Во имя тебя

Вечером в субботу он не позвонил — ни родителям, ни Арманду. Сначала просто забыл: залип в телефоне, потом подумал «позже», а к ночи голова стала тяжёлой, тело начало ломить, и стало совсем не до звонков. Он залез под одеяло и провалился в тяжёлый, душный сон. Телефон разрядился и лежал мёртвым грузом на столе. Утром воскресенья  после службы Арманд пошёл к себе,он уже собирался закрыть дверь, когда в коридоре послышался голос отца диакона, разговаривающего по телефону: — ...нет, вы не волнуйтесь так. Я понимаю. Сейчас посмотрю, был ли он сегодня. Пауза. — Нет, Тимоти сегодня не было. Извините. Может, проспал? Подростки же... Всего доброго. — Отец Дмитрий, простите, — окликнул он. — Это звонили родители Тимоти? — Да, — кивнул диакон. — Уехали куда-то, а сын на связь не выходит. Волнуются. Я сказал, что его сегодня не было. — Дайте мне трубку, — попросил Арми. — Я сам поговорю. Диакон удивлённо поднял брови, но трубку протянул. — Алло? — раздался в трубке встревоженный женский голос. — Здравствуйте, это отец Арманд, — сказал Арми спокойно. — Я слышал, вы волнуетесь за сына. — Батюшка! — мать Тимоти выдохнула с облегчением, будто сам факт того, что говорит священник, уже решал проблему. — Да, мы уехали, а он не отвечает, со вчерашнего вечера молчит. Я уже места себе не нахожу! — Я сейчас съезжу к вам домой и проверю, — сказал Арми. — Не волнуйтесь. Скорее всего, он просто проспал или телефон сел. Я вам сразу перезвоню. — Спасибо вам огромное, батюшка! — в голосе женщины слышались слезы. — Вы даже не представляете, как я вам благодарна... — Это моя обязанность — заботиться о пастве, — мягко ответил Арми. — Ждите звонка. Он повесил трубку, на ходу снимая рясу. --- Дверь никто не открыл. Арманд звонил, стучал — тишина. В доме темно, шторы задёрнуты, и что-то внутри сжалось нехорошим предчувствием. Он обошёл дом и заметил приоткрытое окно со стороны кухни — щель сантиметров двадцать. Не думая ни секунды, подтянулся, пролез внутрь, едва не застряв плечами, и спрыгнул на пол. — Тимоти? Тишина. Он прошёл в комнату, толкнул дверь — и замер. Тимоти лежал на кровати, скрючившись в странной, неудобной позе. Лицо было неестественно красным, дыхание — поверхностным и частым. — Господи, — выдохнул Арманд, бросаясь к нему. Лоб горел так, что руку обожгло. Сорок, наверное, а то и выше. — Тимоти! — он похлопал по щеке. — Очнись! Никакой реакции — только бессвязный бред и мотание головой. Арманд действовал быстро, как учили когда-то на курсах первой помощи: подхватил мальчишку на руки — пугающе лёгкого, слишком лёгкого — и понёс в ванную.  Он опустил Тимоти прямо в ванну, не раздевая, включил душ, направил холодную струю на голову, на грудь. Тимоти дёрнулся, застонал, но глаз не открыл. — Тихо, тихо, — бормотал Арманд, придерживая за плечи. — Надо сбить температуру. Потерпи. Он лил воду, пока кожа не перестала быть обжигающе горячей. Тимоти мелко дрожал, стучал зубами, но это было лучше, чем тот жар, который мог его убить. — Ар...ми... — вдруг отчётливо произнёс Тимоти. Арманд замер. — Арми, — повторил Тимоти невнятно, не открывая глаз. — Не уходи... Арми... Сердце пропустило удар. Это имя. Уменьшительное. Домашнее. То, которым его никто не называл. — Я здесь, — тихо ответил Арманд. — Я никуда не уйду. Он выключил воду, завернул Тимоти в полотенце и отнёс обратно в комнату. Мокрую одежду пришлось снять — пальцы не слушались, да и Тимоти был без сознания. Арманд взял себя в руки, заставляя не думать ни о чем, кроме одного: этот мальчик сейчас в его руках, и от него зависит его жизнь. Он нашёл в шкафу чистое белье, кое-как