Цветы зла

Следующие несколько дней превратились для Энид в полосу препятствий, где каждое посещение палаты номер 2703 грозило обернуться либо инфарктом, либо неконтролируемым румянцем во все лицо. Уэнсдей, словно паук, плетущий паутину, терпеливо и методично обрабатывала свою жертву. Она больше не язвила, не высмеивала, не пыталась укусить. Вместо этого она включила режим «обаятельная аристократка с намеком на разврат», и это было в сто раз страшнее. - Доброе утро, доктор Синклер, - проговорила Уэнсдей в понедельник, когда Энид вошла с утренним обходом. - Я смотрела в окно и думала о вас. - Обо мне? - Энид замерла на полпути к кровати, сжимая в руках историю болезни как щит. - О да, - Уэнсдей медленно повернула голову, и ее темные глаза с интересом уставились на врача. - Знаете, облака сегодня необычной формы. Одно напомнило мне вашу прическу в тот вечер, после операции. Когда вы были такой... растрепанной. - Я была уставшей, - поправила Энид, чувствуя, как предательское тепло разливается по щекам. - Уставшей, растрепанной, но удивительно милой, - продолжила Уэнсдей, не отводя взгляда. - У вас есть зеркальце? Вы бы видели себя сейчас. Этот легкий румянец очень идет к цвету ваших волос. Создается впечатление заката. Очень поэтично. - Мисс Аддамс, - Энид сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть самообладание. - Я здесь, чтобы проверить ваши швы и убедиться, что нет отеков. А не для того, чтобы обсуждать поэзию облаков и закатов. - Но почему мы не можем совмещать полезное с приятным? - Уэнсдей приподнялась на подушках, и это движение заставило больничную рубашку сползти с одного плеча, обнажив ключицу. - Вот, смотрите. Швы заживают, отеков нет. А теперь, когда медицинская часть выполнена, может, поговорим о чем-то более интересном? Энид сглотнула. Она старалась не смотреть на обнаженное плечо, но взгляд предательски скользнул по бледной коже, по тонкой линии ключицы, по темному шву, уходящему под рубашку. Профессиональный интерес, убеждала она себя. Просто профессиональный интерес. Хирургу свойственно оценивать качество швов. - Швы хорошие, - хрипловато сказала она, отводя глаза. - Заживают отлично. Через пару дней можно будет снять наружные. - А внутренние? - поинтересовалась Уэнсдей. - Те, что титановые? Они останутся со мной навсегда? - Да, - кивнула Энид. - Если не возникнет осложнений, винты останутся с вами на всю жизнь. - Замечательно, - Уэнсдей удовлетворенно улыбнулась. - Теперь мы с вами связаны навечно. Вы вкрутили в меня кусочек металла. Это почти интимно, не находите? - Я... что? - Энид моргнула. - Мисс Аддамс, это медицинская процедура. Тысячи людей живут с титановыми имплантами. - Но только я знаю, что эти винты вкручивали именно ваши руки, - парировала Уэнсдей. - Ваши теплые, умелые руки. Я это чувствую. Каждую ночь. - Каждую... - Энид поперхнулась воздухом и закашлялась. - Мисс Аддамс, это уже переходит все границы! - Какие границы? - Уэнсдей изобразила невинное удивление. - Я говорю о физических ощущениях. Иногда, когда я лежу без движения, мне кажется, что я чувствую металл внутри. Он холодный, но почему-то напоминает о тепле ваших ладоней во время операции. Это успокаивает. Разве это не мило? - Это... это... - Энид не могла подобрать слов. - Мне нужно идти. У меня обход. - Конечно-конечно, - Уэнсдей махнула рукой. - Идите, доктор Синклер. Но имейте в виду: сегодня вечером я планирую обсудить с вами тему снов. Мне кажется, вам будет интересно. - Снов? - эхом отозвалась Энид, уже стоя в дверях. - Да. Мне в последнее время снятся странные вещи. Например, розовые волосы. Очень много розовых волос. И