Позови меня тихо по имени.

Февраль 1944 года.  Поезд, мчавшийся на север, казался Московскому неестественно быстрым, почти непозволительно резвым для этой тяжелой, промозглой зимы. Война еще не закончилась, она гремела где-то там, за горизонтом, но здесь, в вагоне, царила гулкая, настороженная тишина. Он всю дорогу не отрываясь смотрел в окно. Стекла запотели, и по краям их проступил иней. Узор был редким, но красивым — строгим и острым, как лезвие ножа. Михаил Юрьевич, человек, привыкший к жесткости и порядку, невольно поежился в своей шинели, поймав себя на мысли, что этот морозный рисунок словно отражает состояние его собственной души: холодной, острой и до боли ранимой внутри. Он сорвался со своего поста самовольно. Впервые так необдуманно и быстро за долгие годы службы. Четыре года тишины. Четыре года, как он писал, писал, отправлял запросы — и не получал ответа. Тревога, поначалу маленькая и глухая, разрослась до размеров всепоглощающей черной дыры где-то в груди, не давая нормально дышать, заставляя сердце биться с перебоями. Город. Город голодных и сильных людей.  Когда он сошел на перрон, город встретил его не приветствием, а мертвой хваткой тишины и запахом тлена. Ленинград был страшен. Дома зияли пустыми глазницами выбитых окон, заколоченных досками крест-накрест. Снег лежал серый, перемешанный с сажей и щебнем. Стены многих зданий были исполосованы оспинами от снарядов, а кое-где и вовсе отсутствовали, открывая взору жуткие «срезы» квартир с уцелевшими кусками обоев и печными трубами, торчащими, как надгробные памятники. На улицах было безлюдно и пусто. Лишь изредка проскальзывали худые, закутанные фигуры, спешащие по своим делам, похожие на тени. Воздух, казалось, пропитан не просто холодом, а самим горем — тяжелым, осязаемым, оседающим на зубах ледяной крошкой. Михаил шел по этому аду. Его лицо, всегда суровое, сейчас превратилось в маску. Глаза цвета пролитой крови — темно-красные, почти бордовые — равнодушно скользили по руинам. Он не позволял себе эмоций. Он был Московским, кремлевской стеной, и любая слабость сейчас была бы непозволительной роскошью. Он чеканил шаг по обледенелому тротуару, и только побелевшие костяшки сжатых в кулаки рук выдавали колоссальное напряжение. Поиски.  Сам поиск Александровской квартиры вспоминался потом смутно, рваными кадрами старой кинопленки. Вот он спрашивает у изможденной женщины, та молча показывает обмороженной рукой направление. Вот он перешагивает через груду битого кирпича во дворе. Вот поднимается по лестнице, где перила сорваны, а стены исписаны мелом — чьи-то последние записи, адреса, отчаяние. Реальность то ли пропадала, то ли искажалась, пока он не очнулся от глухой, мутной ярости. Ярости на тех, кто это сделал. На того немца, на финна, на само безжалостное время. Он стоял перед дверью в какую-то разваливающуюся квартиру в промерзшем доме. Михаил вошел внутрь неуверенно. Эта нерешительность была так чужда его натуре, его прямому и властному характеру, что он сам удивился. Шаг, еще шаг. Пол под ногами жалобно скрипнул, поднимая в воздух тонкую, как мука, пыль. В коридоре царил полумрак, пахло сыростью, лекарствами и чем-то еще — тоскливым, безысходным. И вдруг тишину разорвал отчаянный, жалобный звук. Из темноты, из какой-то раздавленной комнаты, к его ногам метнулся серый комок. Нева. Михаил замер. Этот вредный, наглый кот всегда был предан только Саше. К нему же, Мише, Нева относился с откровенной ненавистью: шипел, царапался, норовил метнуть территорию и однажды даже разодрал его парадный мундир. А сейчас кот терся о его грубые, обмотками сапоги, жалобно мяукал, заглядывал в глаза, словно умолял о чем-то. Редко встретишь такую картину, от чего было не по себе. Михаил нахмурился и присел на корточки. Нева был худой, страшно худой, шерсть висела клоками. Понимая, что голос может сорваться, он осипшим, сдавленным шепотом спросил: — Где он? Кот будто только этого и ждал. Он резво выпрямился и, не переставая мяукать, метнулся обратно в комнату. Михаил встал и быстро шагнул следом. Встреча… Комната была почти пустой. Сломанный стул, заваленный хламом стол, и огромный старый диван, занимающий полстены. В воздухе висела пыль, которую Михаил почти физически ощущал на языке. Он задержал дыхание, чтобы не чихнуть, и прислушался. Нева скользнул за диван. Оттуда раздалось его настойчивое «мяу», а затем — надсадный, хриплый кашель. Михаил рванул туда. За диваном, в самом углу, на куче какого-то тряпья сидел человек. Александр Невский. Михаил едва узнал его. Бледный, как полотно, с мертвенно-серой кожей. Волосы, длинные, спутанные, темными волнами падали на острые, выпирающие плечи. Скулы заострились настолько, что, казалось, вот-вот порвут кожу. На нем был старый, бесформенный шерстяной свитер, который висел на нем, как на вешалке. Александр сидел, обхватив колени руками, и пытался подавить очередной приступ кашля, закрывая рот ладонью. Михаил замер. Огромный, в тяжелой шинели, он возвышался над этим хрупким, почти бесплотным телом города-героя. И тут в груди что-то проснулось. Не жалость — жалость была чужда Московскому. Это была острая, ноющая боль, которая тягучим комком поднялась откуда-то изнутри, отдавая тупым пульсом в висках и сжимая сердце ледяными тисками. Александр, почувствовав движение, погладил подошедшего кота и медленно, с трудом поднял глаза. Серые, пустые, стеклянные глаза человека, который слишком долго смотрел смерти в лицо. Но когда мутный взгляд сфокусировался на знакомом силуэте, в них что-то дрогнуло. Будто крошечная искра пробежала по пеплу. Он шевельнул потрескавшимися губами. Звука не было, но Михаил прочитал по губам: «Миша...» Московского словно сбросило с якоря. В одно мгновение он преодолел разделяющее их пространство, упал на колени прямо в пыль и, грубо, почти больно схватив за хрупкие плечи, притянул к себе, сжав в медвежьих объятиях. Саша был ледяной. Настолько ледяным, что Михаилу подумалось, что он трогает заледеневшую Неву в самый сильный мороз. Он был пугающе худым, его тело дрожало мелкой дрожью в грубых, сильных руках. Александр выдохнул — рвано, судорожно — и