натянул, укрыл одеялом. Потом принёс аптечку, растолок таблетку жаропонижающего в ложке с водой и влил в приоткрытый рот. Тимоти давился, кашлял, но проглотил. — Умница, — выдохнул Арманд. — Сейчас будет легче. Он сел рядом на пол, прислонившись спиной к кровати. Тимоти дышал ровнее, краснота спадала. В комнате тихо, только капает вода где-то в ванной. Арманд закрыл глаза на секунду. Потом вспомнил про родителей. — Батюшка?! Ну что?! — мать ответила после первого же гудка. — Все хорошо, — сказал Арманд максимально спокойным голосом. — Я нашёл его. У него была сильная температура, и.... он просто крепко спал. Но я уже дал лекарство, сказал что сообщу вам и он снова уснул. Все под контролем. — нельзя было выдавать всех подробностей, лишняя тревога ни к чему. — Господи! — в голосе женщины смешались облегчение и новый страх. — Скорая?! Врачи?! — Не нужно, — твердо сказал Арманд. — Температура спадает. Я останусь с ним до вашего приезда, если вы не против. со мной он в безопасности. Вы когда будете? — Мы... мы в среду только... — голос дрожал. — Может, нам раньше? — Не нужно срываться, — мягко сказал Арми. — Я рядом. Как проснётся — он вам сам перезвонит. А я буду здесь, пока он не поправится. Обещаю. — Спасибо вам, батюшка... Господь услышал наши молитвы и послал нам ангела — мать всхлипнула. — Вы даже не представляете... мы век будем благодарны... — Это моя работа, — ответил Арманд и повесил трубку. Он посмотрел на спящего Тимоти. Тот успокоился, дышал ровно, даже во сне прижимаясь щекой к подушке. Арманд поправил одеяло, убрал мокрую прядь волос со лба  и уже собрался отстраниться, когда тонкие пальцы вдруг вцепились в его руку с неожиданной силой. Он замер. Тимоти открыл глаза. Мутные, невидящие, но смотрели прямо на него. В них плескался такой отчаянный страх, что у Арми перехватило дыхание. — Арми, — выдохнул Тимоти одними губами. Голос сел, превратился в хриплый шёпот. — Я боюсь потерять тебя. И тут же веки опустились, пальцы разжались, и он снова провалился в сон, даже не услышав своего последнего слова. Арми сидел не двигаясь. Рука Тимоти всё ещё лежала в его ладони — тонкая, горячая, беззащитная. Арми медленно, осторожно провёл большим пальцем по костяшкам, чувствуя, как под кожей бьётся пульс. Частый. Неровный. Живой. — Арми? — повторил он тихо, пробуя имя на вкус. — Откуда ты это вообще придумал? Он чуть заметно улыбнулся. Уголками губ. Одними глазами. А что. Звучало неплохо. Никто никогда не называл его так. Для всех он был «батюшка», «отец Арманд», реже — просто по имени, полному, официальному. А этот мальчишка, лежащий сейчас в жару, придумал для него что-то своё. Тёплое. Домашнее. Арми. Он ещё раз провёл пальцем по руке Тимоти, чувствуя, как та расслабляется во сне. И вдруг, сам не ожидая от себя, наклонился и осторожно, едва касаясь, поцеловал его в лоб. Губы задержались на горячей коже всего на секунду. Дольше нельзя. Слишком много всего стоит за этим простым жестом. Арми выпрямился, посмотрел на спящего Тимоти долгим взглядом и тихо сказал в тишину комнаты: — Спи. Ты меня не потеряешь. Я никуда не уйду. И сам не заметил, как прозвучало это — совсем не по-священнически. Слишком лично. Слишком... по-настоящему. Но в комнате не было никого, кто мог бы это услышать. Только спящий Тимоти. И наступающий вечер за окном. И где-то глубоко внутри Арми понимал: этот поцелуй — его маленькая слабость. Та, которую он никогда не сможет объяснить ни родителям Тимоти, ни себе самому. Но сейчас, в этой тишине, он позволил себе её. Потому что даже священники иногда бывают просто людьми. Арманд вздохнул, откинулся на спинку