голубые глаза. Интересно, к чему бы это? Дверь за Энид закрылась, но даже сквозь нее Уэнсдей услышала приглушенное: «Господи Иисусе». Она довольно улыбнулась и взяла в руки книгу. День начинался прекрасно. В ординаторской Энид схватила бутылку воды и выпила половину залпом. Ее коллега, доктор Мэтьюз, пожилой анестезиолог с вечно сонным выражением лица, поднял на нее глаза. - Энид, ты чего красная как рак? Температура? - Нет, - отмахнулась она. - Пациентка одна достала. - А, Аддамс? - Мэтьюз хмыкнул. - Слышал о ней. Говорят, язык как бритва. Ты держись, не принимай близко к сердцу. Такие люди просто компенсируют страх и боль агрессией. - Если бы она была агрессивной, - выдохнула Энид, падая на стул. - Она теперь... другая. - Другая? - Она теперь... - Энид замялась, подбирая слова. - Она говорит комплименты. Странные. С подтекстом. Мэтьюз моргнул, потом улыбнулся: - Ого. Богатая наследница клеит нашего хирурга? Это сюжет для мыльной оперы. - Никто меня не клеит! - возмутилась Энид. - Она просто... издевается. По-новому. - Ну-ну, - Мэтьюз вернулся к своим бумагам. - Только не влюбись. У нас и так персонала не хватает, а если ты начнешь страдать от неразделенной любви к пациентке, вообще работать некому будет. - Я не влюблюсь! - Энид швырнула в него скомканной салфеткой. - Иди ты! Но внутри что-то екнуло. Неразделенная любовь? Смешно. Просто смешно. Вечером Энид задержалась. Она надеялась, что Уэнсдей уже спит, и можно будет ограничиться быстрым взглядом на карту и сбежать. Но не тут-то было. В палате горел приглушенный свет, и Уэнсдей сидела в кровати, подложив под спину подушки. На ней была не больничная пижама, а собственная шелковая рубашка черного цвета, с глубоким вырезом, открывавшим больше, чем следовало. Волосы были распущены и черным водопадом струились по плечам. В руках она держала бокал с чем-то темным. - Доктор Синклер, - произнесла она голосом, от которого у Энид мурашки побежали по спине. - А я вас заждалась. - Что... что это? - Энид указала пальцем на бокал. - Вам нельзя алкоголь, вы на обезболивающих! - Расслабьтесь, - Уэнсдей сделала глоток. - Это виноградный сок. Темный, терпкий, почти как кровь. Эстетично, но безопасно. Хотите? - Нет, спасибо, - Энид осталась стоять у двери, словно боясь приблизиться. - Вы так далеко, - Уэнсдей похлопала по краю кровати. - Идите сюда. Я не кусаюсь. По крайней мере, без спросу. - Мисс Аддамс! - Зовите меня Уэнсдей, - перебила та. - Мы знакомы уже почти месяц. Вы видели меня без сознания, без одежды и с развороченным боком. Думаю, мы можем перейти на имена. - Это нарушает субординацию. - Плевать я хотела на вашу субординацию, - спокойно ответила Уэнсдей. - Садитесь. Я хочу кое-что у вас спросить. Энид, сама не понимая зачем, сделала несколько шагов и присела на краешек стула, стоящего у кровати. Уэнсдей окинула ее долгим взглядом, от которого захотелось проверить, застегнуты ли все пуговицы формы. - Скажите, доктор... Энид, - поправилась она. - У вас есть кто-то? Парень, девушка, кто-то, кто ждет вас дома? - Что? - Энид моргнула. - Это не ваше дело. - Значит, нет, - удовлетворенно кивнула Уэнсдей. - Я так и думала. Вы слишком много работаете. Такая преданность делу обычно означает либо отсутствие личной жизни, либо попытку от нее сбежать. - А вы? - выпалила Энид, понимая, что ведется на провокацию, но не в силах остановиться. - У вас есть кто-то? - У меня? - Уэнсдей улыбнулась той самой темной улыбкой, от которой у Энид поджилки тряслись. - У меня была помолвка. Два года назад. С сыном нефтяного магната. - Была? - Я разорвала ее через две недели. Он оказался скучным. Все время