Во имя тебя

Следующее воскресенье Тимоти ждал всю неделю, хотя сам не мог объяснить, что с ним происходит: в понедельник, сидя на скучной лекции по истории, он вдруг поймал себя на том, что смотрит в окно и улыбается просто так, без причины, а потом понял — он вспоминает. Тот голос, конечно, но не только: ещё то, как священник ходил между рядами — бесшумно, плавно, будто не касаясь пола; как поправлял крест на груди движением, в котором не было ни капли суетливости; как склонял голову к Евангелию, и свет падал на его затылок, выхватывая русые волосы, коротко стриженные, но такие живые, что хотелось смотреть и смотреть. — Тимоти, ты с нами? — ткнула его в бок одноклассница. — А? Да. — Он моргнул, прогоняя наваждение. — Слушаю. Но он не слушал — он считал дни до воскресенья. Во вторник он вдруг вспоминал, что впервые не знает как правильно: отец Арманд? Или просто Арманд? Но спросить у родителей не решился — спросить значило выдать себя, а выдавать было нечего. В среду он поймал себя на том, что ищет информацию в интернете, но нашёл только сухую заметку на сайте епархии: «Арманд Хаммер, 31 год, назначен настоятелем...» И всё — ни фото, ни биографии. Тимоти разозлился непонятно на что. В четверг он поймал себя на том, что выбирает рубашку на воскресенье: среди кучи старых футболок и растянутых свитеров вдруг оказалось важно, что надеть, он перемерил три варианта, прежде чем психанул и зашвырнул всё в шкаф. — Ты чего там гремишь? — крикнула мать из коридора. — Ничего! — рявкнул он в ответ и уткнулся лицом в подушку, ненавидя себя за этот идиотизм. В пятницу он поймал себя на том, что молится: он не молился всерьёз никогда, отключался, делал вид, считал трещинки, а тут — лежал в темноте, смотрел в потолок и шептал в пустоту: «Пожалуйста, сделай так, чтобы он был там. Пожалуйста», — и сам испугался: кому он это говорит? Зачем? О чем он вообще думает? И с чего бы ему не быть там? В субботу случилось непредвиденное: за ужином мать объявила, что завтра они едут к тете Нине на юбилей. — А как же церковь? — Тимоти замер с вилкой в руке. — С каких пор ты забеспокоился о церкви? — Отец удивлённо поднял бровь. Тимоти смешался: — Да я просто... мы ж всегда ходим. — Ничего страшного, один раз пропустим, — махнула рукой мать. — Господь простит. Тимоти кивнул, уткнулся в тарелку и до конца ужина не проронил ни слова, но внутри всё кипело: как это — пропустить? А вдруг он завтра скажет что-то важное? А вдруг он посмотрит на паству, а Тимоти не будет в ней, и священник подумает... что он подумает? Да ничего он не подумает, ему всё равно, Тимоти для него — просто лицо в толпе, одно из многих. Но от этой мысли становилось только хуже. В воскресенье утром Тимоти проснулся от шума дождя, который хлестал за окном так, будто небо решило обрушиться на землю разом: вода стеной заливала стекла, ветки деревьев гнулись до земли, по карнизу барабанило не переставая. Он сел на кровати и посмотрел на часы — половина восьмого, родители ещё спали, а значит можно было ускользнуть незаметно, и в конце концов, не будут же его ругать за то, что он пошёл в церковь. Одевался он тихо, стараясь не шуметь: надел ту самую голубую рубашку, которую отгладил вчера вечером, сам не зная зачем, натянул джинсы, куртку, сунул ноги в кеды и взял старый сломанный зонт, который почти не раскрывался. На цыпочках вышел из квартиры, прикрыв дверь так, чтобы щелчок замка не разбудил родителей. На улице дождь встретил его стеной: зонт и правда не работал — его вывернуло наизнанку первым же порывом ветра, и Тимоти, выругавшись сквозь зубы, сунул бесполезную тряпку в мусорку и побежал. Он бежал по пустым утренним улицам, прыгая через лужи, чувствуя, как вода заливается