Тарнкаппе

      Полин Глик стояла над распотрошенным телом в холле Маунт-Мессив.       Джереми Блэр, который всего ничего — год назад приглашал составить ей компанию за вином, до самого конца остался верен проекту и ушел на дно вслед за кораблём. Метафорично выражаясь. Реальность была куда менее эстетична — труп некогда статного мужчины и телом было сложно назвать, так, куски мяса, ребрышки в мясном отделе супермаркета.       Конечно, чертов ублюдок бесил не меньше Трагера в его лучшие годы, был весьма эгоцентричен, но быть разбросанным по всему холлу — даже такому циничному негодяю как Блэр, Глик пожелать такой кончины не могла, пусть скоропостижная смерть вице-президента и не вызывала у брюнетки и капли жалости. Впрочем, Джереми и при жизни не имел представления сколь ничтожно мало вызывал интереса у агента по смягчению последствий, не то, чтобы в этом была вина Джереми — отнюдь, просто Полин, хлебнувшая говна за свою жизнь, едва ли могла заинтересоваться мужчиной, у которого на лбу было написано, что он психопат. Сразу две точки несовпадения. Да и не будь Глик куда интереснее женское общество, крутить романы с начальством, пусть и по диагонали, пусть только на бумаге, — табу.       Теперь же развороченная грудная клетка нарцисса Блэра открывала вид на потроха, черный костюм пропитался кровью оторванных кусков плоти, а изувеченная голова нашлась в недалекой близости от туалета. Быстро сохнущая кровь на деревянном полу образовывала агрессивный завораживающий узор — мужчину разорвало как от динамитной шашки.       Картина «Потроха Джереми Блэра» могла бы висеть в Национальной Галерее Искусства.       — Это выглядит дорого, — произносит Полин, проводя ассоциации с современной абстракцией. Она не была знатоком, но даже ей было очевидно, что композиция сложилась на удивление удачно. Хоть сейчас приглашай художника, а может, хватило бы и фотографии.       — Это Джереми Блэр, мы встречались с ним, не так ли? — Пол, ее напарник и подопечный стоял понурой скрюченной фигурой уставшего человека по правую руку от Полин.       — Да, он похудел, — острит Глик, но улыбка не появляется ни в уголках ее губ, ни в холодных глазах. Она треплет свои короткие темные волосы, смотря как двое сотрудников зачистки спускаются вниз по лестнице со второго этажа. Им повезло — они были на верхних этажах, когда что-то… Когда призрак покидал психбольницу. Полин почти уверена, что Вальридер смог уйти — в ином случае подъездная площадка и холл не были бы украшены вывернутыми телами.       — Что за тварь могла сделать это с ним? — напарник прячет руки в карманы пиджака, роется в них, шелестя чеками закусочных. Женщина косит светлые глаза на низкого мужчину, сетуя на его проницательность. Он спросил не кто, а что. Умница Пол. Слишком много думаешь, Пол.       — Давай-ка подышим воздухом, в котором нет запаха скотобойни.       Она разворачивается на каблуках резко, выходя во двор, не терпя ожидания. Марион плетется за ней следом, чуть пошаркивая из-за кривоватой походки и щурясь от бегающего по жилам холодка.       Полин повесила всю техническую часть на Пола почти сразу, как их поставили в пару, некая форма дедовщины. Поэтому, пока напарник занят подключением к видеокамерам и доступу к архивам, у брюнетки появляется время на обход двора. Она изучает дорогу и сад перед больницей, делая мысленные пометки. Наконец, женщина останавливается недалеко от центральной клумбы. Здесь также витал запах крови и непереваренной еды, вырванных и постепенно гниющих внутренних органов, однако, легкий ветерок сдувал ароматы в сторону горы, давая наслаждаться красноречивым видом кровавого месива без подступающей тошноты. Здесь произошла последняя битва, которую, если повезет, засняли камеры. А если нет — внутренние помещения все равно просматривать будет интереснее.       Бабье лето дышало Глик в шею, и она расстегнула пуговицы приталенного пиджака, позволяя себе вдохнуть сухую пыль. Ни единого выходного за последние месяца три, а теперь еще и это безумие. Глик упрямо щурится на небо, а когда опускает глаза, замечает движение у одной из машин.       