Позови меня тихо по имени.

Санкт-Петербург в тяжкие 90е стал городом контрастов, где величие имперской архитектуры соседствовало с тотальным запустением. Лиговка и окрестности вокзала по ночам вымирали, и только редкие фонари разгоняли тьму, выхватывая из мрака облупленные стены дореволюционных доходных домов. Воздух был пропитан сыростью с Невы и запахом жареных семечек, которые лотками торговали у каждого метро. В парадных висели «глухари» — выбитые лампочки, а на улицах вместо такси останавливались любые машины, потому что остановить «шаху» (частника) было обычным делом. Теперь "криминал правил бал": «крышевание» ларьков, разборки в центре города, стрелки на Сенной. В газетах пестрели заголовки про «тамбовских» и «казанских», а чуть ли не каждый второй коммерческий ларёк на Невском имел второй прилавок, где под полой торговали палёной водкой и другими запрещёнными веществами. «Запрещёнка» тогда была везде: от импортных порножурналов, которые продавали в переходах, видеокассет с ужасами и боевиками, озвученных одноголосым переводом, до импортной марихуаны.   В одной из таких старых квартир в центре, на улице Мойке или где-то в районе Коломны, сидел Александр Невский. Тот, кого когда-то звали Романовым, но для соседей и мелких дилеров с окрестных дворов он был просто Шурой Думским. Квартира досталась ему от "правительства", как он говорил с закатыванием глаз и неким недовольством. Он раньше жил вообще в коммуналке, как многие, поэтому соседи негодовали: почему он так неуважительно отзывался от этого «подарка» правительства? Так потому что они не знали, что некий Московский (точнее знали его, странного генерала с красными глазами, как флаг нынешней страны, который бывал тут иногда) не очень приятен был Александру. И его подачки ему не нужны. Долго он отнекивался от Московского и его предложения жить с ним. В итоге Михаил уже сдался и пришёл как-то в его комнатку в коммуналке, кинув ключи от квартиры на его стол и прорычпл что-то вроде «не хочешь со мной жить в столице в безопасности, так поживи на Мойке, где сыро и грязно». На это уже согласился Невский и даже слабы улыбнулся, кивнув.  Когда-то здесь жил мелкий дворянский род, вхожий ко двору еще при Николае ||. Высокие лепные потолки теперь пересекали трещины, паркет был истерт до дыр, а в углу громоздились книги в кожаных переплетах, которые никто не читал. До них, как ни странно, не добрались люди Московского. Тут были и издания Ахматовой, да Есенина. Даже старая книга с «Евгением Онегином»! Тогда Саша был рад, за такое долго время.  Шура сидел на продавленном венском стуле посреди комнаты, заставленной остатками былой роскоши. В руках у него тлел косяк — дешевый «план», купленный у барыг на расхват возле проходного двора. Он глубоко затянулся, и липкий, сладковатый дым поплыл к высокому потолку, смешиваясь с запахом сырой штукатурки. Глаза у Шуры были красными, навыкате, но взгляд их был прикован к стене. Долгий и вязкий, пристальный такой взгляд. Одним словом — нездоровый. Но в нём что-то было отдалённо родное. Будто он что-то вспомнил, да и что-то очень хорошее и тёплое.  Там, в тяжёлой, потемневшей от времени раме, висел портрет. Семья Романовых. Не репродукция, а настоящая фотография, увеличенная и отретушированная еще в начале века. Откуда она сейчас у Шуры? Спрашивать смысла нет. Может Московский сжалился и отдал, может сам где то выкупил. На портрете были государь Император, его дети, Августейшая супруга. Они смотрели на него из другого мира — чопорного, чистого, бесконечно далекого. Шура, или, как он себя называл в такие минуты, Александр, был частью этой семьи, частью рода Романовых, всегда служивший им, затянулся еще раз. В мутном сознании мелькали обрывки мыслей: о перестройке, о расстрелянных в подвалах, о ваучерах, о том, что его семья лишилась всего, а теперь он, Саша, курит дурь в разграбленной истории собственной семьи. В месте, где когда-то жила такая же светская семья, которая собиралась всегда вместе на завтрак в это время. И не было этого едкого и липкого запаха, который разъедал лёгкие, одиночества и ненужности.  