Во имя тебя

Два дня пролетели быстрее, чем Тимоти ожидал, — он проснулся в семь утра от того, что мать гремела на кухне посудой. За окном было серо, но дождь наконец прекратился, и в комнату просачивался запах блинов: мать всегда пекла их по воскресеньям, это был ритуал. Тимоти перевернулся на другой бок и натянул одеяло на голову. Он не пойдёт. Нет, он не сможет смотреть ему в глаза после всего — после той идиотской исповеди, после того как сбежал, после того как Арманд приходил к ним домой, а он так и не вышел, после того как месяц прятался в своей комнате, как нашкодивший щенок. Мысль о том, чтобы снова оказаться в церкви, снова сидеть на своём месте, снова ловить этот взгляд, вызывала физическую тошноту — и одновременно с этим что-то тянуло, тянуло невыносимо, заставляло сердце сжиматься. «Буду рад видеть его на исповеди». Слова Арманда въелись в память, звучали в голове днём и ночью, мешали спать, есть, дышать. Он приходил к ним. Специально. Под дождём. Чтобы сказать это. Но что, если это просто жалость? Что, если он чувствует себя обязанным как священник? Что, если завтра Арманд посмотрит на него и увидит не того мальчика, с которым пил чай и смеялся над дурацкими историями, а извращенца, который признался ему в любви в исповедальне? — Тимоти! — голос матери ворвался в комнату вместе со стуком в дверь. — Вставай, через час выходим! Он промычал что-то невнятное в подушку. — Я сказала — вставай! — мать не собиралась отступать. — Хватит уже валяться! Отец, скажи ему! Из коридора донеслось недовольное бурчание отца, но Тимоти не разобрал слов. Он лежал и смотрел в стену, а в голове крутилось одно: «Буду рад видеть его на исповеди». Арманд сказал это. Специально. Для него. А если он придёт, а Арманд посмотрит на него с отвращением? А если при всех скажет что-то? А если сделает вид, что не замечает? — Тимоти, твою мать! — отец уже не бурчал, а рявкал из коридора. — Подъём! Я кому сказал? Тимоти вздохнул, откинул одеяло и сел. Ладно. Будь что будет. Он одевался медленно, специально тянул время. Надел ту самую голубую рубашку — чистую, отглаженную, которая висела в шкафу все эти недели, будто ждала. Посмотрел на себя в зеркало: оттуда смотрел бледный парень с тёмными кругами под глазами, волосы торчали в разные стороны, губы обветренные, взгляд затравленный. — Красавец, — буркнул он своему отражению. — Прямо писаный. Явно такой должен понравиться. Он попытался пригладить волосы — бесполезно. Плюнул и вышел. Мать на кухне суетилась вокруг отца, поправляла ему галстук, хотя отец терпеть не мог галстуки и надевал их только по великим праздникам. Сегодня был просто воскресный день, но мать, видимо, решила, что раз они идут в церковь после долгого перерыва, надо выглядеть прилично. — Сынок, поешь хоть! — запричитала она, увидев Тимоти. — Блинчики свежие, с творогом, как ты любишь! — Не хочу, — буркнул Тимоти, хотя живот предательски заурчал. — Насильно есть не заставишь, — вздохнула мать. — Ну тогда в машине перекусишь. Бери с собой. Он взял блинчик, завёрнутый в салфетку, и сунул в карман куртки — есть все равно не хотелось, кусок в горло не полезет. В машине ехали молча: отец крутил баранку и смотрел на дорогу, мать сидела рядом и улыбалась своим мыслям, а Тимоти смотрел в окно на серые улицы, на мокрые деревья, на людей, которые спешили по своим делам. Сердце колотилось где-то в горле. Что он скажет, когда увидит его? А если не увидит? А если увидит, но Арманд сделает вид, что не замечает? Машина остановилась. — Приехали, — сказал отец. — Выходим. Тимоти глубоко вздохнул и открыл дверцу. Церковь возвышалась перед ним — серая, старая, с золотыми куполами, которые тускло поблескивали в пасмурном свете. Обычно Тимоти ненавидел это здание: оно было символом скуки, принуждения, лицемерной набожности родителей. А сейчас смотрел на него и чувствовал, как внутри все переворачивается. Там он. Внутри. — Идём, идём! — мать подхватила его под руку и потащила ко входу. — А то опоздаем. Они вошли — и сразу этот запах: ладан, старые книги, воск. Тимоти вдохнул его полной грудью и понял: он скучал. По этому запаху. По этому полумраку. По этому чувству, когда стоишь на пороге и знаешь, что сейчас увидишь... Он увидел. Арманд стоял у алтаря, спиной к прихожанам, что-то читал. Даже со спины Тимоти узнал бы его из тысячи — широкие плечи, прямая осанка, спокойная уверенность в каждом движении. На плечи падал свет из высоких окон — точно так же, как в тот первый раз, когда Тимоти впервые его увидел. Тогда он не знал, кто это. Теперь знал. Знал слишком хорошо. Мать чуть не расплакалась от счастья: она прижимала руки к груди и шептала: — Сынок, ты такой молодец! Смотри, как тут хорошо, как благодатно... Тимоти молчал. Он смотрел на алтарь, не в силах отвести взгляд. Арманд обернулся. Их взгляды встретились. Это была секунда — одна короткая секунда, взгляд скользнул по лицу Тимоти, задержался на мгновение и снова ушёл к прихожанам, к иконам, к книге. Но Тимоти успел заметить. — Идём, идём, — мать потянула его к скамьям. — Вон наши места, я заняла. Тимоти сел, сложил руки на коленях — и смотрел. Всю службу он смотрел только на него. Арманд двигался по храму спокойно, величаво: читал молитвы, кадил, поворачивался к прихожанам. Его голос заполнял пространство — низкий, глубокий, проникающий под кожу. Тимоти ловил каждое слово, каждую интонацию. Он заметил, что Арманд сегодня чуть иначе поправляет крест, чуть дольше задерживается взглядом на иконах, чуть тише читает некоторые молитвы. Или это только кажется? Или он просто ищет знаки там, где их нет? Несколько раз за службу их взгляды встречались — совсем коротко, секунда, две. Арманд никогда не задерживался, всегда отводил глаза первым. Но каждый раз Тимоти чувствовал удар током. И он не отвернулся с отвращением, не сделал вид, что Тимоти — пустое место. Он смотрел — так же, как смотрел всегда. Когда настало время проповеди, Арманд вышел вперед. Тимоти замер, вцепившись пальцами в скамью. — Сегодняшнее чтение из Евангелия от Иоанна, — начал Арманд, и его голос заполнил притихший храм. — Глава пятнадцатая, стих девятый: *«Как возлюбил Меня Отец, и Я возлюбил вас; пребудьте в любви Моей».* Тимоти вздрогнул. Пребудьте в любви Моей. Эти слова прозвучали так, будто были адресованы лично ему, будто Арманд смотрел сейчас только на него и говорил только для него. — Мы часто думаем, что любовь — это что-то, что нужно заслужить, — продолжал Арманд. — Что мы должны быть достаточно хорошими, достаточно правильными, достаточно чистыми. Но Христос говорит иначе. Он говорит: пребудьте в любви Моей. Не заслужите, не добейтесь, не заработайте. Просто будьте. Будьте в любви. Позвольте себе быть любимыми. Тимоти смотрел на него во все глаза. В груди разрасталось что-то огромное, горячее, почти болезненное. Арманд сделал паузу, обвёл взглядом прихожан — и на секунду, всего на секунду, его взгляд задержался на Тимоти. Чуть дольше, чем на других. Сердце пропустило удар. — Иногда мы боимся признаться себе в том, что действительно важно для нас, — голос Арманда стал тише, но от этого только проникновеннее. — Боимся, что осудят. Боимся, что не поймут. Но правда в том, что Господь видит наши сердца. И Он не отвергает нас за то, что мы любим. Он отвергает только ложь. Ложь перед собой, ложь перед Ним. *«И познаете истину, и истина сделает вас свободными»* — эти слова тоже из Писания. Не страх делает нас свободными. Не отрицание. Только правда. Тимоти перестал дышать. Это он ему говорит. Точно он. Про правду. Про то, что не надо бояться. Про то, что Господь не отвергает за любовь. — *«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»*, — Арманд сделал ударение на последних словах. — За друзей, заметьте. Не только за праведников. Не только за достойных. За тех, кого мы любим. Любовь не спрашивает, достоин ли человек. Она просто есть. Дар, который мы получаем не за заслуги. Он замолчал. В храме стало тихо — только свечи потрескивали да где-то на улице шумели машины. — Аминь. Тимоти выдохнул. Он даже не заметил, что не дышал все это время. Пребудьте в любви Моей. Истина сделает вас свободными. Нет больше той любви. В голове пульсировало одно: ты издеваешься? Ты точно надо мной издеваешься? Но где-то глубоко внутри, в самом уголке сердца, зарождалось другое чувство — робкое, неуверенное, но такое тёплое. А вдруг это не издёвка? А вдруг это правда? А вдруг он правда... понимает? Принимает? Не отвергает? Тимоти смотрел на Арманда, который уже отошёл от аналоя и снова погрузился в службу, и чувствовал, как глаза начинают жечь. Он простоял всю службу до конца. Смотрел, слушал голос, ловил каждое движение