На одном из бронированных автомобилей, на подножке сидел сотрудник из группы зачистки в балаклаве, натянутой на нос. Светлые редкие волосы выбились из-под черной ткани, а черные глаза в тонком вырезе на переносице смотрели на шлем, который солдат держал в руках. Уже ничем не занят.       Значит, скоро подтянутся и остальные вояки, постепенно сворачивая операцию. Время близилось к обеду, а группа зачистки только заканчивала с последним этажом. Медленно, но их и можно было понять: первая группа была уничтожена почти полностью на подземных этажах. Немногочисленные выжившие сейчас боролись за жизнь, а потери второй группы еще предстояло подсчитать. Трупы складывали у левого флигеля больницы, их идентификация норовила затянуться — в морге намечался конкурс анатомического пазла.       Глик подошла к сидящему сотруднику почти вплотную, и только тогда он поднял на нее свои черные глаза, еще не повидавшие морщин. Парень вскочил на ноги, отдавая честь на автомате. Глик усмехнулась про себя, сохранив серьезное лицо по привычке.       — Отдыхаешь, дружок?       — Прошу прощения, мэм, никак нет.       Только сейчас, почувствовав неприятный запашок, женщина обратила пристальное внимание на шлем, который парень все еще сжимал второй рукой, теперь тесно прижимая к своему бедру. Из него капала кровь вперемешку с серовато-желтой жидкостью. Лимфа, мозг. Глик подняла взгляд на сокрытое тканью лицо парня — сухо, чисто, никаких видимых травм, зато костюм и броня были покрыты кровавыми брызгами, едва заметными на черном. В нагрудном кармане покоилась рация, от которой шла тоненькая нитка — к петличке микрофона на воротнике. Глаза женщины сами скользнули вниз, по бедру и на подножку броневика за спиной вояки. Там лежал чистенький шлем.       — Чей? — спрашивает Полин, кивая на руки солдата, испытывая жгучее желание закурить.       Парнишка, не выдавая и капли сомнения, отстукивает ровным голосом, пробивающимся через плотную балаклаву:       — Лейтенанта Томаса Райса, мэм, позывной Шторм. Руководил второй группой, мэм.       — Ты из второй группы, парень?       — Так точно, мэм, Алан Браун, позывной Барсук.       — Что ж, Барсук, жаль вашего командира, — тянет Глик, отводя глаза на бассейн мяса в центре двора и прикидывая на сколько метров разнесло Томаса Райса, а затем одними глазами возвращаясь к рации на груди парня, — расскажи-ка мне, Барсук, ты держал связь с командиром, не так ли? И что же последнее успел сообщить тебе Томас Райс?       Блондин сжал зубы под балаклавой в сомнении, его глаза скользят в сторону — ко входу, где сейчас Пол в окружении еще двух сотрудников в черной спецодежде подключается к системе Маунт-Мессив, и Полин спешит успокоить:       — Не беспокойся, Барсук, мы просто беседуем, не так ли?       Алан Браун кивает.              Им удалось получить большую часть записей с видеокамер, однако, некоторые из тех, что были отсняты до начала инцидента, были стерты подчистую. Глик нервно постукивала ногой под столом, пока Пол, сидя напротив, пил свой апельсиновый сок из картонного стакана. Глик побрезговала брать открытую пачку из мини-холодильника в соседней комнате, а вот Мариона это нисколько не смутило.       Мимо прошла одна из подчиненных, шелестя пластмассовым прозрачным костюмом, и Полин попросила ее принести еще кофе из прибывшей недавно перевозной лаборатории. Запах напитка перебивал амбре тухлого мяса и железа. Пол сморгнул лениво — не потому, что устал, просто его взгляд мало что мог выражать, кроме полумертвой апатии с тех пор, как больничные счета его дочери оплачивала компания.       — Вейлон Парк — первостепенная проблема?       — Не он один, но пока он на первой строке топа, — произносит брюнетка, не отрывая взгляда от молчаливых видеозаписей, на которых молодой журналист, Майлз Апшер, заскакивает в лифт подобно пуле. Он оставляет кровавые отпечатки на приборной панели, проворачивая ключ. Глик делает пометку в электронных заметках и отправляет сообщение с указаниями криминалистам Меркофф, блуждающих по этажам.       — Кровавые отпечатки держатся…?       — 6-7 часов, — мгновенно выдает Марион, и женщина хмыкает недовольно, смотря на время в углу записи, пока репортер защищается от мудака «Ричи». Фанат ножниц так и не изменился за год, разве что его внутреннее составляющее вылезло на лицо. А вскорости, через несколько секунд записи, он будет еще и мертвым мудаком — второе отличие.       С момента драки между журналистом и Трагером прошло почти 17 часов. Вероятность быстро достать биологию или пальчики в хаосе больницы была призрачна — слишком много времени уйдет на распознавание нужного отпечатка среди сотни грязных рук. Глик переключает камеру, продолжая наблюдение и ставя запись на ускорение. Майлз выбирается из застрявшего лифта с вновь навостренной камерой. Он переводит дух.       Подчиненная приносит кофе, шелестя костюмом, ставит чашку перед Глик, и брюнетка делает жадный глоток черного напитка. Без сахара, без молока. Идеальная консистенция.       — Спасибо, Ли. Можешь работать дальше, — девушка уходит, а Глик невольно задерживает взгляд на ее бедрах, тут же давая себе мысленную оплеуху.       В их с Полом одинокое расследование включились другие специалисты почти через 7 часов. Слишком поздно. Но оно было и понятно — большую часть местного отделения все еще складировали у левого флигеля вместе с телами пациентов, а остальным пришлось добираться сюда несколько часов. Да и отбор в группу был строгий — уровень доступа требовался высокий.       Как только первая подмога прибыла, Глик приняла приказ о шефстве над группой по ликвидации последствий по телефону, направила людей на поиски броневика компании, «угнанного неизвестным» и джипа Апшера, на котором уехал Вейлон Парк. Пока Пол разбирался с прибывшими криминалистами компании и подсчетом трупов, а также сходил на место погоревшей церкви, Глик спустилась на нижние этажи и собственными глазами убедилась в произошедшей катастрофе. Смерть всего штата больницы едва ли могла сравниться с тем, что на самом деле упустили Меркофф.       Глаза начинали слезиться, и Полин потерла переносицу, отпивая еще кофе. Пол не знал про броневик, Полу не нужно о нем знать. Марион не имел прав на просмотр всех видеозаписей, и эта ноша легла целиком и полностью на плечи его напарницы.       — Ты пробил по Парку и Апшеру?       — Дело Парка должны прислать в течение часа-двух. Блэр запрашивал данные по его семье не так давно, там жена и двое детей, переписка весьма интересная, тебе понравится. Я направил.       Брюнетка кивает, открывая почту и пробегаясь глазами по печатным строчкам, хмурится. Головная боль так и просится свалиться на светлые головы агентов.       — А Блэр принял Парка близко к сердцу, какая забота, прямо любовь, сам о его семье позаботился, — саркастично тянет Глик, но в ее голосе не слышно недовольства, лишь поток усталости, — Ладно, посмотрим, что еще по нему накопают. А что по журналисту?       — По Апшеру подал пару запросов нашим аналитикам. У него были проблемы с законом, судя по открытым данным, на него подавали за клевету ни единожды.       — Хах, за клевету, значит, — женщина усмехается, закрывая одну папку и открывая папку с видеозаписями, — Неужели, никто не додумался собрать на него досье до сих пор? Он сотрудничал с VIRALeaks?       — По нашим данным — нет. Если и сотрудничал, то додумался не светиться. Репортажи его располагают к анти… тематике анти-всего-что-бесит-людей, несколько репортажей об известных предпринимателях, парочка — о политиках. Выходил на уровень штатов со скандалами, но никаких подробностей по итогам, похоже, замяли, — пожимает плечами напарник, и его желтый галстук ярким пятном мелькает перед глазами Полин.       — Ладно. А в целом что мы о нем знаем?       — В общем доступе не очень много, — обрюзглый мужчина отставляет свой стакан и склоняется над своим ноутбуком знаком вопроса, — Родители мертвы, ни братьев, ни сестер, не женат, детей нет. Соцсети пустые, даже фотография всего одна, и та со школьной скамьи. Одни только ссылки на статьи. По собственности глухо, скорее всего дом либо оформлен на кого-то другого, либо снимает. Налоговая откроется в 10, так что где живет пока неясно, да и по окружению придется порыться, — Пол отклоняется обратно, отпуская измученное колесико мышки, продолжая устало, — Пишет на любителя, репортажи популярные, подписчиков больше трех миллионов, самых активных — несколько сотен тысяч. Его знают, подделать биографию не выйдет.       — В отличие от Парка, — кивает Глик.       — Да, в отличие от Парка, — соглашается Пол, его лохматая кудрявая голова дергается резковато.       — Проблема.       Полин сдержанно вздыхает. Предстоящий разговор с вышкой уже осел на плечах титановой тяжестью.              ***       Майлз избавляется от окровавленной грязной одежды без задней мысли — выбрасывает в бак у мотеля на рассвете. Чуть позже, в автопарке в урне исчезает пустая бутылка, а также водительские права Томаса Райса. Использовать их дальше репортер считает опасным — прошло слишком много времени, наверняка камеры уже вовсю просматривали сотрудники корпорации зла.       Питер наверняка сходил с ума — сутки со звонка из закусочной почти кончились, а Апшер так и не смог выслать данные, спасибо упрямому паразиту. Но, справедливости ради, Коди мог и не поднять тревогу, все же репортер давненько числился в черном списке своего незыблемого адвоката. Их отношения держались лишь на привычке выводить друг друга из себя и навязанном чувстве взаимной привязанности и долга, которое они называли дружбой. Да и журналист не впервые не выполнял свои обещания. Бенкс хорошо знал — если Майлз не помер, то рано или поздно выйдет на связь, а уж коли сдох, то и переживать не о чем, кроме как о себе.       Репортер еще в мотеле решает все же ехать на первом автобусе в Вашингтон, так ему кажется проще, чем ловить попутку, менее бросается в глаза.       Он покупает билет через кассу прямо на автовокзале, натянув поля панамы как можно ниже, пусть бессонные синяки и прикрыты темными очками. Новая футболка и джинсы сидят слишком неправильно — верх жмет в плечах, а брюки то и дело сползают на бедра, но журналист системно поправляет ткань в надежде, что скоро ему удастся переодеться, лишь бы скорее добраться до родного дома. Лишь чтобы сразу же его покинуть.       О Вальридере он старается не думать, как и о своей утренней паничке. Ему хватило кошмаров, и пытаться разобраться с еще живым и здравствующим — не лучшая идея. Там, где находился Майлз, все наполнялось невыносимой мерзостью бытия и без лишних действий.       Он садится в автомобиль одним из первых, занимая кресло в самом хвосте, у окна, отчасти по привычке, которую выработал некогда самостоятельно: садиться следует туда, откуда видно все помещение. Раньше это было необходимостью журналисткой деятельности, хотя подсмотрел такое поведение Майлз у военных структур, теперь же эта привычка помогала успокоить расшатанные нервы. Репортер сомневается с секунду — стоит ли сесть у прохода, на всякий случай. Но автобус занимается едва ли на половину, рядом с журналистом место остается свободным, и Апшер выдыхает с облегчением.       Утро закономерно оказалось чуть лучше вчерашнего дня, и мужчина свалил это на короткий утягивающий силы сон. Какой-никакой, но он все же был. Он пережил ночь в мотеле, его до сих пор не нашли Меркофф, грудная клетка и обрубки пальцев онемели и фактически не болят, что уже прогресс.       Автобус трогается, и самый необычный из его членов экипажа чуть разводит ноги в стороны, складывая руки на груди и упираясь взглядом в окно. В отражении виднеется часть салона, и все же мужчина каждые несколько минут обводит тревожным взором чужие спинки кресел, убеждаясь, что никто из попутчиков не удостаивает его подозрительную панамку взглядом.       Репортер не замечает, как постепенно его укачивает шелест дороги и, ставшие нередкими, подлески. Дрема хватается цепкими лапами в грудь, проникает в шрамы длинными острыми пальцами, тянет на себя легкие.              Билли? Ты пришел домой!              