говорил о баррелях и хотел, чтобы я носила платья с рюшами. Я скорее согласилась бы выйти замуж за труп, чем за него. Труп, по крайней мере, умеет молчать и не лезет с нежностями. Энид фыркнула, не сдержавшись: - Вы странная. - Знаю, - кивнула Уэнсдей. - Но вы улыбаетесь. Это прогресс. Энид действительно улыбалась, хотя пыталась это скрыть. - А что насчет девушек? - вдруг спросила Уэнсдей. - Что? - Девушки, Энид. Они вам нравятся? Повисла тишина. Энид чувствовала, как уши начинают гореть огнем. - Я... это... - она замялась. - При чем тут это? - Просто интересно, - пожала плечами Уэнсдей. - Вы красивая. Умная. У вас теплые руки и странная привычка кусать губы, когда вы волнуетесь. Мне интересно, осознает ли кто-то еще эту красоту, кроме меня. - Вы... вы не можете так просто... - Энид вскочила со стула. - Это домогательство! - Это комплимент, - поправила Уэнсдей. - Большая разница. Домогательство подразумевает неприятные приставания. А я, кажется, вам не неприятна. Иначе бы вы уже ушли. Энид застыла на месте. Потому что Уэнсдей была права. Она могла уйти в любую секунду. Могла попросить перевести пациентку к другому врачу. Могла пожаловаться заведующему. Но она не уходила. Стояла и смотрела на эту невозможную, ледяную, жуткую женщину, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. - Мне правда нужно идти, - прошептала она. - Идите, - не стала спорить Уэнсдей. - Но завтра приходите пораньше. Я хочу обсудить с вами «Цветы зла». Бодлер, знаете ли, отлично понимал природу запретного влечения. - Я читала Бодлера, - вырвалось у Энид. - Правда? - Уэнсдей приподняла бровь, и в ее глазах мелькнул живой интерес. - Хирург, читающий декадентскую поэзию. Вы полны сюрпризов, доктор Синклер. Теперь я точно не дам вам покоя. - Этого я и боялась, - выдохнула Энид и выскользнула за дверь. На следующий день Энид пришла пораньше. Не потому, что Уэнсдей просила. Просто так совпало. У нее было окно в расписании. Чисто случайно. Уэнсдей встретила ее с книгой в руках, и на тумбочке стояли две чашки с чем-то горячим. - Черный кофе, - пояснила она, кивая на одну из чашек. - Без сахара, обжигающе горький, совсем немного молока. Как вы любите. - Откуда вы знаете, как я люблю кофе? - удивилась Энид. - Я внимательная, - Уэнсдей пожала плечами. - Вы пьете его каждое утро из автомата в коридоре, морщитесь, но пьете. Значит, либо вы мазохистка, либо любите горький. Я решила, что второе. Энид взяла чашку, сделала глоток и замерла. Это был идеальный кофе. Такой, какой она любила, но никогда не признавалась в этом вслух. - Откуда у вас в палате кофемашина? - Родители привезли, - отмахнулась Уэнсдей. - Мать считает, что больничный кофе недостоин моих губ. В чем-то она права. Садитесь. Сегодня я хочу поговорить о стихотворении «Падаль». Вы знаете, какая там ключевая мысль? - Что красота временна, а тлен вечен? - предположила Энид, усаживаясь и чувствуя себя одновременно неловко и... уютно. - Именно, - Уэнсдей довольно кивнула. - Бодлер смотрит на разлагающийся труп лошади и напоминает возлюбленной, что она станет таким же трупом. Жестоко, но честно. Вы согласны? - Как хирург - да, - Энид сделала еще глоток. - Я вижу тлен каждый день. Но я все равно пытаюсь его отсрочить. - Это и есть ваше розовое бессмысленное жизнелюбие, - улыбнулась Уэнсдей. - Вы знаете, что все кончится дерьмом, но все равно красите волосы в цвет сахарной ваты и спасаете жизни. Это восхитительно. Энид чуть не поперхнулась: - Вы сказали «восхитительно»? - Разве я не имею права восхищаться? - Уэнсдей склонила голову. - Вы умны, талантливы, у вас теплые руки и голубые глаза. Вы единственный