его голова бессильно упала на плечо столице. Михаил сжал зубы так, что на скулах заходили желваки. Он стиснул его еще крепче, боясь раздавить, и боясь отпустить. И тут Саша почувствовал то, чего не должно было быть. Сквозь плотную ткань шинели он ощутил мелкую, едва уловимую дрожь, которая била этого огромного человека. Руки Московского тряслись. Саша внутренне сжался, готовый к буре. К гневу, к упрекам за молчание, к железным тискам приказа. Он знал этот характер. Хоть и не виделись четыре года, хоть и многое произошло, но он уже узнал этого человека хорошо. Эту новую Москву. Столицу. Но Михаил заговорил. Чужим, не своим, севшим голосом, в котором не было ни капли стали. — Как же я беспокоился, Саша... — выдохнул он ему в волосы, пахнущие пылью и болезнью. — Как же я боялся за тебя... Он зажмурился, утыкаясь лицом в макушку, и только сейчас, прижимая к себе это исхудавшее, выстрадавшее тело, позволил себе на секунду поверить: война не забрала его. — Саша… *** "Саша…" Имя эхом отдалось в сознании, выныривая из глубины памяти. Михаил моргнул, и картинка полуразрушенной комнаты, холода, пыли и боли растаяла, словно дым. Он снова открыл глаза. Теплый, приглушенный свет настольной лампы. Знакомая кухня. Скрип половиц под ногами. За окном — густая темень, в которой угадываются огни ночного города, но здесь, внутри, было тихо и покойно. Напротив, за небольшим столом, сидел Александр. Живой, настоящий. В руках он держал дымящуюся кружку, рассеянно глядя куда-то в темноту за окном. Мысли его витали далеко-далеко, там, где звезды то появлялись в разрывах облаков, то снова исчезали за пеленой тумана. Михаил замер, боясь спугнуть эту тишину. Он смотрел на Сашу и не мог насмотреться. Воспоминание о том феврале сорок четвертого было таким ярким, таким острым, что до сих пор, спустя годы, саднило внутри. Видимо, эти воспоминания так отпечатались у тогдашней столице, что Михаилу приходилось этот момент видеть во снах очень часто и отчётливо. И сейчас, вглядываясь в спокойное лицо напротив, он невольно сравнивал с воспоминаниями из блокады. Худоба ушла, но не до конца — Саша все еще был тонким, изящным, но та пугающая, почти скелетообразная худоба исчезла. Кожа, хоть и бледная, не казалась мертвенно-серой, как тогда. Скулы — острые, но не режущие, без той болезненной заостренности. Волосы стали короче, непослушно лежали мягкими волнами. И — Миша вдруг поймал себя на этой мысли — Саша был без очков. Интересно, носит ли он их сейчас? Надо будет как-нибудь проверить, незаметно. Или спросить? Нет, спрашивать как-то… глупо. Он так увлекся разглядыванием, что не сразу услышал тихий, чуть хрипловатый голос. Саша заговорил, не поворачивая головы, продолжая смотреть в окно: — Ты не всегда был злым, жестоким и чужим, как я тебе напоминаю все время. Михаил дрогнул. Каждое слово падало в тишину комнаты, тяжелое, как камень. Он весь обратился в слух, впившись взглядом в глаза Александра. Саша молчал, глядя на игру света и тени за стеклом. Серые глаза были пустыми, потерявшими жизнь, и от этого зрелища у Михаила холодок пробежал по спине. Таким взглядом смотрят люди, пережившие слишком многое. Но Саша был всегда сильным, Миша это знал хорошо. И в этих глазах читалась выдержка. Стальная, императорская.  — В некоторые переломные моменты ты будто сходил с ума, — продолжил Саша, чуть сжав пальцами горячую кружку. — Не так, как всегда. По-другому. Будто ты с кем-то внутри все время боролся, истязал себя… И глаза тогда были беглыми, напуганными, но… живыми. Не как всегда.  Он вздохнул и прикрыл веки, устало проведя ладонью по лицу. — А я был просто зрителем этого зрелища. Наблюдал со стороны.  Михаил затаил дыхание. Он не знал, о каких именно моментах говорит Саша. Но одно из таких «безумий», что очень смешно называть у того Миши, он видел сам — в воспоминаниях, во снах, в блокадном Ленинграде, когда сорвался с поста и нашел Сашу в развалинах. Забрал, увез в Москву, фактически силой вытащил с того ада под своё крыло. Тогда в Мише действительно что-то надломилось, но одновременно и поменялось. Саша умолчит, что после каждого такого номера, Миша будто становился более злее и более дерганым. Особенно это проявлялось рядом с Сашей.  Саша помолчал, и наконец повернул голову, поднимая взгляд на Михаила. Серые глаза встретились с голубыми.  — Я не держал обиду на тебя в моменты твоего безумия. Я думал сначала, что это временно. На тебя надавили в правительстве, ты стал столицей и много всего произошло, но… твои глаза совсем говорили о другом. Я не знаю, что с тобой произошло и в какой именно момент. Я до жути боялся тебя.  Михаил рванулся вперед, готовый упасть на колени, обнять Сашины ноги, целовать эти тонкие пальцы, умолять о прощении за все, что было. Но Александр чуть надавил голосом, останавливая его: — Я не обижался. Мне было легче тебя просто ненавидеть. Михаил замер, так и не встав, только сжал кулаки на коленях и рвано выдохнул. Саша уловил этот звук и посмотрел на него своим фирменным невозмутимым взглядом — как он умел, спокойно и пронзительно. — Ты многое отобрал у меня тогда, Миша. — Голос Александра звучал ровно, без обвинения, просто констатируя факт. — Я правда хотел тебя возненавидеть. Ведь я боялся и злился на тебя. Мне было одиноко и тоскливо в те моменты. — Он сделал паузу, и следующие слова упали в тишину, как падают в воду тяжелые камни: — Ведь ты был — единственным, кто остался из моей семьи.  