Майлз резко раскрывает глаза от подступившей к горлу тревоги, на глазах обретающей масштабы ядерного взрыва. Шум в самом мозжечке набирает обороты, мужчина стаскивает с глаз темные очки, не контролируя силу, и тонкий пластик скрипит под ладонями, черными настолько, что под роем нанитов не видно грязных серо-желтых бинтов.       — Мама… — шепчет Апшер бесконтрольно, хватается за грудь, пытаясь успокоить бьющееся о сломанные ребра сердце, оно обливается кровью, и тупая боль становится лишь сильнее от ощущения теплых рук на плечах, запах дешевого шампуня вторгается в ноздри. На глаза наворачиваются слезы от внезапно нахлынувшей нежности и тепла, исколотых тоской и ломотой нервов. Мурашки пробегают от тыльных сторон ладоней к плечам, щекочут шею чужими мягкими, женскими, пальцами.       Вальридер смотрит прямо на них. Он здесь, рядом, он везде и нигде, и его образ восстает прямо перед разумом, рассыпаясь миллиардом острых осколков, проникающих под кожу в тысячах миль отсюда, пронзая и впитываясь в каждую клетку чужого тела. И журналист сам будто становится тем, другим, его кожу печет солнце на лице и сухой воздух, а затем наступает прохлада маленького темного вагончика. Кудрявые светлые волосы касаются его виска в Натропе, штат Калорадо.       Уильям Хоуп вернулся домой. Руки его матери лежат на шее.       — Что за… блять, — Апшер сгибается к собственным коленям, пытаясь унять дрожь и оборвать внезапную связь с другим носителем нанороя, шныряющего в памяти Майлза как в собственной голове. Господь всемогущий, он буквально ощущает себя Билли, мать его, Хоупом. Живым и вполне здоровым пацаном, выглядящим на все 40, которого герой-разоблачитель собственноручно отключил от систем жизнеобеспечения.       Репортер сжимает до боли челюсть, водит желваками, на собственной шкуре ощущая чувства Билли, попавшего в объятия матери. Его разум трепещет от счастья, а все существо готово пожертвовать последней клеткой тела ради женщины. Мать усаживает своего блудного сына на кровать.       Апшера немного отпускает, когда тактильный контакт между родственниками ослабевает. Журналист шумно втягивает воздух через нос, вспоминая, где находится, его шею сводит судорогой, переходящей на правое плечо, напряженные мышцы чуть слабеют, контакт с Билли окончательно не пропадает, но становится глухим, зудящим где-то у затылка.       Слишком яркие чувства бывшего пациента Маунт-Мессив тревожат Апшера не на шутку, и на автомате репортер думает о том, что Хоупу стоило бы бежать куда дальше собственного дома. Чтобы их не поймали. Его чувства погубят нас всех.       Не успевает мужчина закончить эту мысль, как следующим откровением о способностях нанороя становится короткая подсознательная перепалка с Билли, которую Майлз не может описать разумно с точки зрения ни химии, ни биологии. Это похоже на сплошной шум, поток сознания мыслечувств, не облеченный в слова. Они спорят всего несколько секунд, но ощущение нереальности происходящего накатывает сразу после, давая под дых.       Журналист в ужасе, он знает, что это реально, но не может в это поверить. Похоже на что-то близкое к дремоте или сну, напоминающее кошмар, сонный паралич, когда тело содрогается в предвкушении, и ты знаешь, что будет дальше. Ты понимаешь, что то, что ты видишь — нереально, но твой мозг кричит тебе, что ничего реальнее ты в жизни не видел, оно существует, оно готово убить. Ты парализован и вынужден смотреть, ты не можешь отказаться от этого. Остается лишь принять сам факт связи, сам факт, что она возможна и происходит сейчас, принять тягучий клекот под ложечкой, потому что это кажется и естественным, реальным, и ужасающе абсурдным в то же время.       Майлза мелко потряхивает от жуткого ощущения нового умвельта. Его привычный мир рушится на осколки, реальность чужеродно вторгается в давно расписанную систему. Еще вчера ему казалось, что хуже быть не может, но теперь у репортера едва ли есть сомнения в обратном — кошмар только начинается.       