стула. Теперь опасность была позади. Впереди — долгие часы тишины, в которых он останется с ним наедине. И с самим собой. Спустя несколько часов Тимоти проснулся от запаха. Запах плыл откуда-то извне — тёплый, наваристый, от которого желудок скрутило в тугой узел, а во рту мгновенно собралась слюна. Куриный бульон. Мамин. Точно мамин. Он попытался сесть и едва не задохнулся от боли, прострелившей голову, — казалось, на неё только что упал метеорит и продолжает давить, раскалывая черепную коробку на миллион осколков. Тимоти зажмурился, переждал волну тошноты и только тогда открыл глаза снова. Комната была его. Шторы задёрнуты, но сквозь щель пробивался свет уличных фонарей. Сколько времени? Который час? Уже ночь? Воспоминания возвращались обрывками: родители уехали, телефон он не зарядил, кажется, лёг отдохнуть — и всё. Дальше провал. С кухни доносились звуки: звякнула ложка, зашумела вода. Мама вернулась? Но они же должны были только в среду... Тимоти попытался встать, но тело было ватным, чужим, непослушным. Во рту стояла отвратительная горечь — лекарства, определённо лекарства, он узнал этот привкус, который всегда оставался после таблеток, что мать пихала в него в детстве. Дверь скрипнула. — Очнулся? — раздался голос. Низкий. Спокойный. Тимоти замер. В комнату вошёл Арми. С тарелкой в руках. В тарелке дымился бульон — золотистый, с зеленью, именно такой, какой варила мать. Арми был в своей обычной одежде: тёмный свитер, простые брюки, рукава закатаны до локтей. Он выглядел так, будто находиться в чужом доме и варить бульон для больного подростка было для него самым обычным делом. Тимоти смотрел на него и не мог пошевелиться. В голове пульсировало: ты что, умер? Это бред? Сон? Встреча с вором, забравшимся в дом, была бы более объяснимой — грабитель, маньяк, инопланетянин, кто угодно, только не священник из церкви, стоящий в его комнате с чашкой бульона. — Как ты себя чувствуешь? — Арми поставил тарелку на тумбочку и присел на край кровати. Его ладонь легла Тимоти на лоб — прохладная, сухая. — Температура спала, почти нормальная. Голова болит? Тимоти открыл рот, закрыл, снова открыл. — Вы... — голос прозвучал хрипло, чужим. — Вы здесь? — Здесь, — кивнул Арми и чуть заметно улыбнулся. — Твои родители не могли до тебя дозвониться, позвонили в церковь. Я пришёл проверить. — Но как... дверь... — Окно было приоткрыто, — спокойно ответил Арми, будто лазать по чужим окнам было для него привычным делом. — Ты лежал с температурой под сорок, без сознания. Пришлось срочно охлаждать. Тимоти попытался вспомнить. Обрывки: вода, холод, чьи-то руки. И голос, повторяющий его имя снова и снова. — Я... что-то бормотал? — спросил он, холодея. — Бормотал, — подтвердил Арми. — Но ничего не разобрал, так что не допрашивай. — Он усмехнулся. Тимоти выдохнул. Неужели пронесло? — Ешь, — Арми кивнул на тарелку. — Тебе нужно восстановить силы. Я родителям уже позвонил, сказал, что ты в порядке. Они вернутся в среду, как и планировали. — А вы... — Тимоти сглотнул. — Вы всё это время были здесь? — С утра, как узнал что ты пропал со связи. — спокойно ответил Арми. — И рад что успел вовремя. Он говорил это так просто, будто ничего особенного не случилось. Будто сидеть у постели больного мальчишки, варить бульон, поить лекарствами — обычная часть его пастырской работы. Тимоти смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное, горячее, невозможное. — Спасибо, — прошептал он. — Ешь, — повторил Арми. — Поправишься — тогда и спасибо скажешь. Он поднялся и направился к двери. — Я на кухне. Если что — зови. Дверь закрылась. Тимоти остался один. В