько часов назад перед проницательной крестной Эдуардо он значился как «коллега» — по бумагам, черным по белому. А теперь, в более свободной обстановке, Эдуардо самовольно использовал это чудесное определение, выходящее за рамки трудовых отношений. Мэттью был не против, ему даже льстило. В толпу втиснулась миниатюрная симпатичная девушка, глядя на Эдуардо взглядом, полным былой привязанности. Мэттью сразу определил: наверное, какая-то его бывшая девушка, еще с тех времен, до отъезда из городка. Девушка обнялась с Эдуардо, а ее взгляд скользнул по ярко-желтой гавайской рубашке на Мэттью. — Твоя рубашка? — спросила она Эдуардо, прикрывая рот ладошкой и посмеиваясь. — Я помню, ты ее тогда все время носил. Как она на нем оказалась? — Я ему одолжил, — Эдуардо махнул рукой в сторону Мэттью. — Его собственная одежда выглядела так, будто он только что с совещания на Уолл-стрит. Пришел бы сюда в таком виде — побоялся, что ограбят. Толпа вокруг засмеялась, девушка радостно оскалилась и взяла Эдуардо под руку. Мэттью поддерживал на лице подобающую вежливую улыбку, но, глядя, как девушка льнет к его «наемному работнику», внутри него зашевелилось неприятное чувство. Участвовать в этом разговоре ему совершенно не хотелось. Его взгляд скользнул по этим молодым, полным жизни, но обреченным на заурядность лицам. Внезапно налетел сильный порыв ветра, уносясь в черную глубину океана, пара цветочных горшков опрокинулась. Мэттью слушал, как эти молодые люди с местным акцентом говорят на своем испанском, с грустью вспоминая товарищей, уехавших покорять большие города. В этой стране покинуть родной городок часто означало не просто погоню за богатством, но и попытку сбежать из-под тени партизан, банд и вооруженных конфликтов на окраинах джунглей. В их разговорах сквозили трепет перед «большим городом», надежды на будущее, планы когда-нибудь тоже уехать отсюда, и вместе с тем — горечь и досада от того, что они столько лет торчат дома. Мэттью обнаружил, что совершенно не способен разделить эту классическую ностальгию по родине. В душе у него шевельнулось что-то вроде язвительной жалости. Точнее, это была ясность «стороннего наблюдателя за происходящим». Он слишком хорошо знал эту систему. Он как раз стоял на самом удобном ее краю и, будучи достаточно умным, прекрасно видел, как сцепляются и вращаются шестеренки. Сценарий всегда до смешного одинаков: наивный провинциальный юноша думает, что купив билет на автобус до большого города, он навсегда сбежит из трясины бедности и насилия, откроет дверь в новый мир. Они понятия не имеют, что этот колосс под названием «город» — по сути, высокоскоростная мясорубка позднего капитализма, работающая в автоматическом режиме. Реальность загонит их в угол, и они сбегут из одной дыры, простреленной пулями, прямо в другую дыру, пожирающую людей. Город обманет их неоновыми огнями и ложью потребительства, подарит фальшивую надежду, заманит в трущобы на окраинах. А потом безжалостно выжмет из них дешевую рабочую силу, высосет до мозга костей их молодость, здоровье и мечты, а в конце выплюнет их разбитые сердца и изношенные тела. В этом современном обществе, где классовые перегородки давно застыли, как сталь, даже если эти наивные парни прольют до последней капли свой пот и отдадут все, они никогда не приблизятся к тому, что другие называют успехом. У них, как и у этого убогого городка, нет будущего. Мэттью не испытывал ни гнева, ни чувства вины. Таков уж этот мир: вода течет вниз, капитал идет туда, где выше доходность. Не он устанавливал правила, он просто прочел их раньше и глубже, чем большинство. А тот, кто прочел правила, не будет перемолот в жерновах. Глядя на этих молодых людей, не осознающих, что реальность уже списала их со счетов, Мэттью вдруг начал анализировать самого себя. Покинуть родину? Для Мэттью Эллиса слова «родина» давно не существовало. С юных лет, когда он уехал из сырого холодного дома в Лондоне в школу-пансион, потом в университет, в армию, затем на нефтяные месторождения в пылающей пустыне на Ближнем Востоке, следом — в холодный стеклянный офис в Гонконге, и вот теперь он твердо стоял ногами на грязной, пропитанной сальсой земле Колумбии. Его