Билли не нравится мысленная убежденность собрата в опасности. Хоуп дает понять, что не оставит мать, не теперь, когда он наконец-то добрался до нее. Апшер выражает хмурое негодование, чувствуя, как ломается пластик темных очков в руке, и острые края впиваются в ладонь. Их мысли, единые благодаря нанорою, путаются друг с другом, и если у Билли все под контролем, Билли давно «дружит» с Вальридером, у Билли есть опыт внедрения в чужие мысли, сны, то вот у Апшера дыхание сбивается от чужих чувств, эмоций, страхов и… власти. Уильям Хоуп чувствует себя увереннее журналиста, он чувствует себя хозяином положения, и нанорой позволяет ему это. Репортер ощущает себя куклой, когда Билли насильно проникает глубже, в память.       Выживший пациент впитывает информацию об Апшере, считывая все, до чего может добраться. Майлзу сдавливает сердце тупой тянущей резью, а зуд в голове становится все невыносимее от сопротивления чужому вторжению.       — Хватит, — шепчет на вдохе, у журналиста сердце вот-вот выпрыгнет из горла, оно болезненно отдается в ребрах, в шее, в ушах.       Вальридер собственным решением обрывает их связь насильно, резко, и репортера будто обдает между лопаток обухом, из груди вырывается глухой задыхающийся стон, и Майлз не видит, но чувствует как несколько голов оборачиваются в его сторону, ища источник этого звука. Апшер закусывает губу до крови, скрываясь за спинкой кресла, вжимается в стекло окна плечом, ощущая как ткань шрамов на груди натянулась болезненно, горит и чешется. На губе закипает капля крови, и наниты проникают в ранку, вторгаются в кровь и мясо, латая. На языке становится солоно, нёбо щекочут песчинки паразита. Сколько он просидел так, в этой клетке, ломая в руках очки и скрепя костями, обмотанными черным полотном нанитов? Кто-то заметил его, кто-то понял? Журналист медленно поднимает глаза, выглядывая в салон, но если кто-то и обратил внимание на репортера, то теперь ни капли не заинтересован.       Через пару мгновений шум окончательно отступает, зуд отпускает, вибрации картинок Роршаха перед глазами становятся слабее, оставляя лишь нарастающую мигрень, а сам журналист промаргивается, пытаясь осознать произошедшее.       Это полный пиздец. Майлз обхватывает собственную голову руками под панамой, вторгается пальцами в волосы и сжимает у самых корней несильно, но так, чтобы ощутить легкое давление на нежную кожу головы.       Пиздец.       Будто подтверждая его мысли, нанорой медленно собирается на плечах репортера.              На первой же остановке Апшер бредет в туалет и выблевывает желчь с водой в нутро фаянсового друга. Вальридер висит прямо над его макушкой полу осознанной тенью вот уже несколько часов поездки, наблюдая молчаливо за дрожащим от неопределившейся температуры мужчиной. У репортера начали сдавать нервы от невозможности ни высказаться, ни прогнать с глаз рой ко всем чертям — он боялся выглядеть в чужих глазах психом. К черту, он боялся так выглядеть в своих глазах куда сильнее. Недоставало только устроить сцену в автобусе. Недоставало убить там всех.       Одинаковый пейзаж отвлекал от грязной реальности недолго, а нависшая над головой с момента ссоры с Билли фигура призрака не облегчала состояние журналиста. И не только его.       Никто не видел Вальридера, и когда спустя пару минут репортер это осознал, мужчину немного попустило. Нанорой лишь нависал едва видимой тенью над плечами, не принимая никакого участия в происходящем. Но скоро Майлз понял, что даже в таком режиме «невидимки» для окружающих рой все равно был опасен. Женщина, сидящая перед Апшером через ряд, начала жаловаться своей спутнице на ужасные головные боли, что идентично ощущала и ее собеседница.       «Этот ужасный шум» тревожил и мужчину лет 50 в середине салона, а спустя час его маленький сын, до того спящий, проснулся с криком от кошмара.       Майлз знал, что снилось ребенку, пусть и едва ли осознавал это до тех пор, пока не сопоставил беспокойный пересказ мальчика с возникающими весь этот час навязчивыми мыслями — что-то вроде воспоминаний о школе, сцены из фильмов ужасов.       