еретик и пророк

Догдей захлёбывался в собственном бессилии. Сгорбившись у заброшенного фонтана, он до боли вжимал колени в грудь, пытаясь превратиться в крошечную точку. «Кэтнэп... проклятый фанатик...» Гнев обжигал изнутри. Как можно было довериться этому «Божеству»? Этот Прототип — не спаситель, он — извращённое воплощение кошмара, собирающее плоть и души. Кот ослеп, превратившись в покорную тень, выполняющую самую грязную, кровавую работу — вырезая веру в тех, кто ещё сохранил остатки разума. По морде пса поползли обжигающие дорожки слёз — горькая соль обиды и утраты. На мгновение перед глазами вспыхнули лица друзей. Что бы они почувствовали, глядя на своего лидера сейчас? На Солнце, которое больше не греет, а лишь тлеет в грязи? «Солнце обязано сиять, даже если мир вокруг захлёбывается в крови», — прохрипел он. Утерев лицо дрожащей лапой, Догдей скрылся в своей комнате, отсекая себя от внешнего мира тяжёлым щелчком замка. На полу валялась старая игрушка Кэтнэпа — безмолвное напоминание о былом. С омерзением, смешанным с болью, он просто вышвырнул её за порог, в холодный коридор. Дни слились в серую массу. Кот не приходил, оставляя пса наедине с призраками прошлого. Догдей понимал: прозрение Кэтнэпа наступит лишь тогда, когда его собственная кровь остынет на алтаре. Наконец, тишину разрезал сухой стук, и из-за двери просочился вкрадчивый, пропитанный маковым дымом голос: — Ты сделал выбор? — Ты и сам его знаешь, — отрезал Догдей, не оборачиваясь. — Догдей... наш Бог — это начало и конец. Неужели тебе не осточертела эта агония? Он даст тебе покой, о котором ты и мечтать не смел. Ты действительно мнишь, что величие такого масштаба может опуститься до банальной лжи? — Кэтнэп, ты захлебнёшься в собственном раскаянии. — Еррретик... — в голосе кота прорезалось звериное рычание. — Ты же знаешь, что мы делаем с отступниками. Такие, как ты, вымаливают смерть как высшее благо. Спрррашиваю в последний ррраз: ты пррримешь его? — Я лучше сгнию свободным, чем стану цепным псом твоего демона. — Твой выбор... — прошипел Кэтнэп. — Твой бог — Г Н И Л Ь. — Еррретик... — этот сухой шелест стал последним, что Догдей унёс с собой в темноту. ...А затем наступил Свет. Это не был слепящий белый ад. Это был мягкий, золотистый полдень в приюте. Пахло свежескошенной травой и ванильным печеньем. Догдей открыл глаза и почувствовал, что его тело больше не болит, а внутри нет той свинцовой тяжести. — Эй, Солнце! Ты чего заснул? — раздался звонкий голос. Бобби Беархаг, живая и невредимая, подбежала к нему и крепко обняла. Рядом Лаввити и Крафти Корн о чем-то весело спорили, выбирая цвета для нового рисунка. Они были вместе. Они были свободны. Догдей улыбнулся, впервые за долгое время чувствуя, как тепло разливается по груди. Здесь не было страха, не было макового газа, не было тирана. Но внизу, в мире живых, всё тонуло в крови. Кэтнэп бережно принёс истерзанное тело «друга» к подножию металлического кошмара. Прототип — нагромождение ржавых деталей, костей и гнилой плоти — возвышался над ним, как памятник безумию. Его голос, собранный из обрывков криков погибших детей, резал слух: — Кэтнэп... ты веришь в своего Бога? — Я... я отдам за вас всё... — выдохнул кот, не чувствуя боли в истёртых до костей коленях. — В тебе больше нет нужды. Ты — пустой сосуд. Острая сталь Прототипа прошила грудь кота так легко, словно он был из бумаги. Пешка выполнила свою роль. Кэтнэп очнулся в абсолютном ничто. Бесконечное белое пространство без звуков и запахов. Он видел их — там, за невидимой, непроницаемой пеленой. Он видел золотой свет, слышал смех Бобби и видел, как Догдей подставляет морду тёплым лучам. Кэтнэп рванулся к ним, но врезался в пустоту. Он был в клетке, которую построил сам. — Бог... ты солгал... — выл он, раздирая когтями собственные уши, чтобы не слышать этой тишины. — Ты обещал спасение, но я в аду... почему?! Слёзы застилали глаза, он забился в комок, пряча морду в облезлом хвосте. — Кэтнэп, ты — предатель. Догдей стоял по ту сторону преграды. В раю он казался огромным, сияющим и бесконечно далеким. Его голос теперь звенел не добротой, а праведным холодом: — Я вырывал тебя из лап безумия, я любил тебя как брата, когда все остальные видели в тебе монстра! Ты променял нас на шёпот мясника. Теперь смотри, Кэтнэп. Смотри на то, от чего ты отказался. Кот не пошевелился. Он видел, как друзья смеются, не замечая его, словно он был лишь пятном на стекле. Золотой свет рая обжигал его сильнее, чем пламя, а ледяное молчание Догдея стало его вечным приговором. мне кажется слишком жёстко поступила с котом , думаю ещё будет альтернативая концовка