жизнь представляла собой груду предельно фрагментированных географических координат глобализации, постоянно перемещающихся вслед за капиталом. Он никогда не считал, что задержится в каком-то конкретном месте навсегда, и уж тем более не был настолько смешон, чтобы пытаться заякорить свою душу на клочке земли. Под легкие и зажигательные ритмы танцев Мэттью осенило. Он наконец постиг свою сущность. Он был ковбоем в современном смысле этого слова. Современный ковбой давно утратил связь с романтикой верховой езды и выпаса скота. Это абсолютное, предельное — состояние бытия. У ковбоя нет ностальгии по дому, у ковбоя не должно быть дома. Ковбой принадлежит только дикой местности, захвату и грабежу, бесконечному движению. Мэттью было суждено никогда и нигде не обрести истинного пристанища, он вечно будет ждать следующего путешествия, следующей добычи, следующего ощущения контроля. Осознав это, Мэттью замкнул логический круг своей сорокалетней жизни. Впервые он спокойно принял эту истину: его прошлый брак был его самой глупой ошибкой. Это был серьезный сбой в его самоидентификации: он ошибочно вообразил, что ковбой по сути своей способен остепениться и построить в обывательском смысле «дом». Играть роль заботливого мужа, идя против хищнической природы ковбоя — до смешного нелепо. Когда он до этого додумался, застарелый комок в груди, что мучил его столько времени, рассосался. Это сработало лучше, чем психотерапия за гонконгские бешеные деньги. Мэттью прислонился к стойке бара, жестом подозвал бармена и заказал самый крепкий напиток. Бармен назвал цену с дикой наценкой, наверное, опять принял его за туриста, которого можно развести. Держа холодную бутылку, он смотрел на Эдуардо, стоявшего неподалеку в толпе. «Особенный ли Эдуардо?» — Мэттью отхлебнул и честно задал себе вопрос. Или и ему в конечном счете не избежать участи быть перемолотым городом? Или, может быть, сам Мэттью Эллис и есть тот самый главный хищник высшего уровня, которому суждено явиться в его судьбу? Трудно сказать. Как бы то ни было, Мэттью пообещал себе, что когда он выжмет из него все до последней капли, он совершит этот грабеж максимально мягко. Мэттью никак не мог вписаться в эту грубоватую, приземленную атмосферу местной открытой танцплощадки. Местные танцы требовали сложной и быстрой координации рук, бедер и ног. Это походило не на светское общение, а на какое-то животное, агрессивное высвобождение энергии. Ему не хватало этой дикости, этой почвенной первобытности. Если бы он бездумно вышел и начал дергаться, то только опозорился бы. Поэтому он благоразумно сидел за столиком, как и все белые туристы, случайно забредшие сюда, и молча наблюдал за бурлящим весельем. Эдуардо же был полностью своим в этой толпе. Стоило ему вернуться в естественную среду, как он обрел природную живость; холодная маска, надетая еще утром в городе, исчезла без следа, и от него было невозможно отвести взгляд. Он и его приятели ловко кружились в танце. Мэттью понятия не имел, где вся эта публика научилась таким па; самое логичное объяснение — они были самоучками. Как он сам с рождения виртуозно обращался с деньгами, так эти латиноамериканцы от природы виртуозно владели музыкой и танцем — хотя, конечно, этот стереотип лучше держать при себе, выскажи его вслух, и прогрессивная левая молодежь тут же обвинит тебя в расизме. Наблюдать за этими танцующими людьми было настоящим эстетическим удовольствием. Даже самые заурядные, с оплывшими фигурами мужчины и женщины средних лет, стоило им начать двигаться на танцполе, обретали какую-то невероятную притягательность. Мэттью решил, что поручит своему ассистенту найти ему личного преподавателя сальсы. Этот навык определенно стоило освоить как следует. В придирчивых глазах Мэттью Эдуардо, безусловно, был центром всеобщего внимания. Мышцы предплечий парня красиво блестели от пота, особенно в динамике вращений. Мэттью захотелось подойти, выдернуть парня из толпы и заставить танцевать только с собой, разговаривать и смеяться только с ним. Возможно, позже, в более уединенной обстановке, он и исполнит это желание. Но если смотреть рационально: в этом захолустном, консервативном, пропитанном