за шиворот, как намокают джинсы, как волосы прилипают ко лбу мокрыми прядями; мимо проносились редкие машины, обдавая его брызгами из-под колес, где-то лаяла собака, дождь хлестал по лицу, заливал глаза, но Тимоти не останавливался — он думал только об одном: успеть. Когда он влетел в распахнутые двери церкви, служба уже началась; Тимоти замер на пороге, тяжело дыша, с одежды на каменный пол натекла лужа, волосы висели сосульками, рубашка прилипла к телу, зубы выбивали мелкую дробь, и половина прихожан обернулась на шум. Арманд стоял у аналоя и смотрел прямо на него — взгляд долгий, немигающий, скользнул по мокрой рубашке, по прилипшим волосам, по лицу, по глазам, и на мгновение Тимоти показалось, что в этом взгляде мелькнуло что-то: удивление? Беспокойство? Или просто любопытство? Арманд чуть наклонил голову — едва заметное движение — и еле слышно выдохнул, а потом отвернулся к алтарю и продолжил службу. Тимоти, красный, мокрый, дрожащий, проскользнул на своё обычное место; матери с отцом здесь не было, они смотрели бы на него как на сумасшедшего, но был только он, промокший до нитки, и священник, который — кажется — заметил его приход. Тимоти, стараясь больше не привлекать внимания, проскользнул на своё обычное место и начал стаскивать мокрую куртку, с которой текло как с водопада — вода тут же закапала на пол, на скамью, на него самого, но он сделал вид, что так и надо, уткнувшись взглядом в пол и молясь только об одном: чтобы никто не обернулся. После службы Тимоти не ушёл сразу: обычно он сбегал первым, пока родители болтали с тётушками, но сегодня ему некуда было спешить — дождь не планировал стихать, словно запер его в церкви, родители, возможно, уже уехали, а прихожане расходились не спеша. Кто-то подходил к священнику, брал благословение, о чем-то спрашивал, а Тимоти стоял в углу, возле свечного ящика, делая вид, что рассматривает иконы с таким усердием, будто видел их впервые. Но на самом деле он краем глаза следил за Армандом: видел, как тот наклоняет голову, слушая старушек, как терпеливо кивает, как кладёт руку на плечо плачущей женщине — интересно, каково это, почувствовать его прикосновение? Движения его были спокойными, уверенными, добрыми, и только от одного вида внутри у Тимоти всё переворачивалось. Когда последняя старушка наконец уковыляла к выходу, Арманд поднял глаза и снова посмотрел прямо на него — Тимоти замер, словно его поймали с поличным за чем-то запретным. Секунду они просто смотрели друг на друга: расстояние между ними было шагов двадцать, но Тимоти казалось, что священник стоит прямо перед ним, что он видит его насквозь — видит, как колотится сердце, как горят щеки, как дрожат пальцы. Арманд почти подошёл к нему, и в этот момент в церковь ворвалась запыхавшаяся женщина: — Батюшка! Батюшка, беда! Внук болеет, никак не поправится, а невестка говорит — не крестили, потому и маялся. А я боюсь: вдруг поздно уже, вдруг Господь не примет, если дитя болеет? Арманд остановился, перевел взгляд на женщину, потом снова — на Тимоти. — Не беспокойтесь, — сказал он женщине мягко и, глядя поверх её головы прямо на Тимоти, добавил чуть тише: — Не уходи. Тимоти кивнул, сам не заметив как — словно язык прилип к небу. Он простоял у икон ещё минут двадцать, пока Арманд разговаривал с женщиной, ловя обрывки фраз: «крестить можно в любом возрасте», «молитесь», «Господь милостив» — голос священника действовал как успокоительное, низкий, глубокий, обволакивающий. Наконец женщина ушла, расцеловав батюшке руку; двери захлопнулись, и в церкви стало тихо — только свечи потрескивали да дождь шумел за стенами. Арманд подошёл к нему: ближе, ещё ближе, и теперь между ними было меньше метра. Тимоти чувствовал