Я тебя ненавижу… или нет?

Отец Хвана заговорил только когда они въехали в район, где стоял их дом. — Ты сегодня был не в форме, — сказал он, откладывая планшет. Голос звучал устало, без обычной жёсткости. Хёнджин напрягся, готовясь к разносу. — Прости, — тихо ответил он. — Я не хотел... — Я знаю, — перебил отец. Он повернулся к сыну, и Хёнджин с удивлением увидел в его глазах не холод, а что-то другое. Усталость. Может быть, даже понимание. — Ты не хотел. Просто устал. Хёнджин молчал, не зная, что ответить. Такой тон отца был непривычным. — Я тоже устаю, знаешь, — продолжил отец, откидываясь на спинку сиденья. — Иногда хочется сказать что-то не то. Или вообще ничего не говорить, а просто встать и уйти. Он посмотрел в окно, на проплывающие огни. — Но мы не можем себе этого позволить. Ты понимаешь? — Понимаю, — ответил Хёнджин. Голос его прозвучал тише, чем хотелось. — Дело не в том, что я не хочу, чтобы ты был свободен, — отец говорил медленно, будто подбирая слова. — Дело в том, что у нас есть ответственность. Перед компанией. Перед людьми, которые работают на нас. Перед фамилией. Он повернулся к Хёнджину. — Я знаю, что это тяжело. Я знаю, что иногда хочется послать всё к чёрту. Поверь, у меня тоже бывают такие дни. Хёнджин смотрел на отца, не веря своим ушам. Они никогда так не разговаривали. Никогда. — Но мы держимся, — продолжил отец. — Потому что мы — Хваны. Потому что за нами стоят поколения. Потому что... — он замолчал на секунду, — ...потому что мы не имеем права сломаться. В машине повисла тишина. Тёплая, почти домашняя. — Сегодня ты сказал лишнего, — отец вернулся к теме, но голос его не стал жёстче. — Но ничего страшного не случилось. Просто в следующий раз будь осторожнее. Особенно когда рядом Ли. Хёнджин кивнул. — Я понял. — Хорошо. Отец снова помолчал. А потом, будто вспомнив что-то важное, его лицо чуть смягчилось. — Кстати, — сказал он, и в голосе впервые за весь вечер проскользнула тёплая нотка, — твоя мама возвращается через три дня. Хёнджин поднял голову. Внутри что-то дрогнуло. — Правда? — Да. Звонила сегодня, пока ты был на встрече. Говорит, соскучилась. — Я тоже, — выдохнул Хёнджин, и это было, пожалуй, самое честное, что он сказал за весь день. Отец посмотрел на него, и на секунду его лицо потеряло всю официальность. На Хёнджина смотрел просто мужчина, который скучает по жене и видит, как его сын по ней скучает. — Она спрашивала про тебя, — добавил отец. — Говорит, что ты, наверное, опять не высыпаешься. И что у тебя под глазами тени. — Я сплю нормально, — соврал Хёнджин. Отец усмехнулся. Коротко, но тепло. — Маме не соврёшь. Она приедет — сама увидит. Хёнджин невольно улыбнулся. Представил, как мама войдёт в дом, как обнимет его, как скажет: "Опять не ел, опять не спал, опять весь в работе". И от этого почему-то стало легче дышать. — Встретим её? — спросил отец. — В субботу утром рейс. — Конечно, — ответил Хёнджин. — Я освобожусь. — Освободись, — отец кивнул. — Она будет рада. Машина остановилась у дома. Водитель открыл дверь. Отец вышел первым, поправил пиджак. У входа он задержался на секунду и бросил через плечо: — Иди отдыхай. Завтра тяжёлый день. — Ты тоже отдыхай, — ответил Хёнджин. Отец коротко кивнул и вошёл в дом. Хёнджин остался стоять на крыльце, глядя на закрывшуюся дверь. В груди было странное чувство — непривычное, почти забытое. Тепло. Он почти забыл, каково это — когда отец говорит с ним не как с наследником, а как с сыном. Он посмотрел на небо. Звёзд почти не было, город засвечивал всё вокруг. — Три дня, — прошептал он. И улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему. **** В это же время Феликс уже был в такси. Он выключил музыку — в ушах зазвенела тишина. Достал телефон. Открыл чат с отцом. Последнее сообщение: «Завтра 9 утра. Не опаздывай». Он закрыл чат, убрал телефон в карман. За окном проплывали огни города. Чужие дома, чужие жизни. Феликс смотрел на них и думал о том, что сказал Хёнджин в коридоре: «Ты врёшь всем, даже себе». — Может, и так, — прошептал он, прислоняясь лбом к холодному стеклу. — Может, и так. **** Феликс открыл глаза и сразу понял — снова здесь. — Чёрт! — вырвалось у него. Он вскочил на ноги, заметался по комнате. Белые стены. Два стула. Окно. Всё то же самое. — Почему опять? — заорал он в пустоту. — Почему я опять здесь? Он ударил кулаком по стене. Больно. Реально больно. Это бесило ещё больше. — Я уже не могу! — крикнул он. — Каждую ночь! Каждую ночь одно и то же! — Добрый вечер, — раздался спокойный голос. Феликс резко обернулся. В дверях стоял Хёнджин. Спокойный. Собранный. С этим своим вечным лицом, которое хотелось разбить. — Не смей! — заорал Феликс, шагнув к нему. — Не смей говорить "добрый вечер"! Не смей делать вид, что всё нормально! — А что мне сказать? — Хёнджин даже не пошевелился. — Ничего! — Феликс снова заметался. — Просто... просто исчезни! Дай мне проснуться! — Не могу. Я тоже здесь. — Вот! — Феликс