Михаил открыл рот, но слова застряли в горле. Он только и смог выдавить тихо: — Саша… Александр нахмурился и отвернулся, снова уставившись в окно, на тающие в тумане звезды. Михаил сидел, не в силах пошевелиться. В груди разрасталось что-то горячее, болезненное, сладкое и горькое одновременно. Семья. Он был его семьей. И Саша не возненавидел его, даже когда было за что. Даже когда Михаил, обезумев от страха потерять его, от своей железной, давящей любви, причинял боль. Даже когда принимал его за шпиона и предателя родины. Когда он убивал его людей… Он смотрел на тонкий профиль, на пальцы, обхватившие кружку, и думал: как ему повезло. Как ему невероятно, немыслимо повезло, что этот человек сейчас сидит напротив. Просто сидит рядом и разговаривает с ним. Московский уже и за это благодарил Всевышнего. Что его Саша здесь, с ним, напротив, и говорит. Михаил медленно поднялся со стула. Саша услышал движение, но не обернулся. Тогда он обошел стол и опустился на корточки прямо перед Сашей. Хотел положить руки ему на колени, заглянуть в глаза, вымолвить те слова, что жгли горло. Но Саша даже не повернул головы. Он сидел все так же, откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно на темное небо, где звезды то появлялись, то снова пропадали за туманной пеленой. Тонкие брови его были сведены к переносице — не то от усталости, не то от напряжения. Он медленно достал из кармана домашней рубашки пачку папирос, щелкнул зажигалкой. Огонек на секунду осветил его лицо — бледное, спокойное, невозмутимое, как у куклы. Михаил замер с протянутыми руками, так и не коснувшись его. Саша затянулся, выпустил дым в потолок и снова уставился в окно. Он не отстранялся — он просто не замечал. Будто Миши здесь и не было. Будто он разговаривал сам с собой, а тот, кто сидел напротив, был лишь тенью за стеклом. Михаил медленно поднял голову. С колен он видел только профиль — четкий, точеный, с острым подбородком и длинными ресницами, отбрасывающими тени на впалые щеки. Саша смотрел куда-то вдаль, туда, где ночной город сливался с небом, и не оборачивался. — Знаешь, — заговорил Александр глухо, и голос его звучал ровно, без надрыва, как будто он читал давно выученный наизусть текст, — я сначала ждал вестей от тебя. Просто вестей. Хотя бы строчку, что ты жив, что у тебя Как всегда всё идёт по твоему плану. Что ты скоро прорвёшь блокаду и всё будет хорошо. — Он сделал новую затяжку, дым пополз вверх, растворяясь в полумраке. — Я же понимал, что такое война. Что ты не можешь писать каждый день. Но хотя бы иногда… хотя бы… Михаил дернулся было, чтобы встать, но Саша продолжил, и голос его стал чуть жестче: — А потом я подумал: забыли. Просто забыли про меня там, в Москве, у вас. Своих дел полно, командование, фронт, а я… так, «довесок». — Он криво усмехнулся. — Я злился. Долго злился на тебя. Думал: ну как же так, мы же… — он запнулся, сглотнул, — мы же одно целое были. Как можно забыть? Это я только потом понял, что письма не доходили тогда. В пальцах его сигарета дрогнула, пепел упал на пол. — А потом злоба прошла, — продолжил Саша все так же ровно, глядя в темноту за окном. — Война есть война. Она не спрашивает, кто кому кем приходится. Она берет и режет, как ножом, все эти ниточки. И ты сидишь в своей промерзшей квартире, слушаешь, как за стеной женщина хоронит ребенка, и думаешь: да плевать, вспоминает он обо мне или нет. Пусть просто будет прежним. Пусть вернется. Я хотел только этого. Он замолчал, докуривая сигарету. Тлеющий огонек освещал его пальцы — худые, длинные, с чуть желтоватыми от никотина подушечками. Михаил, все еще на коленях, не сводил с него глаз. Руки его безвольно лежали на собственных бедрах. Он хотел сказать что-то, перебить, обнять, но слова застревали в горле, потому что Саша говорил так, будто Миши здесь не было. Будто исповедовался пустоте. — Я просто хотел, чтобы ты вернулся, — сказал Александр тихо и потушил окурок в старой пепельнице. — Чтобы я знал, что ты всё ещё помнишь меня, любишь и ценишь. И чтобы… — он запнулся, и голос его впервые дрогнул, — чтобы ты больше никогда не смотрел на меня так, как смотрел тогда. В сорок четвертом. Как на мертвеца, который чудом шевелится. Не смотрел на пеня и потом, как на мясо. И до войны, как на предателя.  Он повернул голову и впервые за весь разговор посмотрел на Михаила. В серых глазах не было тепла. Была усталость, была давно притушенная боль и какая-то странная, пугающая отстраненность, словно он видел перед собой не живого человека, а воспоминание. Что?.. Михаил вздрогнул под этим взглядом. — Саша… — прошептал он, протягивая руку. — Я здесь.. — Не надо, — тихо сказал Александр и чуть отодвинулся на стуле. Движение вышло почти незаметным, но Миша его почувствовал, как удар. — Я не держу на тебя зла, Миш. Я уже сказал. Не держу и не держал. Но и делать вид, что все прошло, как дождь, и забылось, я тоже не буду. Ты приехал тогда и спас меня. Сейчас приехал. Я тебе за это благодарен. Но года, что ты делал со страной и со мной… они были. И я их помню. Хорошо и отчётливо.  Он помолчал, провел рукой по лицу, словно стирая с него усталость, и добавил уже спокойнее: — Ты хотел знать, что я чувствовал? Я ждал. Потом злился. Потом перестал ждать и просто хотел, чтобы ты опомнился. Чтобы твои глаза снова стали голубыми, как сейчас. Чтобы ты вновь посмотрел на меня нежно и обнял, а не грубо хватал за плечи, зло осматривая меня, как на допросе.  Михаил сидел на коленях, не в силах подняться, не в силах вымолвить ни слова. Горло сдавило так, что дышать стало трудно. Он смотрел на Сашу — чужого, далекого, спокойного, как никогда прежде, — и понимал, что впервые слышит это. Не обрывки фраз, не полуслова, не то, что вырывалось в ссорах и примирениях. А правду. Тихую, горькую, выстраданную. — Саша, — выговорил он наконец, и голос его сел до хрипоты, — я не знал… — Знал, — перебил Александр ровно. — Ты все знал. Просто боялся смотреть правде в глаза. Как и я, кстати. — Он слабо усмехнулся. — Мы оба хороши. Один страдал и молча терпел, а другой сошёл с ума и творил то, что уже не помнит. И вот результат. Он кивнул на пространство между ними — на эти полметра, что разделяли их сейчас, как пропасть.  Михаил закрыл глаза. В висках стучало, в груди жгло. Он хотел броситься к нему, обхватить, уткнуться лицом в колени, как минуту назад, вымолить прощение. Но что-то в Сашином голосе, в его отстраненном, спокойном лице останавливало. — Я не прошу прощения, — сказал Михаил тихо, открывая глаза. — Просить его — значило бы обесценить то, что ты пережил. Я просто… — он запнулся, подбирая слова, — я хочу, чтобы ты знал: я вернулся. Я здесь. Не в сорок четвертом, не в сорок пятом, не в пятидесятом. Не в Советском Союзе. Я вернулся сейчас. И я рядом с тобой.  