своей комнате. С тарелкой горячего бульона, которую ему сварил священник, в которого он влюблён. Он взял ложку, зачерпнул, подул. Бульон был идеальным — в меру солёным, тёплым, успокаивающим. Есть хотелось невероятно. Он пил и чувствовал, как по щекам текут слёзы. От слабости. От благодарности. От того, что всё это происходило на самом деле. Тимоти спустился на кухню, держась за стену — бульон придал ему чуть сил, но ноги всё ещё были ватными, голова кружилась. Спать больше не хотелось: хотелось понять, что происходит, и заодно убедиться, что ему не приснилось. Арми сидел за кухонным столом. Всё в той же одежде: тёмный свитер, рукава закатаны, на столе перед ним дымилась кружка. Кофе был чёрным, без сахара, судя по виду — таким же крепким, как и он сам. Арми не сразу поднял глаза — читал что-то в телефоне, но когда Тимоти вошёл, отложил его в сторону. — Как себя чувствуешь? — голос спокойный, ровный. Тимоти не ответил. Просто дошёл до стола и сел напротив, опустив взгляд и вцепившись пальцами в край столешницы. В груди всё дрожало. Он помнил каждое слово, сказанное на исповеди, помнил, как смотрел на Арми сквозь решётку, как выталкивал из себя признание, как потом вылетел из церкви, сгорая от стыда. А теперь Арми сидит на его кухне, варит ему бульон, поит лекарствами — и делает вид, что ничего не случилось. — Тимоти. — Голос Арми выдернул его из мыслей. — Ты меня слышишь? Тимоти кивнул, не поднимая глаз. — Голова болит? Кивок. — Понятно. — Арми поднялся, налил из чайника горячую воду в кружку, поставил перед ним. — Пей. Маленькими глотками. Я сейчас принесу лекарство. Тимоти взял кружку, обжёг пальцы, но не заметил. Он смотрел, как Арми двигается по кухне — спокойно, уверенно, будто всю жизнь здесь жил. Достал из аптечки таблетку, положил на стол, присел напротив. — Выпьешь после еды, — сказал он. — Я сварю тебе кашу. Организму нужно восстановиться. — Зачем? — вырвалось у Тимоти. Арми замер. — Что — зачем? — Зачем вы здесь? — Тимоти поднял глаза. В них стояли слёзы, которые он изо всех сил пытался сдержать. — Зачем вы со мной возитесь? Зачем делаете вид, что ничего не было? Повисла тишина. Арми смотрел на него долго, внимательно, потом чуть заметно вздохнул. — Ты о чём? — спросил он мягко. — О... ну... — голос Тимоти дрогнул. — Я помню. Всё помню. Что сказал вам, тогда на исповеди. А вы... вы сидите тут, как будто ничего не случилось. Как будто я просто... Он замолчал, уставившись в кружку. Арми молчал тоже — долго, очень долго. — Тимоти, — наконец сказал он. — Посмотри на меня. Тимоти поднял глаза. Арми смотрел на него с той самой теплотой, от которой у мальчишки всё переворачивалось внутри — спокойной, понимающей, почти отеческой. — Я помню, — тихо сказал Арми. — Всё помню. И то, что ты сказал, и как ты убежал. Тимоти замер. — Но сейчас ты болен. У тебя была температура под сорок, ты несколько часов был без сознания. Твоё тело борется, голова раскалывается, ты едва стоишь на ногах. И первое, о чём ты думаешь, — это не твоё здоровье, а то, что я якобы «делаю вид»? — Он покачал головой. — Я не делаю вид. Я просто считаю, что разговоры о таких вещах не должны происходить, когда ты в таком состоянии. Это было бы... неправильно. Тимоти сглотнул. — Значит... вы не злитесь? — Нет, — твёрдо сказал Арми. — Я не злюсь. — И не считаете меня... — Я ничего не считаю, — перебил Арми. — Кроме того, что ты сейчас должен выздороветь. А всё остальное подождёт. Он поднялся, подошёл к плите, поставил кастрюльку с водой. — Ты голоден? Тимоти растерянно кивнул. — Вот и хорошо. Сейчас поешь, выпьешь лекарство, и мы поговорим. Но не