мачизмом городке два рослых парня, кружащиеся в обнимку посреди танцпола, — это уж слишком авангардно. Ему-то, может, и все равно, но Эдуардо здесь еще жить. Однако это всё лирика, а факт оставался фактом: сегодня вечером Эдуардо притащил его сюда, а потом бросил одного за столиком на полвечера, и Мэттью это жутко бесило. Он хмуро допил теплый алкоголь, синтетика на теле стала раздражать еще сильнее. Приближающийся силуэт прервал его невеселые размышления. — Пойдем потанцуем с нами, — перед его столиком остановилась та самая девушка, черные кудри падали на щеку, она смотрела на него. Мэттью покачал головой и вежливо улыбнулся:  — Увольте. Одета девушка была легко, но просто, большие глаза обведены броской, тщательно выведенной подводкой, кроме этого, никаких украшений. — Ты выглядишь очень богатым, — прямо заявила девушка. Английское произношение у нее было четким, куда лучше, чем у Эдуардо. Такая прямолинейность была, скорее всего, не особенностью ее владения иностранным языком, а ее социальной стратегией — она хотела сразу перейти к делу. — Именно так, — согласился Мэттью, принимая оценку. — А как ты познакомился с Эдуардо? — спросила девушка, задумчиво покусывая трубочку в бутылке с пивом. — Он у меня работает. Девушка на мгновение замерла. Посмотрела на парня в центре танцпола и просто сказала:  — Он выглядит намного лучше, чем когда приезжал сюда три года назад. — А что случилось три года назад? — с готовностью спросил Мэттью. — Не знаю, — покачала головой девушка. — Вернулся тогда и ничего нам не рассказывал. Мэттью посмотрел ей в глаза. В них не было горечи покинутой женщины. Ему показалось, что в ее сложных чувствах к Эдуардо, чувство собственнической защиты и «родства по несчастью» уже перевесило остатки романтической любви. Она была умной и проницательной женщиной. Мэттью нравилось иметь дело с умными людьми. — Давай, потанцуем. — Девушка поставила бутылку и взяла Мэттью за левую руку, лежавшую на столе. — Я правда не умею танцевать так, как вы, — попытался отказаться Мэттью, ему совсем не улыбалось отдавливать ноги местным девушкам будучи в желтой рубашке. — Уметь и не надо, — широко улыбнулась девушка. — Я поведу тебя, jefe. Ее открытая, живая улыбка и бездумная шумная атмосфера вокруг поколебали какую-то внутреннюю преграду Мэттью. Он отодвинул пиво, поднялся с пластикового стула и вслед за девушкой шагнул на край танцпола. Фоновая музыка в этот момент, словно специально для него, сменила бесноватый реггетон на мягкую, медленную босанову с оттенком ретро-джаза. Это был его ритм. Девушка взяла его за руки и начала вести в медленном, романтичном танце, направляя в поворотах и покачиваниях. Стараясь подстроиться под шаги иностранного гостя, она намеренно держалась простых базовых движений. Мэттью, получивший в свое время европейское светское воспитание, после первых секунд скованности быстро включился в процесс. Сказалась школа вальса и бальных танцев; он перестал быть полностью ведомым и с легкостью следовал за ритмом, а в нескольких поворотах по-джентльменски поддержал ее за спину, очерчивая плавную дугу. Ему было очень приятно. Миниатюрная девушка доставала ему едва до груди; после одного из поворотов вплотную она подняла на него глаза, в которых плясали смешинки:  — Врешь. Ты отлично танцуешь. Мэттью улыбнулся, взял ее за руку и элегантно крутанулся:  — Надо быть скромнее. И в тот самый момент, когда Мэттью полностью погрузился в танец с девушкой, он вдруг почувствовал, как сзади к нему приближается обжигающе горячее тело, а теплое влажное дыхание коснулось чувствительной мочки уха. Он чуть повернул голову. Краем глаза заметил руки Эдуардо, протянувшиеся из-за его спины и смело обвившие его талию и бедра. Парень прижался грудью к спине Мэттью и, подчиняясь ритму, начал двигаться с ним синхронно, вплотную. К этому моменту Мэттью уже был под легким хмелем от алкоголя и морского ветра. Он подался назад, подчиняясь ритму, пока его спина не коснулась теплой, вздымающейся от дыхания груди Эдуардо. Девушка, увидев это, понимающе улыбнулась. С началом следующего такта она повела руку Мэттью, разворачивая его на полкруга прямо лицом к Эдуардо. Завершив