А теперь журналиста выворачивало в туалетной кабинке придорожного кафе. У них была остановка в полчаса, и, если говорить серьезно, Апшер предпочел бы провести все эти золотые минуты подальше от других людей, запершись в вонючей кабине туалета, сжимая одной рукой грязный ободок, а второй — панаму, вытирая ей пол в рвотных позывах.       Вальридер стоял позади, шипя всем телом, белым шумом поглощая окружение. Но его присутствие уже не было таким жестоким, таким ужасающим, каким являлось на подземных этажах Маунт-Мессив.       — Съеби. Какого черта ты здесь… — повернулся мужчина к призраку с полу мольбой-полу претензией, но тут же вернулся к ободку унитаза, исторгая из себя новый поток почти чистейшей воды.       Никогда доселе, даже после самой жесткой попойки, у Майлза не было таких длительных отходняков. Морфогенетическое кондиционирование победило и понижение градуса, и смешение марихуаны с водкой на 1 курсе колледжа, да даже, блять, отрезанные пальцы наживую. Трагер не вызвал в журналисте настолько бурную реакцию.       Согнувшись над ободком, Майлз хотел верить, что этот рефлекс был отторжением Вальридера, иммунитетом, отреагировавшим на захват тела как на токсин, но рационализм кричал о десятках пуль в теле, о собственной почти что смерти, о шоке. И о пустом желудке. Апшер забыл поесть за всей этой суматохой, да и в целом не испытывал чувство голода с момента, как раскидал наводнивших психбольницу сотрудников Меркофф.       Еще одна ужасная мысль, осенившая посветлевшую от облегчения голову репортера, готова была стать гвоздем в крышке гроба: организм не отторгает, он перестраивается.       Мужчина отстранился от фаянса, пристраиваясь к стене напротив двери, разваливаясь на полу и уставившись на тень, преследующую уже который час спокойным умиротворенным пятном ужаса. Журналист слишком устал, был истощен и поражен последними событиями, чтобы сопротивляться его присутствию еще хоть минуту. Рой, будто ощутив опустившуюся на тело репортера слабость, вызванную обезвоживанием, приблизился, присаживаясь, давая рассмотреть себя, свой полупрозрачный жуткий образ, с сеченными глазами, черными глазницами, с единым полотном лица без носа и рта, острыми скулами. Накаченное тело, почти не скрывало кости, слишком материальные для призрака, слишком подробные для фантазии.       Скоро станет легче, Майлз.       Вальридер потянулся к лицу репортера длинными пальцами, и Апшер дернулся от ощущения щекочущих шею нанитов, когда ладонь обхватила шею у затылка, притягивая вперед с усилием, вынуждая журналиста поддаться апатичному подчинению.       Ты прав. Тело… слабое. Я сделаю сильнее.       — Зачем я? Барби, у тебя уже есть твой ненаглядный Кен, так почему вдруг я? Съеби к Билли, оставь меня в покое, — вырывается у репортера поток пустой иронии, он жмурится, пытается отстраниться от призрака, вошедшего в контакт.       Мужчина хватает предплечье нанороя пытаясь отстранить чужую ладонь с шеи, но сталкивается с железом, броней из нанитов, не сдвинувшейся и на миллиметр.       — Отпусти, говорю, — Майлз сопротивляется чужой хватке в пустой борьбе, пока Вальридер молча наблюдает за человеком. Он дает достаточно времени Апшеру осознать свою беспомощность, прежде чем отпускает его шею. Разница в их силе колосальна.       Когда, наконец, ладонь разжимается, расплываясь по взмокнувшей коже черным песком, журналист испытывает жгучий стыд от собственной слабости. Ни сопротивления оказать, ни сбежать.       Ты слаб, тело болеет, без нас ты не выдержишь больше боли. Тебе нужно поесть. Мы должны стать сильнее, Майлз.       «Ты. Ты должен», думает репортер. «Я тут ни при чем, я должен был умереть».       Но Апшер все еще жив, а облако нанитов давит на его психику в кабине туалета, витая полураспадающейся фигурой.       Хочется выть, бить ногами случайные вещи, расхерачить кулаки о стену, но Майлз сидит на холодном кафеле рядом с желтоватым от старости фаянсовым унитазом.              Когда репортер садится на свое место в автобусе, он держит в руках крафтовый бумажный пакетик, на дне которого покоится сэндвич и картофель фри.