Во имя тебя

В семье Тимоти вера была чем-то вроде ежедневной обязательной гигиены — как чистить зубы по утрам, и никто не обсуждал, нравится тебе это или нет: просто в воскресенье утром надеваешь чистую рубашку, садишься в машину и терпишь. Тимоти терпел семнадцать лет, научившись отключаться от монотонного гудения хора ещё в тринадцать, а к семнадцати доведя это до искусства: он сидел на жёсткой скамье, смиренно опустив глаза, и думал о своём — о несделанном домашнем задании, о новой игре, о том, что неплохо бы сбежать сразу после причастия, пока родители будут заняты разговорами с тётушками. Иногда он считал трещинки на потолке, иногда разглядывал узоры на полу, а иногда просто закрывал глаза и делал вид, что молится, прокручивая в голове музыку из наушников, которую в церкви слушать было нельзя. В церкви было скучно, душно и пахло старухами, ладаном от которого начинала болеть голова, и несвежими платками; Тимоти ненавидел это место тихой, привычной ненавистью, но выбора у него не было — пока живёшь с родителями, ходишь с родителями. Так было всегда — до этого воскресенья, когда он заметил его сразу. Новый священник стоял у аналоя, и свет от высоких окон падал на его плечи, выхватывая из полумрака профиль, достойный резца скульптора: высокий, широкоплечий, спокойный. Старый отец Николай вечно суетился, семенил, говорил быстро и невнятно, будто боялся не успеть, этот же вёл себя совсем иначе, не суетился от слова вообще — как будто был тут всегда, с самого рождения, и знал всё и всех. Он стоял неподвижно, как скала, и когда заговорил, его голос заполнил собой всё пространство — низкий, глубокий, ровный. — *"Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше"* — произнёс он, и эти слова, которые Тимоти слышал сотню раз, вдруг зазвучали иначе, словно влетели в него, вызывая дрожь по всему телу. Тимоти поймал себя на том, что смотрит — просто смотрит, не в силах отвести взгляд, потому что новый священник был красив не той красивостью, к которой Тимоти привык в журналах или в кино, а другой, настоящей, взрослой, опасной. Широкие ладони спокойно лежали на аналое, чёткая линия челюсти, губы твёрдые, но в уголках прячется что-то мягкое, почти печальное, и глаза — когда он поднимал их на паству, казалось, что он видит каждого прямо насквозь. Тимоти смотрел и не мог отвести взгляд, и в груди что-то сжалось странно, сладко, тревожно; сердце забилось быстрее, хотя он сидел неподвижно, ладони вдруг вспотели, и он машинально вытер их о джинсы под рясой. «Что за...» — мелькнуло в голове, но мысль не успела оформиться, потому что в этот момент священник поднял глаза от книги и посмотрел прямо на него. Всего на секунду, меньше чем на секунду взгляд скользнул по лицу Тимоти — спокойный, равнодушный, профессиональный — и снова ушёл в книгу, к тексту, к молитве, но Тимоти показалось, что его ударило током. В ушах зашумело, хор пел где-то далеко-далеко, голоса прихожан слились в один неразборчивый гул, и весь мир сузился до одной точки — до фигуры у аналоя, и Тимоти почувствовал, как жар приливает к щекам, заливает шею, уши, и поспешно опустил взгляд, уставившись в пол, на трещинки, на узоры — куда угодно, только не туда, но сердце всё равно колотилось где-то в горле, а в груди что-то сжималось, сладко и тревожно. — Тимоти, — шепнула мать и ткнула его локтем в бок. — Не спи. Он вздрогнул, дёрнулся, чуть не подпрыгнув на скамье. — Я не сплю, — выдохнул он осипшим голосом, и мать посмотрела на него подозрительно, но ничего не сказала, отвернувшись к алтарю. Тимоти снова рискнул поднять глаза, но сразу же перевёл их на иконостас, лишь краем зрения