передачу, она не ушла, а осталась рядом, то приближаясь, то отдаляясь. Своими ловкими движениями она прикрывала визуально шокирующую близость двух мужчин, придавая ей видимость приличия. Оставшись без прикрытия, они стояли лицом к лицу, разделенные лишь считанными сантиметрами. Рука Мэттью скользнула по предплечью Эдуардо, изучая линии мышц, а затем бесцеремонно легла ему на поясницу, чуть надавила, притягивая ближе. Посреди танцпола они соприкоснулись лбами. Мэттью опустил глаза, в полумраке его взгляд встретился с такими же опущенными черными глазами Эдуардо. Еще один дюйм — и получился бы легкий, невесомый поцелуй. Но они замерли, удерживая последний миллиметр дистанции. Ноздри Мэттью наполнил запах Эдуардо: горьковатый табак, солодовый алкоголь и солоноватый запах молодого тела, разгоряченного танцем. Он понял: все эти хитрые детали — «отказ от двадцатки», «дурацкие шутки» и «игра в переодевание» — были не чем иным, как своеобразным флиртом со стороны Эдуардо. Он чуть было не купился, едва не поверив, что отношение парня к нему — это невинное, вынужденное обстоятельствами подчинение начальнику. Мэттью не должен был поддаваться, он всегда отличался проницательностью. В работе он с первого взгляда видел карты противника за столом переговоров о слиянии активов. У этого бедного парня были свои способы выживания и свои особые приемы. Это вызвало в Мэттью и досаду от того, что его провели, и пьянящее возбуждение от встречи с достойным соперником. Он не ожидал, что этот вечер выйдет из-под контроля. Мэттью полностью утонул в музыке и острых ощущениях, разлитых по кончикам пальцев. Он не удержался и провел рукой по острой скуле Эдуардо, запустил пальцы во влажные от пота, вьющиеся на затылке черные волосы. Мелодия медленно затихла на струнном финале, и им пришлось разжать объятия. Мэттью повернул голову, восстанавливая привычную джентльменскую выдержку, и вежливо кивнул девушке в знак благодарности. Но взгляд его по-прежнему был прикован к Эдуардо. Розовый луч света скользнул по каплям пота на его носу и внешних уголках глаз, вокруг мигали цветные огни. Мэттью сжал кулак — в нем еще жило тепло, — и ему захотелось немедленно утащить Эдуардо с танцпола. Мэттью не ожидал, что, едва музыка стихнет, Эдуардо схватит его за запястье и затащит в тёмную туалетную комнату за танцполом. Эдуардо запер дверь. Он наступал, с силой толкнув Мэттью в плечи, прижав его спиной к двери, и на него нахлынул запах пота — горячий, молодой, нетерпеливый. Когда упал первый грубый поцелуй, Мэттью приоткрыл рот. Эдуардо умело скользнул языком внутрь, чуть повернул голову, обходя их выступающие переносицы. Руки его уже действовали сами — нетерпеливо забрались под рубашку Мэттью, заскользили по гладкой коже. Желание Мэттью тоже ясно читалось в нарастающем напряжении внизу, и сквозь тонкую ткань он чувствовал ответное желание Эдуардо. Рука Эдуардо скользнула ниже. Не переставая, он целовал нижнюю губу Мэттью, подбородок, добрался до шеи. Присев на корточки, он торопливо распустил завязки на его пляжных шортах. Остатки разума в голове Мэттью ещё не были до конца сметены страстью. В короткую передышку он невольно окинул взглядом убогое окружение. Дверь, к которой он прижимался спиной, была липкой на ощупь, под ногами на плитке тускло поблёскивала подозрительная жидкость, повсюду валялись жёлтые бумажные полотенца неизвестного назначения, в воздухе стоял едкий запах испарений… Всё увиденное хлестало Мэттью по душе. Благопристойный джентльмен ни за что не оказался бы в этом грязном сортире, не то что предаваться здесь близости. Неимоверным усилием воли Мэттью оттолкнул Эдуардо, впившегося ему в шею. — Остановись, Эдуардо, — задыхаясь, приказал Мэттью. Оттолкнутый парень отшатнулся на полшага. Сквозь растрепавшуюся чёлку он удивлённо смотрел на Мэттью, в глазах мелькнула боль от резкого отказа. В кармане его шорт всё ещё угадывалась выпуклость. — Почему? — хрипло спросил он. — Я не собираюсь делать с тобой что-либо в этом месте, — твёрдо сказал Мэттью, стараясь не касаться спиной двери. — Здесь слишком грязно. Эдуардо огляделся. Для него это была привычная обстановка. Он раздражённо шаркнул ногой по