раньше, чем ты будешь в состоянии нормально соображать. Он говорил это так спокойно, так буднично, что Тимоти вдруг понял: Арми не прогоняет его. Не осуждает. Он просто... заботится. И от этого внутри разлилось такое тепло, что слёзы всё-таки потекли по щекам. — Эй, — Арми обернулся, увидел это и вздохнул. — Ну что ты... Иди сюда. Он подошёл, присел на корточки рядом со стулом Тимоти, взял его за плечи. — Всё хорошо, — сказал он тихо. — Слышишь? Всё будет хорошо. Ты не один. Тимоти всхлипнул и уткнулся лбом ему в плечо. Арми не отстранился — просто гладил его по спине и молчал. И в этом молчании было больше утешения, чем в любых словах. Только когда Тимоти немного успокоился, он вдруг осознал одну вещь, которая царапала сознание всё это время. — Я вчера был в другой одежде, — сказал он, отстраняясь. Арми чуть заметно усмехнулся. — Был. — А сейчас... — А сейчас ты в чистой пижаме, — кивнул Арми. — Потому что в той, в которой ты был, пришлось тебя охлаждать. В ванной. Под холодной водой. Тимоти покраснел так, что даже уши загорелись. — Вы меня... — Раздел? — Арми поднял бровь. — Пришлось. Ты был без сознания, температура зашкаливала. Я не мог оставить тебя в мокрой одежде. И не мог позволить тебе замёрзнуть после холодной воды. Так что да, я тебя переодел. И если тебе от этого неловко — прости. Но я бы сделал то же самое для любого, кто оказался бы в такой ситуации. Тимоти смотрел на него во все глаза — стыд и благодарность боролись в груди. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что. — Арми поднялся и вернулся к плите. — Каша будет через десять минут. Иди умойся пока. Тимоти послушно встал и поплёлся в ванную. У зеркала остановился, посмотрел на себя — бледного, с красными глазами, — прижал рукав к лицу и вдохнул этот запах. Запретный. Сладкий. Родной. И улыбнулся сквозь слёзы. Разговор был странным. Арми сказал, что не злится, что всё подождёт, что надо сначала выздороветь. А потом просто продолжил варить кашу, будто ничего не случилось. Тимоти сидел за столом, сжимая кружку с остывшим чаем, и не знал, куда девать глаза. Стыд всё ещё жёг изнутри, но рядом с ним теперь жило что-то другое. Тёплое. Почти невесомое. Он умылся, почистил зубы и почувствовал себя почти человеком. Голова всё ещё побаливала, но уже не раскалывалась, и в теле появилась какая-то слабая, но устойчивая сила. Выйдя из ванной, он вдруг вспомнил: родители! Мать же волнуется, им звонил Арми, но надо самому. Телефон! Он метнулся в комнату, нашёл на столе мёртвый телефон, воткнул в зарядку. Через минуту экран ожил, и телефон взорвался уведомлениями: пропущенные от мамы, от папы, смс-ки с вопросами. Тимоти нажал вызов. Мать ответила после первого же гудка. — Тимоти! Господи, слава Богу! — голос её дрожал, срывался. — Ты как? Что с тобой? Мы тут с ума сходим! Батюшка сказал, температура была... — Мам, всё нормально, — перебил Тимоти, стараясь говорить бодро. — Температура спала, я уже встаю, ем. Всё хорошо. — Как хорошо? Ты лежи! — запричитала мать. — Мы как приедем, я тебя заставлю витамины пить! А батюшка? Он ещё там? — Да, он тут, — Тимоти покосился в сторону кухни. — Кашу варит. — Кашу? — мать ахнула. — Батюшка тебе кашу варит? Тимоти, ты смотри у меня! Чтобы ни слова грубого! Чтобы всё самое лучшее — постель, чай, еда! Ты должен создать ему полный комфорт! Это же священник, он ради тебя, можно сказать, жизнь свою отложил! — Мам, — засмеялся Тимоти, — вообще-то больной тут я. Это мне комфорт должны создавать. — Ах ты, неблагодарный! — мать даже не обиделась, а как-то радостно возмутилась. — Человек в доме, а ты... Да если бы не он, мы бы