Он смотрел на портрет, и ему казалось, что сквозь пелену дыма и красных глаз, лица на портрете искажаются, глядя на него с укором или с жалостью. За окном взвизгнули тормоза «шестерки» — опять где-то рядом началась разборка. А здесь, в этой застывшей во времени квартире, сидел последний свидетель, потомок, курящий косяк перед лицом погибшей империи. Он усмехнулся своим мыслям, погасил бычок об край мраморного подоконника и снова уставился на портрет, ища в этих гордых, неживых лицах ответ на вопрос, который боялся задать даже самому себе. Он закрыл глаза. Веки, налитые свинцовой усталостью, опустились, и этого оказалось достаточно — тьма за ними не наступила. Наоборот, из глубин сознания, медленно, как маслянистая жидкость в разбитой колбе, начало подниматься другое время, затягивая его в воронку счастья.  Сначала это были просто ощущения. Тёплый, живой запах свежей выпечки из дворцовой пекарни, а не этот промозглый тлен. Солнечный свет, падающий на паркет полосами, чистыми, янтарными полосами, а не мутный, больной свет питерского утра. И голоса. Детские голоса. …Он снова был там, в Александровском дворце. В руках у него — маленькое, хрупкое тельце царевича Алексея. Мальчик сегодня капризничал, ныла нога, и только «братик Саша» (так называл его царевич) мог отвлечь его от боли. Саша кружил его по комнате, изображая паровоз, и царевич, забыв про бинты, заходился в счастливом, заливистом смехе. А рядом, схватив его за фалды сюртука, повисли великие княжны. Такие красавицы.  Татьяна пыталась строго выговаривать, что «так не подобает», но сама едва сдерживала улыбку с Ольгой, а маленькая Анастасия, повизгивая от восторга, карабкалась ему на спину, норовя оседлать. Ох тогда он думал, что сойдёт с ума. Он усмехнулся своим мыслям.  Потом картина плывёт. Он уже сидит в будуаре, за низким столиком. Императрица Александра Федоровна, склонив голову, рассматривает его набросок. Она не любит официальных портретов, ей нравится, как Саша рисует цветы, полевые васильки и большие, душистые яблони, которые так контрастируют с дворцовой роскошью. «Шура, вы настоящий поэт, — говорит она тихо, с тем мягким акцентом, который он так любил, — только кистью». Она протягивает ему чашку чая, и фарфор кажется тёплым и живым в его руках, в отличие от холодного камня подоконника, к которому он прикасается сейчас… Запах сирени. Они гуляют по парку. Он читает стихи Фета. Мария, высокая и задумчивая, идёт рядом, слушая, а Ольга поправляет его, когда он сбивается. Алексей плетется сзади, пиная носком туфельки шишки. Сам Государь, Николай Александрович, догоняет их лёгким шагом, улыбается устало, треплет Сашу по плечу. Они отходят в сторону, к скамейке, и пока дети возятся в листве, говорят о насущном. О Думе, о поставках хлеба, о смуте, которая бродит по заводам. Государь слушает его, Александра, советуется, смотрит теми самыми глазами с портрета — усталыми, но доверчивыми. И Саша чувствует свою нужность, свою принадлежность к чему-то великому и вечному. Ему хорошо. Всем хорошо… БАХ.  Краска смывается багрянцем. Воздух больше не пахнет сиренью. Воняет потом, кожей и железом. Подвал. Низкий, сырой свод. Крики. Всхлипывания. Ольга пытается загородить собою сестёр. Император, бледный, но с каменным лицом, поднимает руку, словно пытаясь защитить их всех этим бесплотным жестом. Алексей, сидящий на руках у отца, сжимается в комок. Глаза Николая находят его, Сашу, в этом аду. В них не укор. В них предсмертная, всепрощающая мука и прощание. Алексея сжимают в объятиях. Императрица осеняет себя крестным знамением. Грохот. Выстрел. Короткий, как удар бича. КРИК. Женский, пронзительный, обрывающийся на полуслове. Красные брызги на серой стене. Падают тела. Словно подкошенные цветы в его саду. Саша хочет закричать, броситься, заслонить их, но тело не слушается. Ему не больно. Ему страшно. Он не может поверить в увиденное и кто-то его тащит назад. Всё плывет в багровой пелене. Звук выстрелов превращается в звон в ушах, в гул, в вакуумную тишину. Темнота. Александр