запах ладана, смешанный с чем-то древесным, тёплым — впервые этот запах вызывал не головную боль, а ощущение уюта. Он видел каждую морщинку в уголках глаз, каждый блик свечей в голубых зрачках, и не мог понять: как в этом ледяном взгляде может быть столько тепла? — Ты промок, — тихо сказал Арманд. — Я... да. Немного. — Тимоти нервно сглотнул, словно забыл как разговаривать. Арманд чуть улыбнулся — едва заметно, только уголками губ: — Ты пришел один, под таким дождем? — Родители не смогли, — выпалил Тимоти и тут же пожалел: прозвучало как оправдание, будто он пришёл только потому, что надо, а не потому что... — Я заметил, — кивнул Арманд и добавил, чуть помедлив. Повисла пауза, и Тимоти чувствовал, как сердце колотится где-то в горле; Арманд смотрел на него — долго, внимательно, изучающе, без той пастырской отстранённости, с которой смотрят на прихожан, по-другому. — Как тебя зовут? — спросил он наконец. — Тимоти. — Тимоти, — повторил Арманд, и от того, как это имя прозвучало в его голосе, по спине побежали мурашки. — Я Арманд. Он помолчал секунду, будто что-то решая про себя, потом сказал: — Ты промок насквозь. Заболеть — не лучшая благодарность за воскресное утро. — Лёгкая улыбка тронула его губы. — У меня есть чай. И возможность обсушиться хотя бы немного. — Что? Прямо сейчас? — Тимоти замер: — Прямо сейчас. — Арманд кивнул куда-то в сторону алтаря. — Там есть небольшая комната, где я иногда отдыхаю между службами. Печка, чайник. Ничего особенного, но сухо и тепло. Тимоти смотрел на него и не верил: священник предлагает ему чай, у себя, вдвоём. Это было... странно? Неправильно? Или наоборот — самое правильное, что случалось с ним за всю жизнь? — Я... — голос предательски дрогнул. — Я не помешаю? — Если бы помешал, я бы не предлагал. Арманд развернулся и пошёл в сторону алтаря, даже не обернувшись проверить, идёт ли Тимоти — будто знал, что тот пойдёт, и Тимоти действительно пошёл: ноги будто сами несли его мимо алтаря (он заглянул туда краем глаза — красиво, торжественно, золото и свечи), через небольшую дверцу, в узкий коридор с каменными стенами, где пахло сыростью и все тем же ладаном. Арманд открыл одну из дверей и жестом пригласил войти. Комната оказалась маленькой, но уютной: узкое окно выходило на церковный двор, за ним хлестал дождь, у стены стояла узкая кровать, аккуратно заправленная серым одеялом, стол, два стула, этажерка с книгами, а в углу — небольшая печка-буржуйка, в которой уютно потрескивал огонь. — Садись, — Арманд указал на стул у стола. — Снимай мокрое, я дам во что переодеться. — Я... — Тимоти покраснел до корней волос. — Я не могу... при вас... Арманд усмехнулся — тепло, совсем не насмешливо: — Отвернусь, не стесняйся, я не кусаюсь. Он действительно отвернулся к печке, взялся раздувать огонь, хотя тот и так горел, а Тимоти, дрожа то ли от холода, то ли от нервов, стянул мокрую рубашку — майки под ней не было, он выскочил из дома как был, в одной рубашке и только куртку успел накинуть, которая тоже промокла до нитки. — Держи. Арманд, не оборачиваясь, протянул назад руку, в которой была сложена чистая, сухая футболка — простая, серая, пахнущая тем самым древесным запахом, который Тимоти уловил от него в церкви. Тимоти схватил футболку, натянул через голову; она оказалась огромной — Арми был шире в плечах, и футболка висела на нем мешком, рукава закрывали пальцы, но внутри было тепло — тепло и пахло им. — Можно, — выдохнул Тимоти. Арманд обернулся, окинул взглядом Тимоти в своей футболке, с мокрыми волосами, красными щеками, блестящими глазами, задержался на секунду дольше, чем нужно, и отвёл взгляд. — Садись. Чай сейчас будет. Он поставил чайник на печку, достал две кружки — простые, белые, со