сейчас неизвестно что делали! Ты обязан ему жизнью! Так что чтобы я слышала только хорошее! И уважение! Уважение чтобы было! Понял меня? — Понял, понял, — закатил глаза Тимоти, но улыбался. — Уважение, комфорт, всё как скажешь. — Вот, — удовлетворённо сказала мать. — А то оставили тебя... Ой, кстати! Мы теперь тебя ни за что одних не оставим! Никогда! Теперь только вместе! — Мам, это перебор, — попытался вставить Тимоти. — Нет, не перебор! — отрезала она. — У меня сердце не выдержит второго такого раза. Всё, мы скоро приедем, но ты пока... — Мам, мне пора, — быстро сказал Тимоти, чувствуя, что мать сейчас войдёт в раж и будет причитать ещё час. — Каша, наверное, готова. Я позвоню вечером. — Смотри, звони! И уважение чтобы! — напутствовала мать. — Угу, — Тимоти нажал отбой и выдохнул. В этот момент в комнату вошёл Арми с тарелкой каши в руках. — Звонил? — спросил он, ставя тарелку на тумбочку. — Ага, — Тимоти сел на кровать. — Мама велела создать вам полный комфорт и проявлять уважение. А то я, видите ли, неблагодарный. — И как ты собираешься это выполнять? — Арми усмехнулся и сел на стул рядом. — Понятия не имею, — честно признался Тимоти. — Может, чай предложить? — Чай я уже сам сделал, а точнее кофе — напомнил Арми. — Так что инициатива провалена. Он сел на край кровати, поставил тарелку на тумбочку и повернулся к Тимоти. Тот сидел всё в той же позе — сжавшийся комочек под одеялом, с опущенной головой. — Не буду я есть, — буркнул Тимоти в колени. — Почему? — Не хочу. — Врёшь, — ровно сказал Арми. — У тебя живот уже полчаса поёт серенады. Я на кухне всё слышал. Тимоти покраснел до корней волос и уткнулся лицом в колени ещё сильнее. — Тимоти, — голос Арми стал мягче. — Посмотри на меня. Он не поднял головы. — Ладно, — вздохнул Арми. — Тогда слушай. Пауза. — Ну серьёзно, ты же не хочешь ещё одну историю на исповедь, как заставил священника кормить себя с рук? Тимоти дёрнулся. Поднял голову. В глазах у него было такое изумление, что Арми не выдержал — чуть заметно улыбнулся. — Что? — выдохнул Тимоти. — То, — Арми пожал плечами. — Я уже один раз тебя с ложечки поил, когда ты без сознания лежал. Могу и повторить. Но, честно говоря, надеялся, что ты сам справишься. Он говорил это так легко, так буднично, что Тимоти вдруг понял: Арми не издевается. Он просто... пытается его растормошить. Своим странным, священническим юмором. — Я не... — начал Тимоти и снова уткнулся в колени. — Я просто... неудобно. — Что именно неудобно? — Арми чуть наклонил голову. — Есть, когда голоден? Или то, что я рядом? Тимоти молчал. — Слушай, — Арми вздохнул и чуть подался вперёд. — Я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Понимаю, что ты не знаешь, как себя вести после... всего. Но давай договоримся: пока ты болеешь, мы просто два человека. Ты — больной, я — тот, кто о тебе заботится. Всё остальное — потом. Хорошо? Тимоти поднял глаза. Арми смотрел на него спокойно, тепло, без тени осуждения. — Хорошо, — прошептал он. — Тогда ешь. — Арми протянул ему тарелку. — Каша вкусная, я старался. Тимоти взял тарелку. Каша и правда пахла божественно. Он зачерпнул ложку, подул, отправил в рот. Было вкусно. Очень. Он ел, чувствуя на себе взгляд Арми. Не тяжёлый, не навязчивый — просто тёплый, внимательный. Как будто Арми и правда рад, что он ест. — Спасибо, — сказал Тимоти, не поднимая глаз. — Не за что, — отозвался Арми. И добавил тихо: — Ты бы знал, как я рад, что ты просто живой. Тимоти замер с ложкой у рта. — Когда я зашёл и увидел тебя... — Арми запнулся. — В общем, я рад что сейчас всё хорошо. Тимоти смотрел на него ожидая продолжения фразы, но