Александр посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. — Поэтому я и говорю тебе это всё сейчас. — ответил он наконец, и в голосе его впервые за этот вечер мелькнуло что-то живое, теплое, почти неуловимое. Он отвернулся к окну, и профиль его снова стал четким, отстраненным, почти нереальным на фоне темноты. Но теперь в том, как он сидел — чуть расслабленнее, чуть свободнее, — читалось что-то другое. Не прощение. Не примирение. Что-то глубже. Михаил остался на коленях, не решаясь подняться, и смотрел на него, ждал. А за окном снова рассеивался туман, открывая холодные, далекие звезды, что светили им обоим одинаково ровно. *** Данила не помнил, когда из кухни вышел отец. Сколько прошло времени с того мгновения, как он бросил последний взгляд на уходящего, злого, сжатого в комок Дениса, который хлопнул дверью так, что дрогнули стены. Может, десять минут. Может, час. Может, целая вечность, пока он сидел в прихожей на обувнице, сжимая в руках шапку и не решаясь ни войти, ни уйти, ни даже дышать громко. Из кухни доносились приглушенные голоса. Даня не разбирал слов — только интонации. Отцовский бас, обычно жесткий и чеканный, звучал глухо, с какими-то странными провалами. А дяди Сашин голос — тихий, ровный, почти безжизненный — напоминал скрип несмазанной двери. Они говорили долго. Потом замолкали. Потом снова начинали. Даня сидел, не шевелясь, и смотрел на свои коленки. В голове крутились обрывки мыслей: о том, почему Денис ушел в такой ярости, о том, что отец вообще редко кого пускает в квартиру дяди Саши, когда они вдвоём, о том, что сам дядя Саша сегодня был какой-то… не такой. Бледный, отстраненный, с пустыми глазами. И когда он уходил, смотря на отца на кухне, закрыв за собой дверь, Даня поймал себя на том, что боится. Боится за обоих. А потом дверь открылась. Михаил Юрьевич вышел в прихожую тяжелой, какой-то разом постаревшей походкой. Даня вскинул голову, вглядываясь в отцовское лицо — привык с Союза читать настроение по этому гранитному лицу, по сжатым челюстям, по отблеску глаз. Но сейчас он увидел то, чего не ждал. Отец был… опустошен. Не зол, не раздражен, не собран в привычный стальной комок. Он был уставшим. Подавленным. Но при этом — странно спокойным. Будто внутри у него что-то оборвалось, и теперь не осталось ни сил, ни желания накидывать броню. О чём то думавший, что-то понявший.  Отец взглянул на него — быстро, цепко, по-военному окинул взглядом, проверяя, все ли в порядке. Забыл, наверное, что он тут был всё время. Хмыкнул и бросил коротко: — Мы уходим. Пошли. И сразу же направился к входной двери, не оборачиваясь, не дожидаясь вопросов. Даня кивнул, хотя отец уже не видел, и вскочил. Шапка выпала из рук, он нагнулся, подхватил ее на лету, натянул на голову кое-как. Сердце колотилось где-то в горле, но он не смел медлить. «Уходим» — значит, уходим. С отцом не спорили, когда он говорил таким тоном. Даже если внутри все кипело от вопросов. Он уже взялся за ручку двери, но на секунду замер и бросил взгляд в сторону кухни. Дверь осталась открытой. В полумраке коридора Даня увидел силуэт — дядя Саша сидел все так же, как они его оставили. Неподвижно. Прямо. Руки на столе, взгляд в окно, в темноту. А над ним витал дым — легкий, сизый, почти прозрачный, но такой едкий, что даже отсюда щипало глаза. Он обволакивал эту хрупкую фигуру, делал ее призрачной, почти нереальной. Как на старой фотографии, которую затянуло туманом. Дядя Саша… что же случилось? Что произошло с вами? И что гложет вас так, что вы сидите в этой промерзшей кухне, курите в темноте и смотрите в никуда? Что же вы сказали такого моему отцу?  Данила хотел спросить. Правда хотел. Он даже шаг сделал в сторону кухни, открыл рот, чтобы окликнуть, спросить, может, помочь чем-то, чаю принести, или просто посидеть рядом молча, потому что иногда молчание — это тоже помощь. Ну или хотя бы попрощаться. Но отец уже возился с замком входной двери, и звук этот прозвучал как приказ. «Уходим». Не просьба. Не предложение. Приказ, который не обсуждают. Данила поджал губы, одернул куртку, поправил сползающую на глаза шапку и шагнул к отцу. На пороге он еще раз обернулся — на дым, на силуэт, на человека, который когда-то был для них почти семьей. Или даже больше, чем семьей. — До свидания, дядя Саша, — шепнул он так тихо, что сам едва услышал. В ответ — тишина. Только скрипнула половица под ногами отца. Дверь закрылась за ними мягко, почти бесшумно. В подъезде было холодно, пахло сыростью и старыми обоями. Отец уже спускался по лестнице, широкий, сутулый, чужой какой-то. Даня догнал его, заглянул в лицо — но ничего не спросил. Только шагал рядом, сжимая в кармане замерзшие пальцы. Он не знал, что произошло сегодня у них с дядей Сашей. Никто не узнает, на чем именно закончился тот разговор между Московским и Шурой Думским — ни Даня, ни Денис, ни кто бы то ни было. Даже те, кто стоял в прихожей и слышал сквозь дверь только обрывки фраз, так и не смогли бы сложить их в целое. Что-то осталось только между ними двоими, за закрытой кухонной дверью, в дыму, в тишине, в тех словах, которые не предназначались ни для чьих больше ушей. И Даня чувствовал: эту часть их истории ему, может быть, никогда не расскажут. Но чувствовал и другое: что-то надломилось. Что-то, что и так рушилось с годами, вдруг дало трещину, и теперь эта трещина будет расти, если ничего не сделать. А что сделать — он не знал. На улице вечерний мороз Санкт-Петербурга хватал за щеки, звезды в небе были острыми, как осколки льда. Даня поднял голову, посмотрел на окна квартиры дяди Саши. Света не было. Только слабое желтоватое мерцание, будто там, в глубине, все еще тлела непотухшая сигарета. «Я вернусь, — пообещал он мысленно тому силуэту, что остался сидеть в дыму. — Я обязательно приеду, дядь Саш. Поболтаем, как раньше…». А пока — только шагать за отцом по обледенелому тротуару, слушать, как гудит что-то на улицах, слышать дворовых котов и разборки наркоманов, и молчать. Потому что иногда молчание — это единственное, что можно сделать.  *** Время шло. В Петербурге оно шло медленно, слишком медленно — как смола по коре старой сосны, как Нева подо льдом, как жизнь, застывшая на дне промерзшей квартиры. В городе, который когда-то назывался Ленинградом, а теперь снова стал Петербургом, время текло вязко, сбивалось с ритма, путалось в собственных складках. На улицах было неспокойно. Порты набивали контрабандой, и наркотики текли в город широкой, мутной рекой — дешевый «крокодил», тяжелый героин, синтетика, от которой люди сходили с ума за одну ночь. Группировки делили районы, стрельба по ночам стала привычнее собачьего лая. Митинги собирались на Дворцовой, и над толпой колыхались лозунги, флаги, кулаки — кто-то требовал свободы, кто-то хлеба, кто-то просто выходил на холод, потому что дома было нечего делать и не на что жить. Денег не было ни у кого. Или почти ни у кого. Александр сидел на своей кухне, привалившись плечом к подоконнику, и смотрел на улицу. В пальцах дымился самокрутка — не папироса, уже давно не папироса. Траву было достать проще табака, а табак проще хлеба, и Саша давно перестал себе отказывать в том, что помогало не сойти с ума. Он затягивался медленно, выпускал дым в приоткрытую форточку и смотрел. Город жил своей тяжелой, неуклюжей жизнью. По набережной тащились редкие машины — ржавые «копейки», тонированные «девятки», изредка иномарки, от которых пахло другой жизнью. Люди шли, ссутулившись, засунув руки в карманы, и Саша вглядывался в каждый силуэт, словно искал кого-то. Или просто привык всматриваться. Узоры старых домов напротив — лепнина, карнизы, атланты, держащие на плечах балконы — стали за эти годы почти частью его самого. Он знал каждую трещину на фасаде, каждое пятно сырости, каждую заколоченную арку. Знал, как солнце падает на эти стены в четыре утра белыми ночами и как туман съедает их силуэты глубокой осенью. Мысли витали где-то между дымом и сыростью, смешиваясь в тягучую, вязкую кашу. Слишком много всего накопилось. Слишком много того, что он не хотел разбирать. Он вспоминал тот разговор. С Московским. Тот вечер, когда Денис ушел, хлопнув дверью, а Михаил вышел из кухни с лицом, которое Даня потом долго не мог забыть. Сам Саша не особо чётко помнит, на чем они тогда закончили. И не хотел знать. Или хотел, но боялся признаться даже себе. Он докурил, затушил окурок о край жестяной банки и потер пальцами переносицу. Нужно было выходить. Дела. В городе дела. Он заходил к Гатчине через несколько дней после того разговора. Софья — сестра, которую он когда-то считал скромной и «не очень собеседником», а теперь видел чаще, чем хотел бы. Она сидела в кабинете Александра, заваленном бумагами, папками, какими-то городскими отчетами, и выглядела так, будто не спала неделю. Темные круги под глазами, волосы собраны в небрежный пучок, на столе остывший чай и пепельница, полная окурков. — Пришли проведать, брат? — спросила она, не поднимая головы, и голос ее звучал сухо, с металлической ноткой. — Разведать обстановку, — ответил Саша, опускаясь на стул. — Не только же на улицах за порядком следить. Может, помогу чем. Софья подняла на него глаза. Усталые, но живые, цепкие — как у их отца когда-то. — Поможешь? — улыбнулась грустно она. — Саш, тут такой бардак, что и сам черт ногу сломит. Группировки город делят, порты наркотой забиты, милиция продажная, в мэрии — кто кого пересидит. Я уже третий месяц сплю по четыре часа. Может ты всё таки… — Нет, — отчеканит он и выдохнул , отводя глаза— Я вижу, — тихо добавил Саша. Она помолчала, потом потянулась к ящику стола, вытащила оттуда плотный конверт и протянула ему. — Это тебе.  Саша взял, развернул. Внутри лежал официальный документ — плотная бумага, печати, подписи. Он пробежал глазами по строкам и замер. «…восстановить гражданскую фамилию Романов…» — Что? — выдохнул он. Софья слабо, устало улыбнулась — той улыбкой, которая не поднималась выше уголков губ. — Наконец-то, Александр Петрович, вам вернули нашу фамилию. Он перечитал еще раз, медленно, вчитываясь в каждую букву. Александр Петрович Романов. Не Невский. Не та фамилия, которая была как клеймо в блокаду, да вообще весь Советский Союз. Подарок от Московского. Не то, чем его называли в документах, которое стало его тенью на долгие годы. Романов. Как когда-то, до войны. Как его семья. Как отец.  — С Москвы пришло, — пояснила Софья, поправляя выбившуюся прядь волос. — Кто-то там похлопотал. Саша смотрел на бумагу, и в груди разливалось что-то странное — теплое, горькое, путаное. Он знал, кто. Знал наверняка. В Москве у него остался ровно один человек, который мог это сделать. И который, после всего, после того вечера, после стольких лет… решил вернуть ему фамилию. — Миша, — сказал он тихо, не вопросом, утверждением. Софья не ответила, только пожала плечами. Но в ее глазах мелькнуло что-то — то ли понимание, то ли сочувствие. Саша свернул документ и убрал во внутренний карман куртки. Пальцы дрожали, он не мог этого скрыть. Но голос остался ровным.  — Спасибо. — Не меня благодари, — отозвалась Софья и снова уткнулась в свои бумаги. Московский исправил то, что нужно было. Вернула ему его фамилию, его память и честь. Что сам забрал когда-то.  А через неделю пришла посылка. Ее привезли вечером, когда уже стемнело, и Саша сначала подумал — ошибка. Крупные коробки, тяжелые, перетянутые бечевкой. Грузчик, молодой парень в драной куртке, глянул на адрес, на Сашу и бросил коротко: «Распишитесь». Он внес коробки в прихожую сам, по одной, потому что грузчик уже ушел, и долго стоял над ними, не решаясь открыть. В горле пересохло. Он знал этот почерк на сопроводительной бумажке — резкий, с нажимом, буквы летят вперед, как пули. Потом все-таки сорвал бечевку, открыл первую коробку. Книги. Они лежали плотно, аккуратно упакованные, переложенные старыми газетами. Саша вытащил первую, развернул — и воздух вышибло из легких. Есенин. Том 1918 года, еще дореволюционный, с мягким переплетом, который рассыпался от времени. Он раскрыл его наугад, пальцы скользнули по пожелтевшим страницам, и строчки поплыли перед глазами — те самые, которые он когда-то знал наизусть, которые читал Денису с Даней по ночам в его старой квартире, пока те скучающе смотрели на Сашу. Которые потом, в блокаду, он сжигал в печке, чтобы согреть руки, и плакал, потому что это было как сжечь часть себя. Которые находил Москва у Саши в потайном месте и бесился .  