сколами. Заварка, сахар, ложка. Всё буднично, обычно, но для Тимоти каждая мелочь отпечатывалась в памяти. — Не бойся, — вдруг сказал Арманд, не оборачиваясь. — Я не кусаюсь. И не ем прихожан на обед. Тимоти нервно хихикнул — вышло жалко, но Арманд будто не заметил, только усмехнулся чему-то своему. — Расскажи о себе, — попросил он, разливая кипяток по кружкам. — Чем занимаешься, кроме того чтобы бегать под дождём? — Учусь, — выдавил Тимоти. — В школе. Одиннадцатый класс. — Значит, скоро поступать? — Наверное. — Тимоти пожал плечом. — Еще не решил куда. Арманд поставил перед ним кружку — Тимоти потянулся за ней, и в этот момент их пальцы встретились: ледяные пальцы Тимоти и теплая, сухая рука Арманда. Всего на секунду. Меньше чем на секунду. Но Тимоти показалось, что через это короткое прикосновение в него влилось что-то большое и горячее, отчего сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. — Держи крепче, — мягко сказал Арми, будто ничего не случилось. — Обжигаться сегодня не входит в планы. Тимоти схватил кружку обеими руками, обхватил ладонями, согреваясь — и от чая, и от того прикосновения, которое всё ещё горело на коже. Чай был крепким, горячим, почти обжигающим. — Я в твоём возрасте тоже не знал, — сказал Арманд, садясь напротив. — Думал, буду врачом. Потом — учителем. А потом... — он усмехнулся, — потом понял, что моё призвание в другом. — В церкви? — В служении. Не совсем одно и то же. Тимоти смотрел на него через край кружки. Вблизи Арми был... обычным. Уставшим. Под глазами лёгкие тени, на подбородке пробивается щетина, руки в мозолях — не такие уж холеные, как казалось издалека. Живой. Настоящий. — А вы... — Тимоти запнулся, не зная, как спросить. — Вы давно здесь? — Нет. Месяц всего. Перевели из другого прихода. — А почему? Арми посмотрел на него долгим взглядом. — Слишком много вопросов для первого знакомства, — сказал он мягко. И добавил: — Но ты можешь спрашивать. Просто не обещаю, что отвечу на все. Тимоти покраснел и уткнулся в кружку. — Извините. Я просто... — Не извиняйся. — Арми отхлебнул чай. — Любопытство — не грех. Они сидели и пили чай под шум дождя за окном. Тишина была не неловкой, а какой-то... домашней. Будто они делали это всегда. — А ты всегда ходишь в церковь? — спросил вдруг Арми. Тимоти поперхнулся чаем, закашлялся, прикрывая рот ладонью. Арми протянул ему салфетку — обычную бумажную, из простой пачки, стоявшей на столе, — и улыбнулся уголками губ. — Ну... родители заставляют, — выдавил Тимоти, промокнув губы. — С детства. — А сам? — Сам? — Тимоти задумался, крутя кружку в руках. — Раньше нет. А теперь... теперь, наверное, да. Арми чуть приподнял бровь: — И что изменилось? Тимоти почувствовал, как краснеет — снова, уже в который раз за этот час. Опустил глаза в кружку, поводил пальцем по ободку. — Не знаю. Просто... — он запнулся, подбирая слова. — Раньше было скучно, а теперь нет. — Просто скучно? — в голосе Арми скользнуло что-то похожее на любопытство. — Или появилось что-то, что не скучно? Тимоти поднял глаза — и тут же снова уткнулся в кружку. Потому что Арми смотрел на него так, будто правда ждал ответа. Будто ему было важно. — Не знаю, — прошептал он. — Наверное... и то и другое. Арми кивнул, но ничего не сказал. Только смотрел — внимательно, изучающе. А потом вдруг спросил: — Ты всегда так краснеешь? Тимоти чуть не выронил кружку. — Что? — Когда волнуешься. — Арми улыбнулся одними уголками губ. — У тебя даже уши красные. Тимоти схватился за ухо. Оно и правда горело. — Это... это от печки, — выдавил он, понимая, как жалко это звучит. — Конечно, от печки, — серьёзно кивнул Арми, но в глазах его плясали смешинки. Тимоти хотел обидеться, но вместо этого