Арманда. И когда служба закончилась, когда прихожане зашевелились, зашумели, засобирались к выходу, он остался сидеть на месте. Ноги не слушались, сердце колотилось, мысли путались. Мать тронула его за плечо: — Сынок, пойдём. Батюшка сейчас выйдет, можно подойти благословиться. Тимоти дёрнулся, как от удара током. — Я... я потом. Он вскочил и почти побежал к выходу, лавируя между прихожанами. Только не сейчас. Не при всех. Не с матерью. Не тогда, когда он ещё не придумал, что сказать, как смотреть, как дышать рядом с ним. Он выскочил на улицу, вдохнул холодный воздух и прислонился спиной к стене. Сердце колотилось где-то в висках, лёгкие горели, руки дрожали. Что теперь? Что дальше? Он пришел. Он услышал. А что делать — непонятно. Из дверей потянулись люди. Мать с отцом вышли, огляделись, увидели его. — Ты чего убежал? — удивилась мать. — Мы хотели к батюшке подойти, поблагодарить за визит. — Я... мне плохо стало, — соврал Тимоти, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Душно. Воздуха захотелось. Мать всплеснула руками: — Ой, бедненький! Пойдём в машину скорее, поедем домой, чаю горячего выпьешь. Отец хмыкнул, но ничего не сказал — только посмотрел на сына долгим, внимательным взглядом. Они пошли к машине. Тимоти обернулся на секунду: в дверях церкви стоял Арманд. Смотрел вслед. Тимоти отвернулся и быстро зашагал к машине, чувствуя спиной этот взгляд — он жег, проникал под кожу, заставлял сердце биться быстрее. В машине он сел на заднее сиденье и закрыл глаза. — Ну что, домой? — спросил отец. — Домой, — ответила мать. Машина тронулась. Тимоти не оборачивался — боялся, что если обернётся, увидит, как Арманд все ещё стоит там, смотрит вслед, и тогда он не выдержит, попросит остановить машину, выскочит, побежит обратно... А что скажет? Что сделает? Он не знал. Знал только одно: сегодняшний день что-то изменил. Что-то важное. Что-то, чему он пока не мог найти названия. А в голове звучали слова: «Пребудьте в любви Моей». Арманд стоял в дверях церкви и смотрел вслед удаляющейся машине. Он не должен был этого делать. Не должен был провожать взглядом каждого прихожанина, тем более — вот так, застыв на пороге, словно ждал чего-то. Но сегодня он позволил себе эту слабость. Всего одну. Маленькую. Никто не заметит. Машина свернула за угол и исчезла из виду. Арманд глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный воздух заполняет лёгкие, и медленно выдохнул. Надо возвращаться. В храме ещё есть дела, нужно прибрать, проверить свечи, закрыть. Обычная рутина, которая всегда помогала привести мысли в порядок. Он развернулся и шагнул внутрь. Тишина встретила его привычным гулом пустоты. После службы церковь всегда казалась особенно большой и особенно пустой — будто эхо только что звучавших здесь молитв все еще витало под сводами, но люди уже ушли, и осталось только это эхо. И запах ладана. И мерцание лампад. Арманд прошел к алтарю, машинально поправляя подсвечники, собирая огарки свечей. Руки делали привычную работу, а мысли... мысли были совсем не о том. Он видел его сегодня. Видел, как Тимоти вошёл — бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, но в той самой голубой рубашке, которую Арманд уже замечал на нем раньше. Видел, как тот сел на своё место — оказывается, Арманд знал, где его место, хотя никогда себе в этом не признавался. Видел, как Тимоти смотрел на него всю службу — не отрываясь, жадно, словно пытался запомнить каждое движение. Арманд остановился, зажав в руке огарок свечи, и закрыл глаза. Он тоже смотрел. Слишком часто. Слишком долго. Слишком... по-особенному. Прихожане могли не замечать, но он-то знал. Знал, что его взгляд задерживается на мальчике дольше, чем на других. Знал, что голос становится чуть мягче, когда он произносит слова, обращённые — он надеялся, что хотя бы отчасти обращённые — к нему. Знал, что сегодняшнюю проповедь он готовил специально. Думал о нем, когда подбирал слова. Думал о нем, когда читал Евангелие. Думал о нем, когда произносил «аминь». Это неправильно. Он знал, что это неправильно. Священник не должен выделять кого-то из паствы. Священник должен любить всех одинаково — ровной, спокойной, братской любовью. А эта любовь... она не была ровной. Не была спокойной. И уж точно не была только братской. Арманд открыл глаза и продолжил убирать