человек в этой богадельне, с которым интересно разговаривать. Да, Энид, я нахожу вас восхитительной. Это проблема? - Это... - Энид поставила чашку, потому что руки дрожали. - Это очень неожиданно. - Неожиданно, что кто-то видит в вас не только врача, но и личность? - Уэнсдей приподняла бровь. - Или неожиданно, что эта личность нравится мне? - И то, и другое, - честно призналась Энид. - Привыкайте, - пожала плечами Уэнсдей. - У нас впереди еще минимум месяц. Я намерена провести его с пользой. - С пользой для чего? - Для моего образования, - Уэнсдей улыбнулась краешком губ. - Я хочу узнать вас, доктор Синклер. Всю. От корней ваших нелепых розовых волос до кончиков пальцев, которые так умело орудуют скальпелем. Это будет увлекательное путешествие. Энид молчала, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Эта женщина играла с ней, как кошка с мышкой. И самое страшное - Энид начинало это нравиться. Через два дня произошло событие, которое заставило Энид всерьез задуматься о своей адекватности. Она зашла в палату вечером, уставшая после двух операций подряд, и застала Уэнсдей стоящей у окна. Стоящей! Собственными ногами, опираясь на ходунки, но стоящей. - Что вы делаете?! - воскликнула Энид, бросаясь к ней. - Вам нельзя так много стоять! Садитесь немедленно! - Не кричите, - спокойно ответила Уэнсдей, не оборачиваясь. - Я просто смотрела на луну. Она сегодня полная. Очень эстетично. - Плевать я хотела на луну! - Энид схватила ее за локоть, пытаясь развернуть к кровати. - Садитесь, или я вызову Громова, и он вас силком уложит! - Какая вы заботливая, - Уэнсдей медленно повернулась, и они оказались лицом к лицу. Очень близко. Слишком близко. Энид замерла, чувствуя запах дорогих духов, смешанный с больничной стерильностью, и холод, исходящий от тела Уэнсдей. Темные глаза смотрели на нее в упор, и в них плясали отблески лунного света. - Отпустите меня, - прошептала Энид, но ее пальцы только сильнее сжались на локте Уэнсдей. - Вы первая схватили меня, - напомнила та. - И не отпускаете. Почему? - Потому что вы упадете! - Я не упаду, - уверенно сказала Уэнсдей. - Я сильная. И, кстати, вы очень теплая. Даже сквозь форму. - Прекратите, - выдохнула Энид. - Что прекратить? Говорить правду? - Уэнсдей чуть наклонила голову. - Энид, вы краснеете. Даже в этом тусклом свете видно. Ваши щеки пылают. И дыхание сбилось. Это от страха за мое здоровье? - Да! - выпалила Энид. - Только от этого! - Врете, - спокойно констатировала Уэнсдей. - Но это ничего. Я умею ждать. Она осторожно, стараясь не потерять равновесие, высвободила руку и, опираясь на ходунки, медленно побрела к кровати. Энид следовала за ней, готовая подхватить в любой момент. Когда Уэнсдей наконец опустилась на матрас, она выдохнула и посмотрела на Энид снизу вверх: - Видите? Я в порядке. А вы чуть инфаркт не заработали. Ложитесь рядом, отдохните. - Что?! - Шучу, - улыбнулась Уэнсдей. - Хотя кровать широкая. Но вы еще не готовы. Я понимаю. - Вы... вы... - Энид ткнула в нее пальцем. - Вы невозможная! - Благодарю, - кивнула Уэнсдей. - Это лучший комплимент в моей жизни. Энид развернулась и выбежала из палаты, но перед дверью остановилась и, не оборачиваясь, сказала: - Завтра утром снимок. Не вздумайте опять вставать ночью к окну. Я узнаю. - Слушаюсь, доктор, - произнесла Уэнсдей ей в спину. И когда дверь закрылась, она позволила себе улыбнуться во весь рот. Операция «Смущение» шла по плану. Даже лучше, чем по плану. Потому что Энид Синклер не просто краснела. Она сбегала. А люди сбегают только от того, что их пугает. Или от того, что им слишком сильно нравится. Уэнсдей надеялась на второе.