Цветы зла

Сумерки над Нью-Йорком окрасили стеклянные небоскребы в цвет запекшейся крови. Для Уэнсдей Аддамс это был лучший оттенок дня. Она стояла у панорамного окна своего кабинета на сорок пятом этаже «Аддамс Инкорпорейтед», сжимая в руке чашку с черным кофе без сахара. Ее лицо оставалось бесстрастным, пока взгляд темных глаз сканировал финансовый отчет на планшете. - Цифры не врут, - раздался голос из динамика селекторной связи. Ее личный помощник, Ларч, вечно взволнованный молодой человек, говорил с придыханием. - «Блэквуд» готовы подписать, мисс Аддамс. Они согласны на наши условия. - Еще бы они не согласились, - Уэнсдей сделала глоток. Горечь обожгла горло. - После того как мы выкупили их основных кредиторов, у них не осталось выбора. Шантаж - это искусство, Ларч. Жаль, что сейчас оно обесценилось. Она отставила чашку и взглянула на расписание. Вечером ужин с родителями. Мортиша и Гомес настаивали на том, чтобы она лично присутствовала на гала-вечере в поддержку партии. «Поддерживай репутацию семьи, дорогая. Аддамсы всегда были столпами общества, даже когда это общество нас презирало», - голос матери в ее голове звучал так же отчетливо, как если бы та стояла рядом. Уэнсдей закатила глаза. Столпы… Схватив тяжелое пальто, она направилась к лифту. Спуск был быстрым и безмолвным. Вестибюль встретил ее стерильным блеском мрамора и охраной, вытянувшейся по струнке. Она кивнула им, даже не взглянув, и шагнула на улицу. Сентябрь был на удивление холодным, ветер ударил в лицо, хлестнул по щекам. Уэнсджей это понравилось. Боль всегда была желанным гостем. Она уже потянулась к дверце своего черного «Мерседеса», который подал шофер, как вдруг мир вокруг дернулся и взорвался фейерверком ало-золотых искр. Удар пришелся в бок. Сила столкновения была чудовищной. Машина, в которую она собиралась сесть, жалобно заскрежетала металлом, когда в нее врезался белый внедорожник, вылетевший с парковки. Уэнсдей не успела среагировать. Ее отбросило на капот, а затем с силой приложило об асфальт. Первой мыслью было: «Какая досадная нелепость. Умереть под колесами собственного автомобиля». Второй: «Какая потрясающая вспышка боли в левом боку». Сознание не ускользнуло, оно лишь помутнилось, как старое стекло. Она слышала крики охраны, визг шин, вой сигнализации, а потом - тишину, заполненную лишь собственным прерывистым дыханием и вкусом крови на губах. Кто-то склонился над ней, но она уже проваливалась в спасительную черноту, унося с собой лишь одну четкую мысль: родители будут недовольны, что она пропустит ужин. Запах. Это было первое, что пробилось сквозь вату беспамятства. Едкий, стерильный, приторный. Запах хлорки, лекарств и чужого страха. Уэнсдей ненавидела этот запах. Он означал слабость. Ее слабость. Она попыталась открыть глаза. Веки были тяжелыми, словно их залили свинцом. Тело отозвалось глухой, пульсирующей болью, которая концентрировалась где-то в районе левого бока и таза. - Мисс Аддамс? Вы меня слышите? Голос был незнакомым. Женским. Спокойным, но с какой-то профессиональной отстраненностью. Не похоже на панические причитания медсестер, которые она ожидала услышать. Уэнсдей заставила веки подняться. Свет ударил по глазам, вынуждая сощуриться. Перед ней, размытым пятном, колыхалась фигура в голубой медицинской форме. - Отойдите, - прохрипела Уэнсдей. Голос прозвучал как карканье вороны. - Вы загораживаете свет. Не то чтобы это имело значение, здесь все равно не на что смотреть. Фигура приблизилась, обретая четкость. Уэнсдей увидела молодую женщину с копной ярких, почти неестественно розовых волос, собранных в небрежный пучок на макушке. Несколько прядей выбились и обрамляли лицо с живыми, голубыми, как летнее небо, глазами. Черты лица были мягкими, но в глазах горел жесткий, оценивающий огонек. На бейджике значилось: «Энид Синклер, лечащий врач, травматология». - Я ваш лечащий врач, мы в Ортопедическом госпитале Langone, - представилась она, будто читала мысли Уэнсдей. - И судя по тому, как быстро вы пришли в себя после наркоза, вы удивительно живучи. Хотя тон, кажется, пострадал больше всего. Уэнсдей моргнула, переваривая оскорбление. Ее оскорбила какая-то цветная