подсвечники. Он пришёл к ним домой. Зачем? Официальная версия — познакомиться с прихожанами поближе, проявить пастырскую заботу. Звучало правдоподобно. Звучало правильно. Но внутри себя он знал правду: он хотел увидеть, где живёт Тимоти. Хотел увидеть его родителей. Хотел... хотел просто быть рядом. Хоть как-то. Хоть где-то. Даже если Тимоти так и не вышел из своей комнаты. Он ведь слышал, что Тимоти там. Слышал, как замерло дыхание за дверью, как скрипнула половица. Знал, что мальчик слушает каждое его слово. И говорил — для него. Специально для него. «Передайте Тимоти мои слова. Я буду ждать». Арманд вздохнул и провёл рукой по лицу. Глупо. Как же это глупо. Ему сорок лет, он священник, он должен быть примером для паствы, а не стоять посреди пустой церкви и думать о мальчишке, который... Который признался ему в любви на исповеди. От этой мысли внутри все переворачивалось до сих пор. Тот вечер в исповедальне он помнил до мельчайших подробностей — каждое слово Тимоти, каждый его вздох, то, как дрожал его голос, когда он говорил: «Я прихожу сюда ради него». Арманд тогда едва удержался, чтобы не сорваться с места, не отодвинуть решётку, не сказать... что? Что он тоже? Что он уже давно заметил? Что он тоже считает дни до воскресенья? Он не сказал. Не мог. Не имел права. «Это тяжёлый грех, — сказал он тогда. — Ты должен бороться с ним». Слова, которые должен был сказать священник. Правильные слова. Безопасные слова. А потом Тимоти убежал. И Арманд остался сидеть в исповедальне и думал: «Что я наделал? Почему я не остановил его?» Три недели он ждал. Три воскресенья смотрел на пустое место и чувствовал, как внутри что-то сжимается — сначала от надежды, потом от беспокойства, потом от страха. А вдруг с ним что-то случилось? Вдруг он заболел? Вдруг он наделал глупостей? Вдруг он... Арманд не выдержал. Нашёл адрес в церковных записях — отец Тимоти иногда жертвовал на храм, и данные сохранились. Сказал себе, что это пастырский визит. Что он просто проверяет прихожан. Что ничего личного. Кого он обманывал? Он пришёл под дождь, без машины — автобусы туда действительно не ходили, пришлось идти пешком почти сорок минут. Промок, замёрз, но когда открылась дверь и он увидел мать Тимоти — обычную женщину с усталыми глазами, — понял, что не зря. Потому что за одной из дверей, в темноте, был ОН. Слушал. Дышал. Был рядом. И Арманд снова говорил — для него. «Я буду ждать». Теперь Тимоти пришел. Смотрел на него всю службу. Слушал проповедь — ту самую, которую Арманд писал ночью, перечёркивая листы за листами, пытаясь найти слова, которые тот поймёт. Слова о любви, которую не нужно заслуживать. О правде, которая делает свободным. О том, что Господь не отвергает за любовь. Арманд надеялся, что Тимоти поймёт. И, кажется, понял. По глазам было видно — по этим огромным, блестящим глазам, в которых стояли слезы, но он крепился, не позволял себе расплакаться. А потом Тимоти убежал. Снова. Арманд закончил уборку и вышел на паперть. Машины уже давно не было видно, улица опустела, только редкие прохожие спешили по своим делам. Он смотрел на поворот, за которым скрылся Тимоти, и думал. Что теперь? Он сделал все, что мог. Пришёл к ним домой. Сказал, что будет ждать. Прочитал проповедь, которая — он надеялся — донесёт то, что нельзя сказать прямо. А дальше... дальше выбор за Тимоти. Арманд не мог сделать большего. Не мог переступить черту. Не мог сказать открыто то, что рвалось наружу. Потому что если он скажет — рухнет все. Его сан, его положение, его вера в себя как в священника. Он имеет право на чувства? Имеет право любить? Право хотеть быть с тем, кто делает его сердце живым? Вопросы, на которые не было ответов. Он постоял ещё минуту, глядя на серое небо, потом развернулся и вошёл в церковь. Закрыл за собой дверь. В темноте и тишине, среди мерцающих лампад, он опустился на колени перед алтарём и закрыл глаза. — Господи, — прошептал он. — Дай мне сил. Дай мне мудрости. Дай мне... не знаю, чего просить. Знаешь Ты. Ты все знаешь. Ответа не было. Только тишина и ровный свет лампад. Арманд поднялся, перекрестился и пошёл домой, в свою маленькую комнату при церкви. Там его ждала койка, стол, стул и икона в углу. И мысли о мальчике с огромными глазами, которые не давали уснуть. Завтра будет новый день. А что в нем будет — одному Богу известно.