Много утят не бывает!

Дверь квартиры №402 поддалась без малейшего сопротивления. Эндрю зашел внутрь, его шаги были абсолютно бесшумными, но в этом огромном, пустом пространстве даже его дыхание казалось ему слишком громким. Квартира была залита призрачным лунным светом. Белые колонны, оставшиеся после сноса стен, стояли как безмолвные стражи. Деревянный пол, который должен был скрипеть под весом человека, молчал. — Я ждал тебя, — голос Дэйва раздался прямо перед ним, хотя секунду назад там никого не было. Эндрю вскинул руку, нож привычно скользнул в ладонь, но Дэйв даже не шелохнулся. Он стоял, прислонившись спиной к одной из колонн, скрестив руки на груди. На нем были только свободные штаны и тот самый синий шарф. — Ты слишком громко думаешь, Эндрю, — мягко сказал Дэйв, отлепляясь от колонны. — Твой пульс частит. Ты на чужой территории, и ты это чувствуешь. Эндрю не стал отвечать словами. Он сделал выпад — молниеносный, выверенный сотнями драк. Нож должен был замереть у горла Дэйва, чтобы напугать, чтобы заставить говорить. Но произошло то, чего Эндрю не мог предусмотреть. Дэйв не уклонился. Он просто... был быстрее. Это не было человеческим движением. Это было похоже на то, как исчезает тень при вспышке света. В следующую секунду Эндрю почувствовал странную легкость в правой руке. Дэйв стоял в двух шагах от него. В руке он держал— нож Эндрю. Он вертел его между пальцами с такой легкостью, будто это была зубочистка. — Поигрался? — Дэйв посмотрел Эндрю прямо в душу. Его глаза в темноте казались двумя бездонными колодцами. — Мда... до моих «утят» тебе далеко. И, боюсь, уже поздно. Мои ребята в Альт-Сити учились разоружать противника еще до того, как начинали брить бороды. Эндрю замер. Его сердце колотилось о ребра, но не от страха, а от осознания полного, абсолютного бессилия. Впервые в жизни кто-то отобрал у него защиту так просто, словно забрал игрушку у ребенка. — Кто ты? — выплюнул Эндрю. — Зачем ты здесь? Морияма прислал тебя присматривать за Кевином? Дэйв вздохнул и подошел ближе. Он не вернул нож, но и не угрожал им. Он сел прямо на пол, на этот идеально тихий деревянный настил, и жестом пригласил Эндрю сесть напротив. — Морияма? — Дэйв фыркнул. — Ичиро — забавный мальчик, который слишком серьезно относится к своим галстукам. Нет, Эндрю. Я здесь, потому что я устал. Ты когда-нибудь чувствовал, что прожил столько жизней, что само твое имя начинает стираться из памяти? Эндрю сел, не сводя с него глаз. — Я видел революции, — продолжал Дэйв, глядя куда-то сквозь стену. — Я видел, как рушатся миры и как рождаются новые. Я был солдатом, комиссаром, префектом, богом и нищим. И знаешь, что я понял? Иногда всё, что тебе нужно — это просто поиграть в мяч. Экси — забавная штука. Динамично, помогает держать форму и не дает мозгам окончательно превратиться в пыль от воспоминаний. — Ты лжешь, — коротко бросил Эндрю. — Частично, — согласился Дэйв. — Еще я здесь, потому что увидел вас. Сборище сломанных детей, которые кусают каждого, кто пытается протянуть руку. Нил, который бежит от собственной тени. Кевин, который дрожит при упоминании «Гнезда». И ты... который думает, что нож в рукаве спасет его от кошмаров. Дэйв протянул руку и коснулся плеча Эндрю. Это было то самое «запретное» прикосновение, на которое Эндрю должен был ответить яростью. Но рука Дэйва была теплой, а от его ладони исходило такое мощное, спокойное чувство безопасности, что Эндрю внезапно почувствовал, как его веки тяжелеют. — Тебе нужно поспать, маленький защитник, — негромко сказал Дэйв. — По-настоящему. Без ножей под подушкой и без ожидания удара в спину. В этой квартире никто не причинит тебе вреда. Я — стена, Эндрю. А через стены кошмары не проходят. Эндрю хотел огрызнуться, хотел встать и уйти, но его тело его не слушалось. В этой пустой квартире, рядом с этим странным существом, которое называло себя Дэйвом, мир впервые за много лет перестал казаться полем боя. Дэйв аккуратно уложил его на мягкий ковер, подложив под голову какую-то свернутую ткань кажется, это был его шарф. — Спи, — прошептал Дэйв. — Завтра в полдень тренировка. Кевин будет орать, если ты опоздаешь. Эндрю провалился в сон мгновенно. Это был сон без лиц, без криков из прошлого, без запаха сигарет и страха. Просто глубокая, обволакивающая темнота. * Когда Эндрю открыл глаза, солнце стояло в зените, заливая квартиру ярким светом. Он лежал на том же месте. Рядом на полу лежал его нож — чистый и аккуратно положенный на салфетку. Дэйва в комнате не было, но из кухни доносился аромат облепихи и имбиря. Эндрю сел, потирая лицо. Он проспал почти двенадцать часов. Без таблеток. Без кошмаров. Впервые в жизни он чувствовал себя... отдохнувшим. — Проснулся, соня? — Дэйв заглянул