Он открыл вторую коробку. Маяковский. Ахматова. Цветаева. Гумилев. Мандельштам. Книги, которые в Союзе считались неправильными, опасными, запрещенными. Которые Московский, тогда еще грубый, злой, преданный идее до фанатизма, рвал перед его глазами, а Саша стоял и смотрел, и руки тряслись, и он не мог вымолвить ни слова, только сжимал челюсти так, что зубы скрипели. Он помнил тот день. Помнил каждую разорванную страницу. Помнил, как Миша смотрел на него — не как на человека, а как на врага, который держит в руках скверну. «Предатель» — шипел он тогда.  И сейчас это все было здесь. Целое. Живое. Саша сел прямо на пол в прихожей, вытаскивая книги одну за другой, рассматривая, вертя в руках. Некоторые были старыми, довоенными, с владельческими надписями на форзацах. Где Миша из отыскал? Некоторые — тонкие самиздатовские брошюры, отпечатанные на машинке, с помарками и карандашными правками. Третьи — новенькие, только что изданные, пахнущие типографской краской. Он открыл том Ахматовой — «Реквием», которого у него никогда не было, только переписанный от руки тетрадный листок, который он хранил под подкладкой шинели, пока не потерял где-то во время блокады. Провел пальцами по строчкам, и голос из прошлого прошептал: «Уводили тебя на рассвете, за тобой, как на выносе, шла…» Он закрыл книгу, прижал к груди. В голове было пусто и шумно одновременно. Все это — от Миши. От того, кто когда-то рвал те же самые стихи. Кто отобрал у него фамилию, а теперь вернул. Кто не писал, не звонил, не приезжал — но отправил сейчас книги. Целую библиотеку. Того времени, которое они вместе прошли, потеряли, сожгли. Саша сидел на полу, окруженный коробками, и смотрел на все это богатство, и в груди разливалась странная, тягучая боль. Приятная. Тяжелая. Он провел рукой по корешку Маяковского, того самого, который Миша когда-то швырнул в стену, крича что-то о дегенератах и врагах народа. Кричал тогда как бешеная собака, было страшно. Михаил сейчас настроен налаживать контакт. Любыми способами. Он понял это еще с документом о фамилии. А теперь — книги. Не просто книги — возвращенная память, возвращенное прошлое, возвращенный он сам. Часть того, что было отнято. Приятно. Невыносимо приятно. И невыносимо страшно. Саша поднялся, опираясь рукой о стену. Ноги затекли, в спине стрельнуло — старые раны, старая боль. Он перенес коробки на кухню, расставил книги на столе, на подоконнике, на стульях. Потом долго стоял у окна, закурил косяк и смотрел на город. Внизу кто-то кричал, хлопала дверь машины, мимо пронеслась тонированная «девятка» с глушителем, похожим на выстрелы. В окнах напротив горел свет — там жили люди, у которых были свои войны, свои потери, свои возвращения. Саша выпустил дым, прикрыл глаза. Он не готов. Он знал это твердо, как знал, что зима в этом городе всегда возвращается, даже когда кажется, что весна уже победила. Миша вернул ему фамилию. Вернул книги. Вернул, наверное, еще что-то, о чем Саша пока не знает. Но он сам — тот Саша, который ждал на подоконнике в блокадном Ленинграде, который верил, что его Миша вернется, который прощал, надеялся, любил — этот Саша не был готов. Потому что слишком много лет прошло. Потому что слишком много боли накопилось в складках времени, как вода в щелях старого дома. Потому что простить — это одно. А открыть дверь снова — совсем другое. Он открыл глаза, посмотрел на книги, разложенные по всей кухне. Взял в руки Есенина, раскрыл на середине, прочитал строчки, которые знал наизусть, и тихо, одними губами, повторил за поэтом: — «Если крикнет рать святая: „Кинь ты Русь, живи в раю!“ Я скажу: „Не надо рая, дайте родину мою“…» Голос дрогнул. Он закрыл книгу, отложил в сторону. Миша возвращал ему родину. Ту, которую отнял когда-то. Ту, которую Саша думал, потерял навсегда. Но он не готов. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь. Может быть, через месяц, через год, через десять лет. Может быть, никогда.  А пока — только дым над кухней, книги на подоконнике, тяжелая вода Невы за окном и город, который медленно, слишком медленно, учился жить заново, в своём странном порядке и законе.  Из мыслей выбил звонок в дверь. Настойчивый. Противный. Так мог звонить только тот, кто не собирался уходить, даже если ему сто раз сказали, что дома никого нет. Александр, уже Романов, нахмурился, медленно затянулся и выпустил дым в форточку, даже не повернув головы. Взгляд остался прикован к окнам напротив, к мокрому асфальту внизу, к серой пелене, которая опускалась на город. Звонок повторился — один короткий, два длинных. Свой почерк. Либо Денис ключи забыл и теперь барабанит, надеясь, что Саша сжалится и откроет, либо «соседи-друзья» из соседнего дома заявились с очередной историей, от которой потом будет болеть голова. Тех и других видеть сейчас не хотелось. Совсем. Поэтому пусть думают, что ушел. Что нет его дома. Что Саша куда-то запропастился и неизвестно, когда вернется. Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза, делая вид, что ничего не происходит. В коридоре было тихо. На секунду даже показалось, что звонок ему просто померещился, что это ветер дернул старую проводку где-то в подъезде. Потом постучали. Коротко, но с такой силой, что дверь, казалось, жалобно взвизгнула. Раз, другой, третий — размеренно, как часовой механизм. Саша хмыкнул, даже не пошевелившись. Какой же гость настойчивый. Так стучать мог только тот, кто знает, что его слышат, и не собирается уходить, пока не добьется своего. Денис. Точно Денис. Мальчишка уже давно выучил все Сашины привычки, знал, что тот иногда любит поигнорировать, сделать вид, что его нет. И всегда в ответ на это начинал ломиться с удвоенной силой, будто проверял, насколько далеко может зайти, прежде чем Саша сдастся. Наглый, упрямый, «весь в отца» — как то раз сказал ему Московский — только тот был упрямым по-другому, молчаливо, вгрызаясь в свое, как клещ. А этот шумный, скандальный, вечно что-то доказывает. Саша закатил глаза, даже не пытаясь скрыть раздражения. Ну сколько можно? Придет, начнет