полу. Хотел что-то сказать, сдержался, едва не закатив глаза. — Ладно, — сдался Эдуардо, вытирая тыльной стороной ладони припухшие влажные губы. — Вернёмся ко мне. У Мэттью снова потемнело в глазах: захламлённая комнатушка Эдуардо ненамного лучше. Он скрепя сердце согласился на запасной вариант, слегка кивнув, — разновидностей бактерий на его старой кровати всё же поменьше, чем здесь. Он поправил сбившуюся рубашку и завязки на шортах. В дверь за спиной Мэттью вдруг яростно заколотили. — ¡Cabrón! — заорал снаружи мужчина. — Не занимай туалет! Идите в гостиницу трахаться, понял? — Заткнись! — рявкнул Эдуардо в ответ с не меньшей яростью. Он тут же распахнул дверь, не обращая внимания на озадаченного мужчину средних лет. Эдуардо широким шагом вышел, Мэттью последовал за ним. Вот так, даже не попрощавшись с друзьями, они покинули туалет и всё ещё гремящий танцпол, шагнув в тёмную ночь городка. Они быстро вернулись к маленькомому домику у моря. Все огни в доме уже погасли — видимо, хозяева давно отдыхали. Входная дверь заперта не была; возможно, в жилище, где нет ничего ценного, просто не было нужды в охране. Недавний инцидент в туалете не испортил настроения Мэттью. Эдуардо поначалу слегка досадовал, но сейчас от его недовольства не осталось и следа. Едва за ними закрылась дверь холла на первом этаже, Эдуардо прильнул к нему. Мэттью обвил одной рукой его талию, другую положил на шею и щеку парня. Они целовались с жаром, пока Эдуардо вел их в свою маленькую спальню. В доме было темно, лишь лунный свет просачивался сквозь шторы. На темной лестнице Мэттью чуть не споткнулся. Эдуардо схватил его за руку, и Мэттью не сдержал смешка. — Тихо… — прошептал Эдуардо ему на ухо, проведя языком по нежной коже за ухом. Переплетаясь в объятиях, они наконец добрались до комнатушки Эдуардо. Односпальная кровать была застелена свежим бельем. Мэттью на мгновение замешкался, прежде чем сесть на нее. Эдуардо толкнул его, усаживая на кровать, и, нетерпеливо скинув кеды, стянул свою рубашку через голову, даже не расстегнув пуговиц. Он уселся Мэттью на бедра, обхватил руками его шею и, наклонившись, продолжил целовать. Мэттью запустил руку в свободные штаны парня и сквозь ткань белья провел пальцами по твердому члену. Эдуардо тихо выдохнул в их влажный поцелуй. Он перехватил запястье Мэттью и направил его руку внутрь белья. Мэттью сжал его член и начал ритмично двигать рукой вверх-вниз. Парень довольно хмыкнул. Мэттью оценил размер — средний, ничего выдающегося, но его это вполне устраивало. — Сними, — прошептал Эдуардо, покусывая мочку его уха, и потянул с Мэттью рубашку, которую тот одолжил. Эдуардо прижал Мэттью к кровати. Тот не прекращал движений рукой, удивляясь, насколько активен парень в постели. Эдуардо стянул и свои штаны, оставшись полностью обнаженным, сидящим на бедрах Мэттью. Мэттью был уже полностью возбужден, чувствовал, как упирается в Эдуардо; в тесном пространстве между ними ему стало даже немного больно. — Шорты тоже, — Эдуардо чуть приподнял подбородок, скользнул взглядом вниз и потянул за пояс пляжных шорт Мэттью. Затем раздвинул колени, вставая на них по обе стороны от бедер Мэттью. Мэттью замер, глядя ему в глаза, и послушно стянул с себя все. В ярком лунном свете Эдуардо увидел внушительных размеров эрегированный член Мэттью и невольно распахнул глаза. Мэттью давно привык к такой реакции партнеров при виде его обнаженным; и каждый раз в нем вскипало ребяческое, но неудержимое чувство гордости. Эдуардо быстро совладал с выражением лица, уголки его губ приподнялись. Правой рукой он взялся за основание члена Мэттью, а левую нежно провел по его груди вниз. Не отрывая взгляда, он облизнул губы и вдруг, наклонившись, взял головку в рот. Мэттью прикусил нижнюю губу, чтобы не издать слишком громкого звука и не разбудить родственников внизу. Парень действовал во рту очень умело: язык и зубы ритмично давили и посасывали самые чувствительные места. Мэттью показалось, что тот достает до самой глубины горла; обычно партнерам не удавалось взять его полностью из-за длины, но у Эдуардо не было рвотного рефлекса и это у него явно не первый раз. У парня что, профессиональная подготовка? Мэттью