замечая широкие плечи и прямую спину — ряса лежала идеально, без единой складки, словно её сшили прямо на нём, — и Тимоти понял, что у него проблема. Большая проблема. Потому что он не знал, как зовут этого человека, не знал, откуда он взялся, не знал ничего — только что его голос заставил всё внутри перевернуться, а взгляд прожёг насквозь, и от этого хотелось одновременно провалиться сквозь землю и сидеть здесь до конца службы, до конца дня, до конца жизни — лишь бы слышать этот голос, лишь бы краем глаза видеть этот силуэт у аналоя. Служба тянулась бесконечно, и Тимоти просидел её как на иголках, не слыша ни слова из того, что говорилось, только иногда ловя обрывки голоса — низкого, глубокого — и каждый раз вздрагивая, словно от удара, снова чувствуя, как щёки заливает жаром, и снова поспешно утыкаясь в пол. Когда наконец начали расходиться, Тимоти вскочил первым. — Ты чего? — удивилась мать. — Подожди, мы хотели к батюшке подойти, познакомиться... — Я на улице подожду, — буркнул он и почти побежал к выходу, выскочив на паперть, вдохнув холодный воздух и прислонившись спиной к стене. Сердце колотилось как бешеное, и он прижал ладонь к груди, будто пытаясь его унять. Из дверей выходили люди; мать с отцом задержались внутри — наверное, знакомились с новым священником. Тимоти представил, как они сейчас стоят перед ним, улыбаются, что-то говорят, а он слушает и кивает — вежливый, спокойный, правильный, — и внутри всё переворачивалось от мысли, что Тимоти мог бы быть там: стоять рядом, смотреть, слышать этот голос вблизи. Он зажмурился и помотал головой, отгоняя наваждение, но в груди всё равно ныло, а щёки всё ещё горели, и он знал, что это надолго. Домой ехали молча: Тимоти смотрел в окно и видел только одно — широкие плечи в свете высоких окон, то, как тот стоял у аналоя, как звучал его голос, как на секунду их взгляды встретились, и мир перестал существовать. Дома пахло жареной картошкой и котлетами; Тимоти сидел за столом, уставившись в тарелку, методично размазывая пюре вилкой — есть совсем не хотелось, в животе всё ещё порхало что-то странное, тревожное и сладкое одновременно. — Ты сегодня сам не свой, — заметил отец, отрезая кусок котлеты. — Опять заболел? — Нормально всё, — буркнул Тимоти, не поднимая глаз. — Ой, да оставь ты его, — мать светилась так, будто выиграла в лотерею; она подпёрла щеку рукой и мечтательно посмотрела куда-то в угол кухни. — Вы представляете, какой у нас теперь батюшка? Я сегодня с женщинами разговаривала после службы — все в восторге! Отец хмыкнул, жуя. — Молодой, — продолжала мать. — А какой статный! И лицо такое... интеллигентное. Не то что отец Николай — царствие ему небесное, — вечно невыспавшийся, в рясе вечно мятый. А этот — прямо картинка. И голос! Ты слышал, Тимоти, какой у него голос? Тимоти дёрнул плечом: слышал ли он? Да он до сих пор слышит его. — Слышал, — буркнул он в тарелку. — И представляете, — мать понизила голос, будто выдавала великую тайну, — ему всего тридцать один год! В таком возрасте — и уже настоятель. Говорят, он из семинарии с отличием выпустился, потом в другом городе служил, а теперь к нам направили. Талантливый, видно. Учился хорошо, старался. Не то что некоторые... Она многозначительно посмотрела на Тимоти, и тот стиснул вилку. — Я учусь нормально, — буркнул он. — Нормально, нормально... — вздохнула мать. — А куда поступать будешь — не знаешь. А профессию выбирать — не хочешь. А этот человек вон в твоём возрасте уже точно знал, чему хочет жизнь посвятить. И добился! — Мам, — предупреждающе начал Тимоти, но она только отхлебнула чай: — Ладно, ладно, молчу. Просто к слову