что-то рассказывать, кипятиться, ходить по кухне, махать руками, бурчать и требовать, чтобы Саша его слушал и отвечал на вопросы. А Саша слушать не хочет и отвечать тоже. Устал. Хватит с него разговоров, хватит мыслей, хватит всего. Он что, маленький какой-то, чтобы ещё его малец из Ленобласти что-то тут говорил? Он потянулся было за новой самокруткой, пальцы уже взяли гильзу, когда стук повторился снова — громче, жестче, так, что в прихожей, кажется, посыпалась штукатурка. Нет, ну это уже невыносимо. Александр сжал челюсти, затушил едва начатую самокрутку о край жестяной банки, сунул окурок в форточку — тот полетел вниз, в темноту, растворяясь в мокром снегу. Потом поднялся, чувствуя, как затекли ноги и ныло в пояснице. Дома рушились? Или просто усталость. Он уже давно перестал разбираться, где одно, где другое. — Иду, — бросил он в пустоту коридора, хотя мог и не предупреждать. Но привычка. Или просто чтобы гость слышал, что его раскусили, и перестал колотить, как дятел. Длинный коридор старой квартиры тянулся медленно, как тоннель. Саша шел, бормоча под нос ругательства, которые приберегал для таких случаев. Матерные, не очень, вперемешку с какими-то бытовыми проклятиями в адрес всех, кто не умеет ждать и не понимает слова «нет». Он уже приготовил самую ядовитую фразу, чтобы спровадить незваного гостя, и даже придумал, как именно будет закрывать дверь — с таким расчетом, чтобы та хлопнула перед самым носом, если Денис начнет спорить. — Да чтоб тебя, — проворчал он, щелкая замком, — совсем охренели, средь бела дня… Дверь открылась. Он уже открыл рот, чтобы выдать заготовленную тираду: «Сколько раз тебе говорить, сюда не приходить, стучать как ненормальный, что тебе надо, убирайся» — слова сложились в голове в идеальную оглушительную очередь, готовую сорваться с языка. Он даже руку поднял, чтобы ткнуть в грудь этому наглому мальчишке, который вечно лезет не в свое дело, вечно что-то ему должен, вечно… Взгляд уперся в того, кто стоял на пороге. И слова застряли в горле. Рука так и замерла в воздухе. Рот остался открытым, но из него не вылетело ни звука. Ни одного. Потому что это был не Денис. *** Московский много думал над тем разговором. Слишком много. Эти мысли въелись в него, как ржавчина в старую броню, — точили изнутри, не давали покоя ни днем, ни ночью. Михаил прокручивал в голове каждую фразу, каждую паузу, каждый взгляд Саши — отстраненный, пустой, как у куклы. И каждый раз натыкался на одно и то же: он не знал, как подобраться. Как снова стать нужным. Как вернуть доверие, которое сам же и разрушил когда-то. Это стало его главной головной болью. Хуже, чем любые доклады, чем сводки, чем бесконечные дрязги в московских кабинетах. Он сидел у себя в кабинете, заваленный документами, которые требовали подписей, резолюций, чьего-то железного «да» или твердого «нет». Секретарша приносила папку за папкой, помощники толпились в приемной, ожидая аудиенции. Москвята — так он про себя называл эту вечно суетящуюся, вечно что-то доказывающую молодую поросль, которая рвалась вверх, не гнушаясь ничем, но работая чётко и хорошо, как настоящие Московские — они ругались за сиенами кабинета, выясняли отношения, делили что-то, доказывали свою правоту. А Михаил откидывался на спинку стула с уставшим вздохом, закрывал глаза и думал о Саше. О том, как тот сидел на своей кухне, такой же отстраненный, как тогда, в тот вечер. О том, как смотрел в окно, мимо, сквозь, будто Миши там и не было. О том, как сказал: «Я не держу на тебя зла». И это было хуже любой злобы. Михаил провел ладонью по лицу, стирая усталость, и взглянул на календарь. Пятница. Если выехать сейчас, к вечеру будет в Питере. Завтра выходной — никто не дергает, не звонит, не требует присутствия. Можно просто… быть рядом. Даже если Саша прогонит. Даже если снова будет молчать и смотреть в окно. Хотя бы увидеть его. Убедиться, что жив, что дышит, что все еще там, в своей промерзшей квартире, с книгами на подоконнике и котом, который ненавидит Мишу лютой ненавистью. Он не стал никому ничего объяснять. Просто собрался, отключил телефон, бросил Даниле короткое «я уехал» и вышел, оставив в кабинете горы неразобранных бумаг и недоуменные взгляды. Поезд пришел в Питер где-то под вечер, когда город уже начал зажигать редкие огни в окнах, а с Невы тянуло сыростью и холодом. Михаил вышел на Московский вокзал, поправил воротник дорогого пальто — слишком дорогого для этих улиц, для этого времени, но он никогда не умел быть другим, — и шагнул в промозглую мглу. Он шел по знакомым улицам, и они казались ему чужими. Раньше здесь был "Парадиз" — строгий, выверенный, с широкими проспектами и тяжелыми домами, которые помнили революции и дуэли, помнили войну, помнили даже его самого, молодого и гордого. И точно помнили его жестокого, злого, в шинели, которая пахла порохом. Тогда он был Ленинградам. Теперь это был вновь Петербург, и время обошлось с ним жестоко. Фасады облупились, лепнина местами осыпалась, обнажая красный кирпич. В арках пахло мочой и дешевым табаком. На тротуарах — лужи, в которых отражались неоновая реклама и грязные окна ларьков. Мимо прошла тонированная «девятка» с глушителем, похожим на автоматную очередь. У метро толклись молодые люди в кожаных куртках, с цепями и тяжелыми взглядами, которые говорили: «здесь свои порядки, и тебе, московский, лучше не лезь». Но город — даже такой, потрепанный, больной, стоящий на коленях в этой лихой, кровавой десятилетке — все равно держался. Держался аристократично, гордо, как держался всегда. Шпили соборов все так же уходили в низкое небо. Исаакий тяжелой громадой нависал над набережной, не сгибаясь. Нева текла размеренно, величественно, как текла всегда — и когда здесь был Петербург, и когда стал Ленинград, и когда снова вернула себе имя. Это и нравилось Мише. Что бы ни случилось, этот город не просил пощады. Он просто стоял. И ждал. Как Саша. Михаил шел по лужам, не глядя под ноги, чувствуя, как прохладный ветер хлещет по лицу, забирается под воротник, заставляет ссутулиться. Но он не ускорял шаг. Ему нужно было время. Чтобы собраться. Чтобы понять, что он