очень нравилась приятная шершавость мозолей на ладонях и больших пальцах Эдуардо. Это был лучший минёт за многие годы. Сквозь растрепавшуюся челку и густые ресницы на него смотрели восхитительные глаза, а горячее дыхание Эдуардо щекотало кожу. Мэттью запустил пальцы в его густые темные волосы — сделать это хотелось с первой же их встречи, и вот наконец подвернулся случай. Когда Эдуардо, подняв голову, сделал вдох, Мэттью без предупреждения сильно толкнулся в него. Горло Эдуардо непроизвольно сжалось от раздражения, он поперхнулся кашлем, и вибрация от этого движения доставила Мэттью невероятное удовольствие. Из глаз Эдуардо потекли слезы, во взгляде мелькнули недовольство и упрек, но он не остановился, упрямо продолжая удерживать член во рту. Словно ободренный, Мэттью слегка надавил на его голову; каждый раз, когда Эдуардо пытался приподняться, он немного усиливал нажим. Слез становилось все больше. Мэттью казалось, что в таком смятении парень выглядит просто невероятно красиво. Наконец Мэттью почувствовал, что близок к разрядке. Он похлопал парня по щеке, что было редким предупреждением для партнера, — как награда за старания. Эдуардо не остановился, напротив, задвигался еще усерднее. «Определенно, смелый парень.» В бессвязных мыслях Мэттью сложилась эта оценка, и он кончил прямо Эдуардо в горло. Мэттью переводил дыхание, глядя на парня. Из-за перенапряжения у того по лицу текли слезы, сопли и слюна. Эдуардо сглотнул, проглатывая все до конца. — Это было просто отлично, — только и смог вымолвить Мэттью. Он вообще не очень разговорчив в постели, но сейчас подумал, что лучший работник месяца заслуживает похвалы. Эдуардо усмехнулся, прильнул к Мэттью и тут же снова поцеловал его. Мэттью ощутил вкус собственной спермы. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что это негигиенично, но в целом ему показалось это чертовски возбуждающим. Видимо, мозги у него сейчас не на месте. Эдуардо лег на бок рядом, обнял его за плечо и уткнулся головой в плечо. На узкой односпальной кровати это была единственно возможная поза. Мэттью все еще переживал ту оглушительную ясность сознания, что приходит после оргазма, хотя было трудно игнорировать возбужденный член Эдуардо, трущийся о его бедро. Мэттью требовалось время, чтобы прийти в себя, и Эдуардо не торопил его. — Как будем? — тихо спросил Эдуардо. Мэттью повернул голову и посмотрел на него. Прежние партнеры почти никогда не задавали ему этого вопроса — все по умолчанию считали его сверху. Да он и сам предпочитал такую позицию. — Я не снизу. Если только ты сверху не сядешь, — ответил Мэттью. Эдуардо приподнял бровь.  — Bien, — сказал он. Они лежали молча, глядя в потолок. Вскоре Мэттью почувствовал, что силы вернулись к нему. Он перевернулся, оказавшись сверху, и посмотрел на парня сверху вниз. Убрал челку со лба Эдуардо — открывшийся лоб тоже очень шел ему. Волосы на груди Эдуардо были черными, а кожа — натурального смуглого оттенка, не то что у белых, пытающихся загореть дочерна. Мэттью провел пальцами по рельефу мышц: грудь, пресс, руки. Телосложение Эдуардо и его подтянутые мускулы не выглядели результатом специальных тренировок в зале — они сформировались естественно, от долгой работы под солнцем, в них чувствовалась упругая, живая сила. В лунном свете Мэттью с удовольствием созерцал эту картину, испытывая радость коллекционера, который открыл редкий экземпляр в «слепом боксе». Когда его пальцы скользнули по левому предплечью Эдуардо, он нащупал на коже незнакомые выпуклые линии. Он замер. Эдуардо тоже явно напрягся. — Ничего, — быстро сказал Эдуардо. — Старые шрамы, с драк. Мэттью служил в армии; за несколько лет он насмотрелся на самые разные следы, которые оставляют на теле ранения. Поэтому он не поверил объяснению Эдуардо. Но раз парень не хочет объяснять, Мэттью не собирался допытываться. Пока что он оставил это. Он поцеловал парня в кадык, в грудь. Эдуардо наслаждался, издавая тихие, довольные звуки. Мэттью достал из пакета на тумбочке маленькую бутылочку с лубрикантом — они зашли за ней в машину по дороге к дому; Мэттью предусмотрительно захватил ее перед поездкой (мало ли что). Он выдавил много смазки