пришлось. Тимоти уткнулся в тарелку: внутри всё кипело, сравнение было несправедливым — ну как он мог сравниться с этим человеком? Тот стоял у алтаря, говорил так, что старухи плакали, смотрел на людей так, будто видел их насквозь, а он, Тимоти, просто сидел в школе, рисовал на полях и не знал, куда поступать. Рядом не стоял. Даже близко. — А имя то какое красивое! — продолжала мать. — Арманд. Арманд Хаммер. Благородное имя. Тимоти замер: имя прозвучало в тишине кухни как удар колокола, и он перекатывал его в голове, пробовал на вкус — оно подходило тому человеку у алтаря, высокому, спокойному, с красивыми руками и тихим голосом. Подходило идеально. Мысли потекли сами собой: тридцать один год, успешный, красивый, умный. Наверняка у такого уже есть семья, конечно есть — такие долго не задерживаются в одиночестве. Наверняка жена где-то ждёт дома, дети... — А не женат ли он? — спросил Тимоти вслух и сам не заметил, как; голос прозвучал глухо, рассеянно — так говорят, когда думают о чем-то своём и случайно озвучивают мысль. — Тебе то что? — Отец посмотрел с неким удивлением. Тимоти дёрнулся, поняв, что сказал это вслух; кровь бросилась к лицу. — Да просто... — пробормотал он, глядя в тарелку. — Интересно просто. Мать, кажется, ничего странного не заметила: — А вот представь себе, — оживилась она. — Не женат! И даже не помолвлен, говорят. Странно, да? Такой видный мужчина, а до сих пор холостой. Наверное, службе себя посвящает полностью. Или просто время не пришло. — Или пришло, да не с той, — хмыкнул отец. — Ну, это уже его дело, — мать пожала плечами. — Может, ещё встретит свою судьбу. А может, и не встретит — монашество примет. Всяко бывает. Тимоти молчал, уставившись в тарелку: не женат, даже не помолвлен — внутри что-то дрогнуло, глупое, иррациональное, детское облегчение. Он мысленно дал себе пощёчину: о чем он вообще думает? Какое ему дело, женат священник или нет? Какое ему дело до этого человека вообще? Но сердце всё равно колотилось быстрее. — Хватит про батюшку, — прервал его мысли отец. — Ешь давай, остыло всё. Тимоти послушно запихнул в рот ложку пюре, жевал и не чувствовал вкуса. — А ты чего такой задумчивый? — спросила мать, подозрительно глядя на сына. — Устал, — буркнул Тимоти. — Служба долгая. — Ну да, ну да, — мать, кажется, поверила. Остаток ужина прошёл в молчании; Тимоти доел, помог убрать посуду — механически, думая о своём — и ушёл в комнату, сославшись на уроки. За закрытой дверью он рухнул на кровать и уставился в потолок. Арманд. Тридцать один. Не женат. Голос, от которого мурашки по коже. Тимоти закрыл глаза и снова увидел это — свет из высоких окон, падающий на широкие плечи; снова услышал голос, произносящий слова, которые вдруг стали важными: «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». Где теперь его сокровище? И где теперь его сердце? Он перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку. — Дурак, — прошептал он в темноту. — Ты просто дурак. Но в груди всё равно ныло. Ночью Тимоти лежал на кровати, глядя в потолок, и не мог уснуть. В комнате было темно, но перед глазами всё стояло одно и то же — Арманд. Он шевелил губами в темноте, пробуя имя на вкус: официальное, полное, взрослое, таким именем подписывают документы, таким именем представляются на важных встречах. Арманд. Слишком длинное. Слишком правильное. А где-то глубоко внутри, в самой темноте, куда никто не заглядывает, родилось другое — короткое, тёплое, вое. Арми. Он попробовал прошептать это имя — и улыбнулся в темноте. Да, так лучше. «Следующее воскресенье, — думал Тимоти, засыпая. — Осталось всего шесть дней». И улыбался в темноте.