медсестра с дурацким именем. - Мой тон в полном порядке, доктор... Синклер? - она скользнула взглядом по бейджику, вложив в это движение максимум презрения. - В отличие от моей одежды. Где моя одежда? - В пакете для вещественных доказательств, - невозмутимо ответила Энид. - Ее пришлось разрезать. У вас был травматический шок, множественные переломы ребер с левой стороны, разрыв селезенки и сложный перелом тазобедренной кости. Вам провели экстренную спленэктомию и остеосинтез. Операция длилась шесть часов. Сейчас вы в палате интенсивной терапии. Ваши родители в курсе и ждут в коридоре, но я настояла на том, чтобы первой поговорить с вами, когда очнетесь. Уэнсдей слушала этот сухой, клинический отчет, и внутри нее закипала холодная ярость. Беспомощность. Она ненавидела это состояние. - Шесть часов, - повторила она. - И все, что вы можете мне предложить - это отсутствие селезенки и дырявый таз? Я ожидала большего от одной из лучших клиник города. Где моя личная команда? Где специалисты, которых я наняла? - Ваша семья привезла вас сюда, потому что это лучшая клиника по неотложной травматологии в радиусе ста миль. Я - лучший хирург в этом отделении. Операция прошла успешно. Вы живы. Можете поблагодарить позже, - Энид говорила ровно, спокойно, но в каждом слове чувствовался стальной стержень. Она не собиралась прогибаться под капризную миллиардершу. - Сейчас я введу вам обезболивающее, и вы постараетесь уснуть. Завтра у нас будет долгий разговор о реабилитации. - Реабилитации? - Уэнсдей скривила губы, хотя даже это движение отдалось болью в скулах. - Я планирую покинуть это... заведение... максимум через три дня. У меня сделка на несколько миллионов долларов. Энид, которая уже наполняла шприц прозрачной жидкостью, замерла. Она медленно подняла голову и посмотрела на Уэнсдей с выражением, которое та не смогла сразу идентифицировать. Это был не страх, не подобострастие. Это был... жалостливый скептицизм, замешанный на усталости. - Мисс Аддамс, - сказала Энид мягко, подходя к капельнице. - Вы не выйдете отсюда через три дня. Вы не выйдете отсюда даже через три недели. При самом оптимистичном прогнозе, с учетом вашей молодости и, судя по тонусу мышц, хорошей физической формы, вам предстоит минимум два месяца в клинике, а затем период амбулаторного восстановления. Ходить вы начнете нескоро. И сейчас я введу вам лекарство, чтобы вы перестали спорить и дали своему организму шанс зажить. Уэнсдей почувствовала холодок в том месте, где трубка капельницы входила в вену, и по телу разлилась приятная, вязкая теплота. Сознание снова поплыло, но перед тем, как окончательно провалиться в сон, она успела бросить на доктора Синклер последний взгляд. - Два месяца... - прошептала она одними губами. - Вы шутите. - Я никогда не шучу насчет прогнозов, - тихо ответила Энид, глядя, как веки пациентки опускаются. - Доброй ночи, мисс Аддамс. Она поправила одеяло и вышла в коридор, где ее уже ждали двое пожилых людей в безупречных черных одеждах. Мортиша и Гомес Аддамс выглядели так, словно только что сошли с полотна художника-сюрреалиста. Бледные, элегантные, с траурным выражением лиц. - Она будет жить? - спросила Мортиша, и в ее голосе Энид почудилась скорее скука, чем тревога. - Да, миссис Аддамс. Операция прошла успешно. Сейчас она спит. Ей нужен покой. - Превосходно, - кивнул Гомес, поглаживая свои тонкие усы. - Уэнсдей не выносит покой. Это будет для нее самой страшной пыткой. Мы останемся? Или она предпочтет страдать в одиночестве? Энид моргнула. Странная семейка. - Думаю, сегодня ей лучше побыть одной. Мы позвоним, если что-то изменится. Родители переглянулись, и Мортиша едва заметно улыбнулась - тонко, странно. - Передайте нашей дочери, что мы надеемся на ее скорейшее выздоровление, - сказала она. - И на то, что она не доведет медицинский персонал до коллективного суицида. У нее это хорошо получается. Они ушли так же бесшумно, как и появились, оставив Энид в полном недоумении. Она покачала головой и направилась к ординаторской. Первый день знакомства с Уэнсдей Аддамс закончился. Энид понятия не имела, что это была лишь разминка перед настоящей битвой, которая продлится долгие недели.