в итоге сдался и продолжил есть. За окном уже давно наступила ночь. В комнате Тимоти лёг на кровать, уставился в потолок. За стеной — шаги, шорох, звук льющейся воды. Арми умывается. Арми чистит зубы. Арми делает всё то же, что делал бы любой человек перед сном, но это — *Арми*. И это — в его доме. Когда шаги затихли, Тимоти зажмурился и притворился спящим. Дверь скрипнула чуть слышно. Тимоти краем глаза видел в темноте силуэт — Арми постоял на пороге пару секунд, будто проверяя, спит ли он. Потом шагнул к шкафу, достал запасное одеяло. Стелит на полу у противоположной стены. Не рядом с кроватью. Не слишком близко. Тимоти сглотнул. В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как где-то за окном шуршат шины по мокрому асфальту. Тимоти лежал неподвижно, боясь повернуться, боясь выдать, что не спит. Но внутри всё кипело. Он *на полу*. Мысль колотилась в голове навязчивой дробью. Там жёстко, там холодно, там… там он далеко. Тимоти казалось, что даже дышать стало труднее от того, сколько пространства между ними. Неужели он надеялся, что Арми ляжет рядом, а может и залезет под его одеяло. Идиот. Он осторожно, едва слышно повернул голову на подушке. В темноте ничего не видно — только тёмный холмик одеяла у стены. Арми лежал на спине или на боку? Смотрит в потолок или уже спит? Тимоти не знал. И от этого незнания внутри разрасталась глухая, липкая тоска. Он зажмурился, приказал себе спать. Не помогло. Арми не двигался. Лежал тихо, как статуя, и Тимоти вдруг подумал: а может, он тоже не спит? Может, тоже смотрит в темноту и думает о том, как они оказались здесь — в одной комнате, но на разных полюсах? Где-то в груди заныло. «Я рядом», — сказал он днём. Но сейчас, ночью, это «рядом» измерялось метрами. И эти метры жгли сильнее, чем любое расстояние. Тимоти прикусил губу, чтобы не позвать. Не сказать. Не сделать очередную глупость. Арми лежал на полу. Молча. Неподвижно. И от этого молчания хотелось плакать. *** Арми не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, который в этой комнате был точно таким же, как в любой другой — белым, скучным, ничего не значащим. Руки сложены на груди, дыхание ровное — он специально заставлял себя дышать ровно, чтобы Тимоти, если вдруг не спит, не услышал ничего лишнего. Но внутри было не ровно. Слишком много мыслей. Слишком много того, что нельзя позволить себе думать. Он слышал, как Тимоти ворочается. Сначала замер, потом снова завозился, вздохнул — глубоко, будто пытался успокоиться. Арми стиснул зубы и не шевелился. «Не вставай, — приказал он себе. — Не подходи. Не делай хуже». Расстояние, которое он выбрал, было осознанным. Не рядом с кроватью — у стены. Подальше. Чтобы утром не было мучительно смотреть на разметавшегося во сне мальчишку и не думать о том, как сильно хочется протянуть руку и коснуться. Арми закрыл глаза. Перед ними всё равно стоял Тимоти — бледный, с красными глазами, с этой своей упрямой складкой между бровями. «Ты бы знал, как я рад, что ты просто живой», — сказал он вечером. И это было чистой правдой. Но была и другая правда — та, о которой нельзя говорить вслух. Что, когда Тимоти в бреду назвал его «Арми», у него внутри что-то оборвалось. Что, когда он переодевал его, трясущимися руками заставляя себя не думать о тонких пальцах и бледной коже, он молился. Впервые в жизни не словами, а просто — чтобы выдержать. Что сейчас, лёжа на холодном полу в чужой квартире, он чувствует себя… дома. Впервые за много лет. Арми повернул голову. В темноте не видно, но он знал — там, на кровати, лежит мальчишка, который перевернул его мир. И ничего с этим не сделать.