вздрогнул всем телом так сильно, что чуть не свалился с продавленного кресла. Сердце колотилось где-то в горле, глухо и часто. Он открыл глаза. Мир качался. Едкий дым самокрутки все ещё щипал глаза, смешиваясь с липким потом на лбу. Он провёл рукой по лицу — оно было мокрым. Не то от пота, не то от слёз, которые наркотический дурман выдавил из него помимо воли. За окном, взвизгнув покрышками, уносилась прочь всё та же или уже другая «шестерка». Разборка продолжалась. А здесь, в разграбленной истории, было тихо. Только стучало в висках. Звенело в ушах. Крики, плач и взгляд… Он с трудом поднялся с кресла. Ноги слушались плохо, ватные. Он тяжёлыми шагами добирался до ванной комнаты по скрипучим доскам. Подошёл к двери, ведущей в коридор, где, как он смутно помнил, когда-то была уборная с остатками былой роскоши — побитая раковина из мрамора. Включил свет. Тусклая лампочка осветила засиженное мухами зеркало. Из него на него смотрел чужой, опухший, красноглазый человек с прилипшими ко лбу волосами. Шура? Александр? Или же Сашенька? Кто был сейчас? Он пустил воду. Холодная, ржавая сначала, потом чуть чище. Зачерпнул ладонями и плеснул в лицо. Раз. Другой. Третий. Вода стекала за воротник старой футболки, но он не чувствовал холода. Он тёр щёки, тёр глаза, словно пытаясь стереть с себя не только липкий пот, но и ту кровавую пелену, что только что душила его в воспоминаниях. Он поднял голову, посмотрел на своё отражение сквозь капли воды на стекле. Капли искажали черты, делали его похожим на загнутого барыгу, на призрака. Он снова видел их лица. Всех. И живых, и мертвых. Медленно, тяжело дыша, он выключил воду и, не вытираясь, побрёл обратно в комнату. К креслу. К портрету. Ему больше некуда было идти. *** Дверь в парадную была, как всегда, сломана. Шмыгнув носом, втянул худые плечи и начал подъем по темной лестнице мальчишка. Ступени, выщербленные и стертые миллионами ног за столетие, встретили его привычной сыростью. В одной руке он сжимал шуршащий целлофановый пакет — буханка чёрного, пачка «Примы» и поллитровка, которую знакомый продавец завернул в газету «Смена», чтобы не светить. Ещё несколько продуктов, которые для хозяина квартиры были не важны, а для мальчика — наоборот. В другой руке болтались на веревочке ключи — две штуки на жестяном кольце, от верхнего и нижнего замка. Он поднимался медленно, глядя себе под ноги, перепрыгивая через окурки и шелуху семечек. В голове крутилась своя канитель: опять какая-то женщина со двора наорала, что тот гадёныш и почему не в школе. Какой-то пьяница остановил его и попросил монеток чуть дать на еду. И ещё тётя звонила, просила проведать его. Он не понимал, зачем так часто к нему ходить, вечно к курящему какую-то дрянь и разговаривающему иногда с самим собой, но тот был единственным взрослым в этом доме, который никогда не гнал его взашей и не смотрел волком. Единственный, кто был ему ещё близок.  Третий этаж. Четвертый. Вот она, обитая когда-то благородным дубом, а теперь ободранная, в щепках, с остатками кожаной обивки, дверь. Дениска остановился. Замер. Посмотрел на дверь долгим, немигающим взглядом, будто гипнотизировал. В голове пронеслось: «А если опять невменяемый? Если опять в отключке? Или хуже — если себе чего сделал?» Страшно было. И тревожно.  Он переступил с ноги на ногу, шумно выдохнул и, поколебавшись еще секунду, вставил ключ. Замок щелкнул гулко, как выстрел в пустоте. Второй. Дверь, жалобно скрипнув, поддалась. Изнутри пахнуло знакомым, спертым, тяжелым духом. Запах прокуренной шмали висел в прихожей плотной пеленой, мешаясь с кислым запахом перегара и еще чем-то неуловимым, старым, пыльным — как в музее, только заброшенном. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. В девяностые тишина в квартирах была редкостью: то музыка орет, то магнитофон, то пьяные крики, то стрельба во дворе. А здесь — вакуум. Дениска скинул кроссовки, стараясь не шуметь, и на цыпочках двинулся по коридору. Половицы, старые, рассохшиеся, предательски поскрипывали под его легким весом, но он знал, куда наступать, чтобы скрип был тише. Прошмыгнул мимо кухни, где на столе сиротливо стояла пустая кружка и валялись окурки в консервной банке. Сердце стучало где-то в горле. Заглянул в гостиную. И выдохнул. Рвано, с лёгкой радостью и одновременно разочарованием. Комната выглядела так, будто здесь прошёл ураган. Тяжёлое кресло, обитое бархатом, валялось на боку, подлокотником вверх. Постель — ворох одеял и сбитой простыни — кучей лежала посередине пола, будто ее сбросили с кровати и пинали. Но страшнее всего был портрет. Тот самый, большой, в тяжёлой раме. Кто-то накинул на него черную тряпку, какую-то старую штору, и она висела криво, закрывая лица наполовину, создавая впечатление траурного знамени. А в углу, у батареи, скорчившись, сидел Шура. Сидел прямо на полу, прислонившись спиной к горячей чугунной гармошке, и смотрел перед собой остановившимися, стеклянными глазами. Весь растрёпанный, грязный, волосы торчат в разные стороны, на лёгкой щетине запеклась какая-то корка, на футболке пятна. Руки безвольно лежали на коленях. Взгляд был направлен в пустоту, сквозь стены, сквозь всё время. На пороге замерли, боясь пошевелиться. Мысль метнулась: «Перебор? Героин? Или просто крыша поехала окончательно?» Но в этот момент Шура, словно почувствовав чужое присутствие, медленно-медленно, как в замедленной съемке, повернул голову в сторону двери. Взгляд его фокусировался долго, с трудом, но когда он узнал мальчика, на осунувшемся, мертвенно-бледном лице проступило что-то теплое и такое печальное, почти человеческое. Всего на миг. Губы, потрескавшиеся и сухие, тронула слабая, виноватая улыбка. — Ой, Дениска? — голос был хриплый, севший, но в нём прозвучала искренняя радость, как у человека, который увидел свет в конце тоннеля. — Привет, мой славный. Заходи... заходи, не стой в дверях. Прости за бардак, я тут... немного не в форме. Он протянул руку, будто приглашая подойти. И Денис, сглотнув комок в горле, шагнул в эту комнату, пропахшую дурью и распадом, к человеку, который видел в нём не просто сына, не просто «нести ответственность», а единственную ниточку, связывающую его с реальностью, с жизнью, которую он так бездарно просрал за этот бесконечный, проклятый XX век. Денис опустился на корточки рядом с отцом (он считал его таковым), чувствуя, как сквозь рваные брюки пробирает холодом от пола. Он окинул взглядом разгромленную комнату, задержался на перевернутом кресле, на чёрной тряпке, закрывающей портрет, на окурках, рассыпанных по подоконнику. В груди заныло знакомой, привычной болью. — Ну и что на этот раз? — спросил он тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что принял-то? Шмаль опять? Или на мешанину перешел? Саша молчал. Только смотрел — то на Дениса, останавливаясь взглядом на его лице с какой-то щемящей нежностью, то сквозь него, в пустоту, и тогда зрачки расширялись, уходя в другие миры, в другие времена. Губы шевелились беззвучно, будто он с кем-то разговаривал там, внутри своей помутненной головы. — Бать. — Денис помахал рукой перед его лицом. Ноль реакции. — Александр! Что случилось-то? Чего с комнатой? А портрет зачем накрыл? Это же твоя.. — он замолк, не продолжая.  Тишина. Только дыхание отца — хриплое, рваное, с присвистом. Денис тяжело выдохнул, поднялся. Колени хрустнули — затекли. Сунул руку в пакет, вытащил бутылку минеральной воды, холодную ещё, с каплями конденсата, и кинул отцу на колени. Тот даже не пошевелился, бутылка скатилась по ноге и стукнулась об пол. — Пей давай, очухаешься хоть чуть, — буркнул Денис и, развернувшись, быстрыми шагами вышел из комнаты. На кухне он всегда приходил в себя. Это уже въелось в привычку — сначала забросить еду, потом разобраться. На кухне горел тусклый свет. Денис привычным движением смёл крошки со стола в ладонь, выкинул в мусорное ведро, переполненное пустыми пачками из-под папирос и смятыми бумажками. Из пакета достал пиво — поставил в холодильник, хотя знал, что отец все равно достанет сегодня же. Достал сигареты, положил на угол стола. Потом открыл шкаф, нашел старую кружку, сполоснул под краном, налил