на пальцы и потянулся к анусу Эдуардо, умело исследуя и подготавливая его. Понадобится, наверное, три пальца, чтобы как следует подготовить парня. Глядя, как Эдуардо, покусывая губу, полуприкрыл глаза от проникновения его пальцев, Мэттью поцеловал его ресницы. Когда пальцы нащупали набухшую простату и он надавил на нее, Эдуардо застонал громче. Они немного поиграли так. Мэттью был уже полностью тверд. Он повернулся, одной рукой выудил из сумки упаковку презервативов, зубами разорвал обертку. Затем второй рукой, надел презерватив и выдавил сверху еще смазки. Взглядом он показал Эдуардо, что входит. Эдуардо лениво раздвинул ноги. Мэттью закинул его ноги себе на плечи, подсунул подушку под поясницу Эдуардо (Мэттью с иронией отметил, что на односпальной кровати нашлось целых две подушки) и вошел в него, обеспечив максимально открытую позу. Несмотря на подготовку, внутри у Эдуардо было по-прежнему узко. Когда головка вошла, Эдуардо чуть приоткрыл рот. Мэттью не боялся сделать ему больно. Если занятие доставляет удовольствие, оно не может быть неприятным. Он поглаживал большим пальцем лоб Эдуардо под челкой, постепенно входя до конца. Он милостиво дал Эдуардо под ним несколько секунд на адаптацию, а затем начал двигаться. Эдуардо подстраивался под его ритм, менял угол наклона, чтобы каждый толчок Мэттью приходился точно в нужную точку. Глаза Эдуардо были широко открыты, он, не отрывая взгляда от Мэттью, одной рукой начал дрочить себе. Серьга в левом ухе поблескивала в лунном свете, лицо покрылось восхитительным румянцем. Комнату наполнили влажные шлепки сливающихся тел, запах пота и легкий алкогольный дух; они оба покрылись испариной. Мэттью ускорил темп, почти полностью выходя и снова входя до упора. От таких движений Эдуардо приоткрыл рот, издавая горлом отрывистые стоны. Сам Мэттью в сексе обычно молчалив, но ему очень нравилось слышать громкие отклики партнеров. Возможно, Эдуардо боялся, что его услышат родственники внизу; он потянулся за второй подушкой и прижал ее к лицу. Мэттью это не понравилось. Он вырвал подушку, отшвырнул ее на пол, навалился на Эдуардо сверху, сильнее прижимая его колени чуть ли не к плечам. Мэттью чувствовал, что продержится еще долго. Вдруг он вышел из него, перевернул Эдуардо на живот, спиной к себе, и снова вошел сзади. Эдуардо лежал наискось, уткнувшись лицом в простыню, левой рукой зажимая себе рот, чтобы не закричать, правой продолжая дрочить. Мэттью перехватил его правое запястье, останавливая его руку. Он хотел довести Эдуардо до оргазма просто так. Мышцы спины у Эдуардо тоже были великолепны, на них блестели капельки пота, стекающие от ложбинки между ягодиц в ямочки на пояснице, затем по вздрагивающим мышцам спины к затылку, пропитывая волосы. Внутри у Эдуардо было узко и горячо. Мэттью придержал его за изгиб талии, входя быстрее. Звуки издаваемые Эдуардо становились громче, деревянный каркас кровати жалобно скрипел. Наслаждение нарастало. Мэттью чувствовал, что близок. Вдруг Эдуардо вырвал свое запястье из хватки Мэттью, схватил валявшуюся рядом желтую футболку (ту самую, что дал Мэттью), прижал ее к паху и кончил прямо в ткань. Мэттью усмехнулся. Мысли путались. Он поднял взгляд и увидел висящее напротив на стене распятие. Мелькнула мысль: «Интересно, представлял ли Эдуардо в подростковом возрасте, как занимается сексом в комнате с распятым Христом, как другие мальчишки в его городке?» Эта двусмысленность — «страсти Христовы» и плотские страсти — завела его еще сильнее. Он замедлил ритмичные толчки и наконец погрузился в блаженную послеоргазменную пустоту. Когда дыхание восстановилось, Мэттью медленно вышел из Эдуардо. Тот затаил дыхание. Мэттью снял презерватив, завязал его узлом и, так как в комнате не было мусорки, завернул в салфетку и оставил на тумбочке. Эдуардо перевернулся на спину, полуприкрыв глаза. — Это было просто отлично, — передразнил он Мэттью. Мэттью легко, по-утреннему, чмокнул его в уголок лба. Эдуардо повернулся на бок и, не двигаясь, уставился на него тем же отсутствующим взглядом; в глазах застыла сонная поволока — он почти засыпал. И хорошо. Мэттью не был из тех заботливых любовников, что обожают нежности