вдруг улыбнулся — сам не заметил как. Арми допил чай, встал, подошел к окну. Дождь всё ещё барабанил по стеклу, но уже не так яростно — стихал понемногу. — Скоро перестанет, — сказал он. — Посидишь еще? — Посижу, — выдохнул Тимоти. — Если можно. — Можно. Арми снова сел напротив. Взял свою кружку, хотя та была уже пуста, и просто крутил в руках. — Прийти одному под ливень. Остаться после службы. Согласиться пить чай с незнакомым священником. — Арми посмотрел на него. — Это смело, а еще ты мог заболеть. — Я не смелый, — буркнул Тимоти, разглядывая скол на кружке. — Просто... не подумал. — Не подумал — значит, сделал то, что чувствовал. Это и есть смелость. Тимоти не знал, что на это ответить. Просто сидел, сжимая кружку, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое — теплее, чем чай, теплее, чем печка. — А вы... — начал он и запнулся. — Вы всегда здесь живёте? Ну, в смысле, при церкви? — Пока да. — Арми кивнул на комнату. — Скромно, но мне хватает. — Не одиноко? Вопрос вырвался сам собой. Тимоти даже испугался — слишком личный. Но Арми ответил спокойно: — Иногда. Но у меня есть дело. Книги. Прихожане. — Он посмотрел на Тимоти. — А сегодня вот ты пришёл. Тимоти снова покраснел  и спрятался за кружкой, делая вид, что пьёт, хотя чай давно закончился. — Расскажи ещё что-нибудь, — попросил Арми. — В школу ходить нравится? — Не очень, — признался Тимоти. — Скучно. — А что нравится? — Музыка. Игры. Гулять. — Просто гулять? — Ну да. Смотреть на город. На людей. — Тимоти задумался, подбирая слова. — Иногда кажется, что все куда-то бегут, а я просто стою и смотрю. Как будто я в аквариуме, а они снаружи. Или наоборот — они в аквариуме, а я... Не знаю. Глупо звучит. — Не глупо. — Арми качнул головой. — Наблюдатель. Это хорошее качество. — Почему? — Потому что видишь больше других. — Арми помолчал. — Я тоже иногда так чувствую. Стою в алтаре, смотрю на людей — и кажется, что я где-то отдельно. Не от мира, но... немного в стороне. Тимоти посмотрел на него. Арми говорил это серьёзно, без насмешки, и в голосе его вдруг почудилось что-то такое... знакомое. — А вам это нравится? — спросил Тимоти тихо. — Наблюдать. — По должности положено. — Арми усмехнулся. — Священник должен видеть людей. — И что вы видите? Вопрос повис в воздухе. Арми посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, от которого Тимоти хотелось провалиться сквозь землю и одновременно никогда не отводить глаз. — Разное, — сказал он тихо. — Иногда больше, чем хотелось бы. Тимоти хотел спросить, что это значит, но не решился. В комнате было тихо, только дождь шуршал за окном да потрескивали дрова в печке. — А ещё я вижу, — вдруг добавил Арми, и голос его стал чуть мягче, — что ты замёрз. Давай-ка налью ещё чаю. К концу второй чашки чая, дождь за окном почти затих, и Арми, выглянув, прищурился: — Перестает, скоро сможешь идти. Тимоти посмотрел на свою рубашку, всё еще висящую у печки, — она была ещё влажной. — Она еще не совсем, — начал он, но Арми перебил: — Забирай футболку, вернёшь в следующий раз. — В следующий раз? — Ты же придешь еще? — Арми сказал это так словно с ноткой надежды. — Приду, — выдохнул Тимоти. — Ну вот, тогда и переживать не за что. Тимоти посмотрел на себя — в огромной серой футболке; дома мать увидит — допрос гарантирован, но сейчас об этом почему-то не хотелось думать. — Я провожу до двери. Они вышли в коридор, прошли мимо алтаря, через пустую церковь, и Тимоти чувствовал себя странно — в чужой одежде, но при этом дома. Дождь кончился; воздух пах свежестью, мокрым асфальтом и свободой, над городом разрывались тучи, проглядывало бледное солнце. Тимоти шёл домой в огромной футболке, пахнущей ладаном и чужим теплом, и улыбался.