воды из-под крана и залпом выпил. В горле пересохло. Пальцы дрожали — то ли от нервов, то ли от холода. Потом вернулся в комнату. Надо было приводить это все в порядок, пока Саша не очухался и не начал опять что-то вытворять или впадать в еще более глубокий ступор. Он начал с кресла. Поднял, поставил на место, поправил подушку. Собрал с пола скомканное белье — простыни, наволочку, старый плед, — бросил в угол, чтобы потом замочить. Окурки смел в совок. Пустые бутылки из-под портвейна, которые валялись под столом, выставил в коридор, к выходу. Половицы скрипели под ногами, но он уже привык, не замечал. Саша так и сидел в углу. Руки его мелко тряслись, пальцы бессознательно теребили край рубашки. Голова опущена, подбородок почти касается груди. Иногда он что-то бормотал — неразборчивое, древнее, будто молитву читал на давно забытом языке. Денис покосился на него, но ничего не сказал. Привык. Он подошёл к портрету. Черная тряпка висела криво, закрывая лица, и это было, пожалуй, самое жуткое во всей комнате — будто кто-то специально спрятал умерших. Денис зачем-то замер перед ним, чувствуя, как внутри шевелится тяжелое, липкое любопытство. Пальцы сами потянулись к краю ткани. Рванул резко, одним движением, чтобы не передумывать — и застыл. Денис замер, глядя в эти провалы на портрете. Черные пятна, в которые превратились лица — нет, не просто пятна, а выжженные дыры, будто кто-то прижигал холст папиросой за папиросой, методично, с какой-то безумной решимостью уничтожая каждого. Государя, императрицу, великих княжон, маленького царевича — всех. Остались только контуры мундиров, бальные платья, детские плечи — и пустота там, где должны быть глаза, улыбки, жизнь. — Не надо было это делать, — раздалось сзади так неожиданно, что Денис подскочил на месте, едва не опрокинув тумбу. Сердце ухнуло в пятки и забилось где-то в горле. Он резко обернулся. Саша стоял прямо у него за спиной — и как только подкрался, ведь минуту назад сидел в углу трясущимся комком? Босые ноги на холодном полу, рубаха нараспашку, руки висят плетьми и мелко-мелко дрожат. Но глаза... Эти глаза Денис видел впервые. Обычно мутные, стеклянные, отсутствующие — сейчас они горели. В них плескалось столько всего, что мальчишка инстинктивно сделал шаг назад, наткнувшись спиной на этот портрет. Страх. Настоящий, животный страх, от которого холодеет внутри. Ненависть, направленная неизвестно на кого — на себя, на тех, кто это сделал, на всю проклятую историю. Смятение человека, который потерял опору под ногами и теперь падает в бесконечную пропасть. И разочарование — такое горькое, всепоглощающее, что, казалось, этим воздухом невозможно дышать. Денис сглотнул. В горле пересохло. Саша перевел взгляд с портрета на него — и что-то дрогнуло в этом безумном лице. На секунду мелькнуло узнавание, даже испуг за мальчишку, которого он напугал. Но тут же сменилось той же жуткой смесью чувств. — Ты чего? — голос Дениса сорвался на хрип. — Ты чего, отец? Я же помочь хотел, убраться... — Не надо, — повторил Саша тише, почти шепотом. — Не трогай. Пусть висит. Пусть будут прикрыты. — Он мотнул головой куда-то в сторону, будто отгоняя видения и сразу закрывая вновь портрет черным полотном. — Они все равно здесь. Всегда здесь. Винят меня во всём.. Денис смотрел на этого человека — осунувшегося, с трясущимися руками и безумными глазами, стоящего посреди разгромленной комнаты перед портретом с выжженными лицами. Тот самый человек, который когда-то, много лет назад, подобрал его, пацана, привел в эту квартиру, кормил, одевал, защищал от жестокого мира в те непростые времена. И теперь он стоит и разваливается на куски прямо на глазах. Когда всё пошло наперекосяк? Денис и не вспомнит точное время и год.  Внутри у Дениса что-то перевернулось. Страх за Александра, за Петербург, за великий город-герой пересилил страх перед ним. — Так, — сказал он жестко, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сядь. Саша не пошевелился, только смотрел на него все тем же жутким взглядом. — Сядь, я сказал! — Денис шагнул вперед, взял его за плечо — плечо было костлявым, острым, под тонкой тканью чувствовалась дрожь. — Сядь на кресло. Быстро. Прошу тебя.  