в комнату, держа в руках две кружки. Он уже был в тренировочных штанах и майке. — Пей свой чай. Там столько сахара, сколько ты любишь, я специально проверил твои запасы в голове вчера ночью. И шевелись, Ваймак уже трижды звонил. Я сказал ему, что ты помогаешь мне с... перестановкой мебели. Эндрю взял кружку, чувствуя, как тепло обжигает пальцы. Он посмотрел на Дэйва — на этого «Комиссара», который только что совершил невозможное: подарил ему покой. — Если ты кому-нибудь расскажешь... — начал Эндрю своим обычным ледяным тоном. — Расскажу что? — Дэйв невинно приподнял бровь. — Что великий и ужасный Эндрю Миньярд пускает слюни во сне? Не волнуйся, твоя репутация в безопасности. У меня плохая память на такие мелочи. Дэйв подмигнул ему и вышел на балкон, подставляя лицо октябрьскому солнцу. Эндрю смотрел ему в спину и понимал: правила игры в Лисьей Норе изменились навсегда. * Это был ноябрь. Холодный ветер за окном завывал в пустых пролетах террасы, но внутри квартиры №402 было тепло. Пахло облепихой, имбирем и дорогим темным шоколадом, который Эндрю приносил с собой. За этот месяц их странные «свидания» стали ритуалом. Раз в два дня, когда шум общежития становился для Эндрю невыносимым, а Кевин слишком громко бредил экси, Миньярд просто уходил. Он шел к открытым дверям Дэйва. Дэйв никогда не спрашивал «зачем ты пришел?». Он просто снимал чайник с плиты. В кружке Эндрю всегда было ровно пять ложек сахара — не четыре и не шесть. Дэйв знал это не потому, что считал, а потому, что чувствовал потребность Эндрю в этой приторной защите. Они сидели на полу, прислонившись к белым колоннам. Между ними стояла тарелка со сладостями и два дымящихся напитка. Тишина была густой, но не давящей. Это была тишина двух хищников, которые сложили оружие у входа. — В одном из приютов, — внезапно начал Эндрю, глядя в свою кружку, — меня заставляли молиться перед едой. Говорили, что бог видит всё. Я тогда думал: если он видит, почему он не остановит то, что происходит в подвале? Дэйв медленно кивнул. Он не стал говорить пустых слов утешения. Он знал, что боги часто бывают слепы или слишком заняты своими играми. — Я тоже был ребенком, Эндрю, — тихо отозвался Дэйв. — Миллионы лет назад, в мире, чье солнце давно погасло. Я был бездомным побирушкой. Крал хлеб на рынках, убегал от стражников, спал в сточных канавах. Я ненавидел этот мир за его несправедливость. Но именно там я встретил его. Эндрю поднял взгляд. В глазах Дэйва отражалось пламя свечи, стоявшей на полу. — Моя первая любовь, — Дэйв горько усмехнулся. — Он был... светом. Он научил меня, что даже в грязи можно найти что-то чистое. А потом я потерял его. Не в драке, не от старости. Его забрала погань, которой был его отец, я не смог это остановить. Я держал его на руках, и моя Искра — эта проклятая сила — ничем не могла помочь. Я смотрел, как жизнь уходит из его глаз, и понимал: я буду жить вечно, а он — уже нет. Эндрю молчал. Он понимал эту боль — боль потери того единственного, что делало тебя человеком. — Потом была Империя, — продолжал Дэйв, и его голос окреп. — Я стал Комиссаром. Я собирал таких же сломленных, как мы с тобой. Кто-то из друзей, в шутку, навал их моими «утятами». Потом прижилось. Маленькие, напуганные дети, которых я превращал в сталь. Я учил их завязывать шнурки, чистить оружие и никогда не сдаваться. Я был для них отцом, матерью. И каждый раз, когда один из них не возвращался с задания, часть меня умирала вместе с ними. Дэйв посмотрел на Эндрю. — Ты защищаешь Лисов так же, как я защищал своих утят. Ты думаешь, что ты монстр, Эндрю. Но монстры не приходят пить чай к древним богам, чтобы просто помолчать. Монстры не умеют так отчаянно беречь тех, кого любят. Эндрю отвел взгляд, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается. — Я не люблю их. Это просто сделка. — Ложь, — мягко парировал Дэйв. — Но красивая. Пусть будет сделка. Но знай: теперь в этой сделке есть и я. Если ты упадешь, я подхвачу. Не потому что должен, а потому что мне тоже... надоело терять своих утят. В ту ночь они говорили до рассвета. Эндрю рассказывал о Касс, о Дрейке, о том, как он научился превращать свою боль в лед. Дэйв рассказывал о мирах, где небо было фиолетовым, о Смотрящем, который молчит, и о Джоне — своем отражении, по которому он тосковал каждую секунду. Это была их версия «Правды за правду». Без ножей у горла. Без условий. Только два одиночества, нашедшие друг друга в бесконечном потоке времени. Когда Эндрю уходил, небо уже начало светлеть. У двери он обернулся. — Дэйв. — М? — Дэйв уже почти заснул прямо у колонны. — Чай был... нормальный. Дэйв улыбнулся — по-настоящему, тепло и немного устало. — Иди уже, защитник. И не забудь надеть шарф, на улице мороз.