после секса. Иногда даже чувствовал неловкость, когда требовался этот обмен эмоциями, а чувство неловкости посещало его редко. Дыхание Эдуардо становилось все ровнее и глубже. Мэттью лежал на спине, занимая почти всю кровать, и сон тоже накатывал на него. Похоже, сегодня ему действительно придется ночевать в этой узкой подростковой постели, набитой пылевыми клещами, в обнимку с Эдуардо. Он натянул на них тонкую простыню. Перед тем как провалиться в сон, он напомнил себе, что завтра утром обязательно надо будет озаботиться тем, чтобы Эдуардо сходил на полное медицинское обследование. На следующее утро Мэттью проснулся очень рано. Жёсткий биоритм, выработанный годами работы в финансах, приучил его просыпаться самому ещё до рассвета. Мир принадлежит тем, кто встаёт рано. Утреннее солнце уже заливало комнату. Эдуардо всё ещё спал рядом, его лохматая голова покоилась на плече Мэттью; простыню среди ночи кто-то скинул на пол. Мэттью смотрел на спящее лицо Эдуардо у своей груди и не чувствовал той отчуждённости и неловкости, которых ожидал. И вдруг он осознал ошеломляющий факт: он уже двадцать четыре часа ни разу не вспомнил о бывшей жене. Мысль о разводе приходила ему в голову вчера в баре, но призрачный образ её лица так и не возник перед глазами. У него перехватило горло. Он не знал, хорошо это или плохо. Поэтому решительно потянулся к телефону на тумбочке, автоматически проверил почту и, пользуясь случаем, написал ассистентке, чтобы та немедленно записала Эдуардо на полное обследование в частную клинику. Звук нажатия на сенсорную клавиатуру телефона разбудил Эдуардо. Тот открыл глаза и по привычке протёр их. — Buenos días, — пробормотал он спросонья. А потом, словно осознав, где находится и с кем, замер на секунду, быстро перекатился на спину, пытаясь на узкой кровати создать хоть какое-то расстояние между ними, и уставился в потолок. Мэттью отложил телефон и посмотрел на бесстрастный профиль парня. Несколько секунд длилось молчание. — Прошлая ночь была великолепна, — спокойно произнёс Мэттью, нарушая тишину. — Но это ничего не меняет. «Если хочешь, у нас определённо может быть следующий раз. Даже обязан быть». Это осталось подтекстом, который Мэттью не стал озвучивать вслух. — Конечно, — хрипло отозвался Эдуардо. Когда Мэттью спустился вниз мыться, тётя Эдуардо уже варила кофе на маленькой кухне в гостиной. — Будешь? — спросила она по-испански. Она подняла голову, взглянув на него сквозь очки для чтения, — взгляд был ледяным. Очевидно, вид Мэттью, спускающегося со второго этажа непричёсанным, в мятой одежде после ночи в этом доме, разбил в пух и прах вчерашнюю ложь Эдуардо о том, что он «просто начальник». — Без сахара, спасибо, — ответил Мэттью по-испански, встречая её взгляд с невозмутимой улыбкой. Вода в душе тоже оказалась ледяной — испытание силы воли. Когда они привели себя в порядок, оделись и сели за маленький столик во дворе, тётя Эдуардо подала им скромный завтрак. — Нам надо уехать сразу после еды, — сказал Эдуардо, прихлёбывая кофе и избегая смотреть на тётю. Несмотря на её уговоры остаться и ворчания на испанском, утром им действительно нужно было отправляться в путь. Эдуардо пообещал время от времени навещать её и предложил регулярно высылать деньги. От денег она отказалась, но глаза её предательски покраснели; с радостью она сжала его руку, наказывая приезжать почаще. В конце концов она осталась стоять на пыльной обочине, провожая их. Мэттью сидел на пассажирском сиденье и смотрел в зеркало заднего вида на её чуть сгорбленную, утомлённую жизнью фигуру. Подумал: «Возможно, в этом тоже отражается нечто большее.» Он прокрутил в памяти всё, что случилось за прошедший день: восемь часов тряски по разбитой дороге в этот забытый богом уголок, дурацкий бар, вонючий общественный туалет, жаркий секс на узкой подростковой кровати. Всё это походило на бред во время сильной лихорадки — абсурдный и невероятный. В зеркале заднего вида он заметил на заднем сиденье небрежно скомканную жёлтую рубашку. Он специально забрал её с собой. Очень хотелось надеяться, что, прежде чем кинуть рубашку в машину, Эдуардо хорошенько отстирал её от того, чем она покрылась прошлой ночью.