Он подтолкнул его к тому самому креслу, которое только что поднял с пола. Саша послушался — странно, обычно в таком состоянии он не реагировал ни на что. Сел, уставился в одну точку перед собой. Денис метнулся к тому месту, куда кинул минералку и схватил её, сунув в трясущиеся руки. — Пей. Сразу всю не пей, мелкими глотками. Слышишь? Надо тебя побыстрее отрезвить.   Саша поднёс бутылку к губам, послушно сделал глоток, поперхнулся, закашлялся. Вода потекла по подбородку, по грязной рубахе, но он сделал еще глоток. И еще. Руки тряслись так, что вода плескалась на пол. Денис стоял рядом, смотрел. В голове крутилось одно: как его вытаскивать? Как чистить? Он видел таких — на районе, вообще по всему городу. Мало кто сейчас выкарабкивались из такого, но и понять можно. Власть распалась, время тяжкое стало. Но те были сами по себе, а это — Саша. Целый город, который зависим от своих людей. Может ли быть, что это так люди и время влияют на него или нет? Или он сам захотел? Или это из-за… — Слушай сюда, — сказал он, когда бутылка опустела наполовину. — Сейчас ты ложишься спать. Просто спишь. А завтра... завтра будем разбираться. Саша поднял на него глаза. В них уже не было того жуткого пламени — только бесконечная усталость и что-то похожее на благодарность. Или ему показалось, Петербург был сейчас не в состоянии и не был самим собой. Он попытался улыбнуться — той самой виноватой улыбкой, которой встречал Дениса всегда, когда приходил в себя после очередного запоя. — Дениска... — выдохнул он. — Ты прости меня... я опять... — Молчи, — оборвал Денис. Горло сдавило, но он не позволил себе раскиснуть. — Просто молчи. И спи. Он помог ему встать, довел до кровати — той самой, с которого была сброшена постель. Быстро натянул простыню, взбил подушку. Уложил Сашу, укрыл пледом. Тот закрыл глаза почти сразу — то ли вырубился, то ли провалился в сон или дрёму. Сколько он не спал? Дрожь понемногу унималась. Денис постоял над ним минуту, глядя на осунувшееся лицо, на тусклость в его вихрах, которую он раньше не замечал, на морщины, прорезавшиеся слишком рано. Потом перевел взгляд на портрет. Черные провалы смотрели на него теперь оттуда (чёрная тряпка спала), и в комнате стало совсем тихо. Он глубоко вздохнул, подошел к портрету, аккуратно поправил черную тряпку, которой тот был завешен. Он снова его закрыл — расправил, чтобы висела ровно. Пусть пока так. Потом разберётся. Потом. Он оглядел комнату — гору работы еще непочатый край. Но сейчас главное было сделано: Саша дышал ровно и спал. А остальное — завтра. Денис вышел на кухню, сел на табурет, уронил голову на руки. И только тут позволил себе выдохнуть. *** Утро пробивалось сквозь грязные окна мутным, безнадежным светом. Денис проснулся от того, что затекло плечо — он так и уснул в кресле, даже не раздеваясь. Тело ломило, во рту было сухо, как после вчерашней дурки, хотя он ничего не принимал. Просто воздух здесь был такой — пропитанный табаком, перегаром, травкой и изнурительной тоской. Он резко сел, огляделся. Кровать, на которой вчера уложил Сашу, была пуста. Простынь помята и небрежно задернут один край, подушка валялась на полу. — Бля... — выдохнул Денис, вскакивая. Сердце заколотилось где-то в горле. Мысли заметались: мог уйти, мог снова что-то вытворить как вчера в комнате, мог дозу где-то в заначке найти и уколоться. Денис метнулся в коридор — обувь на месте, куртка висит. Значит, дома. Выдохнул чуть свободнее и прислушался. Из ванной доносился плеск воды и тяжелое, сиплое дыхание. Денис подбежал, толкнул дверь. Саша стоял над раковиной, сгорбленный, опираясь дряхлыми, трясущимися руками о край в растянутой футболке. Он лил воду в лицо горстями, тер щеки, словно пытался смыть с себя не только ночной кошмар, но и всю свою жизнь. Видимо ночка у кого-то пошла не очень. На его затылке неаккуратно вились кудри, чуть короче, чем были.  