скажет. Чтобы хоть немного унять эту тяжелую, ноющую боль в груди, которая появлялась каждый раз, когда он думал о Саше. Он дошел до нужного дома, остановился у подъезда, поднял голову. На пятом этаже тускло горел свет — сквозь занавески, сквозь пыльные стекла, сквозь годы. Саша был дома. Это уже хорошо. Михаил слабо улыбнулся, пряча улыбку в воротник, и шагнул в подъезд. Он поднялся быстро — ноги сами помнили эти ступени, этот запах сырости и кошачьей мочи, эту вечную темноту на лестничных клетках. На площадке перед дверью достал ключи. Не те, что когда-то были у него, а те, что он сделал несколько лет назад, когда понял: просто так Саша ему не откроет. Когда понял, что если хочешь быть рядом — будь готов войти сам. Ключ щелкнул в замке мягко, почти беззвучно. Михаил уже толкнул дверь, когда с лестничной площадки, из темноты, в образовавшуюся щель проскользнул серый комок. — Черт, — выдохнул Миша, едва успев отдернуть ногу, чтобы не наступить на пушистый хвост. Замер, чувствуя, как сердце ухнуло в пятки. Кот — Нева, слишком гордый, наглый, вечно недовольный — уже оказался в прихожей. Он резко остановился, грациозно выгнул спину, поднял хвост трубой и уставился на Мишу немигающим взглядом. В этом взгляде было все: многолетняя неприязнь, презрение, уверенность в том, что этот человек здесь лишний, и готовность в любой момент доказать это действием. Миша прошипел сквозь зубы, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой: — Нева… чертила. Кот в ответ коротко, требовательно мяукнул — мол, иди уже, чего встал — и метнулся вперед, к кухне, откуда пробивался тусклый свет. Скрылся за дверью, оставив Мишу одного в прихожей. Михаил вздохнул. Не было сил даже ругаться на этого наглого зверя, который, казалось, только и ждал возможности испортить ему настроение. Он шагнул внутрь, прикрыл за собой дверь, прислушался. Начал разуваться — и замер. Рядом с его ботинками, которые он поставил к стене, стояли женские туфли. Не новые, но аккуратные. Женские сапожки на каблуке. Размер небольшой. Он моргнул несколько раз, пытаясь осознать: в квартире Саши, куда он приехал через полстраны, чтобы… чтобы что? Быть рядом? Поговорить? Просто увидеть? Женские туфли. С кухни снова донеслось мяуканье — настойчивое, требовательное. И голоса. Тихие разговоры, которые он не мог разобрать, но интонации… одна из них была знакома. Михаил выпрямился, поправил воротник рубашки, одернул пиджак — глупые, ненужные жесты, потому что Саша уже видел его таким, и хуже, и страшнее. И все равно. Он чувствовал себя неуверенно.  Дверь на кухню была приоткрыта. Он толкнул ее, шагнул через порог — и услышал смех. Тот самый смех, который он узнал бы из тысячи. Серебристый, чуть насмешливый, с хрипотцой — она всегда так смеялась, когда была уверена в своей правоте и хотела это подчеркнуть. Ох, нет. Только не сейчас. Только не она. Первое, что он увидел, — девушка. Она сидела на его месте. На том стуле, который он мысленно называл своим, потому что в прошлый раз, и в позапрошлый, и во все разы до этого садился именно туда, напротив Саши, чтобы видеть его лицо, чтобы быть в поле его зрения. Сейчас на этом стуле, развалившись с такой непринужденной наглостью, будто всю жизнь здесь просидела, восседала Камалия. На руках у нее сидел Нева, свернувшийся клубком, и она поглаживала его медленными, ленивыми движениями, от которых кот жмурился и урчал, как трактор. В другой руке — сигарета, тонкая, длинная, дым от которой тянулся вверх, к потолку, смешиваясь с уже привычным для этой кухни табачным настоем. На губах — ехидная, знакомая до боли улыбка. Рядом, у окна, стоял Саша. Домашний, в старом свитере, босой, с растрепанными волосами. Вид у него был… усталый. Больной. Как у наркомана, который только что пришел в себя после долгого угара, или у человека, который слишком долго не спит, слишком много думает, слишком мало ест. Он держал в руках кружку — не пил, просто держал, как опору — и смотрел на Камалию с выражением, которое Миша не мог разобрать. Камалия подняла глаза на Мишу. Улыбка стала шире, в глазах зажглись знакомые огоньки. Она выпустила дым, медленно, как кошка, которая играет с мышью, и произнесла, чуть растягивая слова: — Ох, так у тебя незваный гость, кадерле абый. Михаил перевел взгляд с нее на Сашу. Саша цыкнул — коротко, сквозь зубы, с досадой. Тяжело вздохнул, опуская кружку на подоконник. И в этом вздохе было столько всего — усталость от этих визитов, от этого вечера, от того, что они оба явились в одно время, от того, что теперь придется как-то это разгребать. Но видимо Миша добил своим приходом, ведь когда он заходил, он был спокойным.  А Миша стоял в дверях, чувствуя себя лишним. Незваным. Тем, кто пришел без спроса, без предупреждения, и теперь застал чужую компанию, в которой ему, кажется, не рады. Он посмотрел на Камалию. На ее наглую, спокойную уверенность, с которой она занимала его место. На то, как она держала Неву — этого вечного врага Миши — с такой фамильярной лаской, будто кот всегда был ее, а не Сашиным. В Казани у нее, говорят, свои коты, свои порядки, но эта — везде успевает сунуть свой нос, и здесь, в Питере, чувствует себя как дома. Потом перевел взгляд на Сашу. Тот стоял у окна, в профиль, и не смотрел на него. И в груди снова заныло. Тяжело, тупо, привычно. — Камалия, — сказал он глухо, кивком обозначая приветствие. Голос звучал ровно, но внутри все кипело. — Михаил Юрьевич, — отозвалась она с той же ехидной интонацией. — Какими судьбами? Не ждали, как видишь.  — Я вижу, — ответил он, все еще стоя на пороге. Нева на руках у Камалии открыл один глаз, посмотрел на Мишу, и — показалось? — усмехнулся. Или просто прищурился, демонстрируя полное равнодушие. Михаил сжал челюсть. Рука сама потянулась к карману, нащупала пачку сигарет. Но курить здесь, на кухне, где и так дышать нечем, было бы уже совсем нагло. Он остался стоять, чувствуя, как время тянется медленно, как вязнет в этой духоте, в этом дыму, в этой тишине, которую никто не спешил нарушать. Камалия погладила Неву, и кот довольно заурчал. Громко. Вызывающе. Будто знал, что это действует Мише на нервы лучше любых слов.