Денис прислонился к косяку, наблюдая. Внутри боролись облегчение и глухая злость. Облегчение — что живой и дома. Злость — на всё остальное. Саша наконец выключил воду, выпрямился, глянул на себя в засиженное мухами зеркало. Увидел в отражении Дениса, но не подал вида. Просто вытер лицо полотенцем и, не оборачиваясь, побрел на кухню. Денис пошёл за ним. На пороге кухни его взгляд упал на стол — там стояли две пустые банки из-под пива, смятые сигаретные пачки и пепельница, полная бычков. Вчера он все убрал, все вычистил. Значит, ночью, пока он спал, Саша вставал и пил. Опять. Кулаки сжались сами собой. Денис открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но сдержался. Бесполезно. Сколько раз уже говорил. И тут он заметил. На спинке кресла, в котором он спал, аккуратно висел его собственный пиджак — тот самый, что он скинул вечером и бросил где попало. А на коленях, когда проснулся, лежал сложенный плед. Сашин плед. Тот самый, которым Денис вчера укрывал отца. В груди что-то кольнуло. Значит, вставал, пил пиво, но перед этим укрыл его. Не забыл. Не совсем еще... — Денис, — раздалось с кухни. Голос был хриплый, безжизненный. Денис оторвался от пледа, прошёл на кухню. Саша уже сидел за столом, налив в граненый стакан воды из-под крана. Руки все еще подрагивали. Он сделал глоток, поставил стакан, и только тогда поднял глаза на парня. Взгляд был мутный, безразличный — стеклянный, как вчера, но без того ужаса. Просто пустота. Саша медленно поднялся, подошел к Денису, вяло, едва касаясь, потрепал его по волосам. Жест механический, привычный — так гладят собаку, которая пришла, потому что надо. Потом, не глядя, прошел мимо, встал у окна, закурил. Сизый дым поплыл к потолку. — Зачем пришёл? — спросил он без интереса, глядя в окно. Денис фыркнул, прошел ближе. Смотрел, как Саша затягивается, как пепел падает прямо на стол, мимо пепельницы. — Продуктов принёс, — ответил он, кивнув на пакет, который вчера оставил на кухне. — А то у тебя мышь повесилась, как всегда. Шкафы пустые, хоть шаром покати. Ты же на улицу почти не выбираешь.  Саша скосил глаза на пакет, но даже не пошевелился, чтобы заглянуть. Просто кивнул — сухо, без эмоций. — Спасибо, — сказал он в пространство. И добавил, все так же не глядя: — Ладно, ты свободен. Иди. Денис дёрнулся, как от пощечины. Внутри все закипело — обида, злость, бессилие. Он приходит, тащится через весь город, убирает за ним бардак, переживает, ночует в этом гадюшнике, а в ответ — «ты свободен». Как будто он чужой. Как будто вчерашнего не было. Как будто ничего никогда не было. Как будто Саша не укрывал его пледом несколько часов назад. — Свободен, — повторил Денис с горькой усмешкой. Подошёл к отцу и нахмурился. — Слышь, бать. А ничего, что я вчера за тобой всё тут убирал? Да вообще всегда. А портрет этот... ты помнишь, что вчера было? Или опять всё забыл? Саша медленно повернул голову, посмотрел на него тем же пустым взглядом. Затянулся, выпустил дым. — Не помню, — сказал он равнодушно. — И тебе советую забыть. Иди, Денис. Дела у тебя, наверное. Денис сжал челюсти до скрежета. Хотелось разбить что-нибудь, заорать, встряхнуть этого человека, чтобы очнулся. Но он знал — бесполезно. Только хуже станет. — Ладно, — бросил он сквозь зубы. — Сиди тут, кури, глотайся чем попало. А когда снова что-то вытворишь — не жди меня.  Кинул грубо Денис и развернувшись, пошел к выходу, на ходу хватая куртку. Конечно он придёт. Он это знал. И Саша тоже. В прихожей остановился на секунду, глядя на дверь в комнату, где висел портрет с выжженными лицами. Потом вышел, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась. Саша остался один. Докурил, погасил бычок прямо о подоконник. Постоял еще немного, глядя в одну точку. Потом встал, подошел к пакету, заглянул. Там были хлеб, молоко, пара банок тушенки, дешевые сосиски, макароны. И газета «Смена», сунутая сверху. Он вытащил газету, развернул, уставился в строчки, не видя их. За окном взвизгнули тормоза очередной «шестерки». Где-то далеко, в центре Петербурга, начинался очередной день лихих девяностых. А в этой квартире время снова остановилось.