ткнул в него пальцем. — Вот это меня и бесит! Что ты всегда здесь! Что я не могу от тебя избавиться даже во сне! Что ты... что ты везде! Он ударил кулаком по стене ещё раз. — На встречах, в новостях, в голове, в снах! Везде! Я уже не знаю, куда от тебя деться! — Успокойся, — тихо сказал Хёнджин. — Не смей мне говорить "успокойся"! — заорал Феликс, развернувшись к нему. — Ты! Это ты во всём виноват! Эти сны, это место, этот кошмар! Это ты меня сюда тащишь! — С чего ты взял? — А с того, что больше некому! — Феликс почти кричал, чувствуя, как голос срывается. — Я устал, Хван! Я устал от всего! От отца, от работы, от этих встреч, от улыбок! Я устал притворяться, что у меня всё хорошо! Он замолчал, тяжело дыша. В груди всё кипело. — И ты такой спокойный, — продолжил он, не глядя на Хёнджина. — Всегда такой спокойный. Как будто тебе всё равно. Как будто тебя это не бесит. Как будто... — Бесит, — перебил Хёнджин. Феликс поднял голову. — Что? — Бесит, — повторил Хёнджин. — Всё бесит. Эти сны. Эта комната. То, что я не могу проснуться. То, что ты здесь. То, что днём мы враги, а ночью застряли здесь вдвоём. И я не знаю, что с этим делать. Феликс смотрел на него. Злость постепенно остывала, сменяясь тяжёлой, выматывающей усталостью. — Я тоже не знаю, — сказал он тихо. — Я вообще ничего не знаю. Я только знаю, что устал. Он опустился на стул, уронив голову на руки. — Устал от всего. От отца, от работы, от этих встреч, от улыбок. От того, что надо быть идеальным. От того, что нельзя сказать то, что думаешь. От того, что... Он замолчал. — Что? — спросил Хёнджин, садясь напротив. — От того, что я даже не знаю, кто я, — выдохнул Феликс. — Без улыбки. Без отца. Без этой гонки. Кто я? Есть ли я вообще? Хёнджин молчал. Смотрел на него внимательно. — Сегодня, когда отец на меня наорал, — продолжил Феликс, не поднимая головы, — я хотел ему сказать. Всё. Что я устал. Что больше не могу. Что он меня задушил своей идеальностью. — Сказал? — тихо спросил Хёнджин. — Нет, — Феликс усмехнулся, горько, криво. — Испугался. Как всегда. Он поднял голову, посмотрел на Хёнджина. — Знаешь, что самое смешное? Мне даже пожаловаться некому. Нет никого, кто бы просто... выслушал. Не оценивая. Не советуя. Не требуя что-то с этим сделать. — А мама? — осторожно спросил Хёнджин. Феликс замер. На секунду его лицо стало чужим — растерянным, почти детским. — Мама... — повторил он. — Мама ушла, когда мне было десять. — Извини, я не знал, — тихо сказал Хёнджин. — Откуда тебе знать, — Феликс усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Мы же враги. Враги не рассказывают друг другу про мам. — А сейчас? — А сейчас... — Феликс помолчал. — А сейчас мне всё равно. Он откинулся на спинку стула, глядя в потолок. — Она просто собрала вещи и ушла. Сказала, что больше не может. Не может смотреть, как отец превращает меня в... в это. — Во что? — спросил Хёнджин. — В куклу, — Феликс посмотрел на него. — В идеального сына. В улыбку без лица. Она сказала: "Я не хочу видеть, как ты станешь таким же, как он". И ушла. — И ты больше её не видел? — Видел, — Феликс помолчал. — Пару раз. Она звонила по праздникам первое время. Потом перестала. А я... я не звонил. Гордость, наверное. Или обида. Не знаю. Он провёл рукой по лицу. — Я её почти не помню. Только запах духов. И то, как она плакала в последний день. Я стоял в коридоре, смотрел, как она уходит, и не мог заплакать. Не мог. Отец научил меня не плакать. В комнате стало тихо. Хёнджин молчал, давая ему время. — А твоя? — спросил Феликс, не глядя на него. — Мама. — У меня всё хорошо, — тихо сказал Хёнджин. — Она в командировке. Но через три дня приезжает. — Повезло тебе, — сказал Феликс, и в голосе не было зависти. Только глухая тоска. — Твоя приедет. Обнимет. Скажет, что всё хорошо. — Она всегда так говорит, — Хёнджин чуть улыбнулся. — Даже когда всё плохо. — Хорошо, — Феликс кивнул. — Это хорошо. Они помолчали. — Знаешь, — Феликс заговорил первым, — сегодня, когда я орал на тебя в коридоре... я просто хотел, чтобы ты ушёл. Чтобы оставил меня в покое. Но когда ты ушёл, стало... пусто. Хёнджин смотрел на него, не перебивая. — Не потому что ты мне нравишься, — добавил Феликс быстро. — Не подумай. Просто... когда ты рядом, я чувствую, что я есть. Что я не один в этом всём. Понимаешь? — Понимаю, — тихо сказал Хёнджин. — И это бесит, — Феликс усмехнулся. — Бесит, что мне нужен враг, чтобы чувствовать себя живым. — Может, я не враг, — сказал Хёнджин. Феликс поднял голову. — А кто? — Не знаю, — Хёнджин покачал головой. — Но враг — это тот, кого ты хочешь уничтожить. А я... — А ты? — А я не хочу тебя уничтожать, — признался Хёнджин. — И ты меня тоже. Иначе бы уже уничтожили. Теми секретами, которые знаем друг о друге. Феликс замер. — Ты прав, — сказал он. — Я мог бы рассказать всем про твои рисунки. А ты — про мои наушники. Про маму. Про то, что я боюсь. — Но не рассказал, — Хёнджин смотрел на него. — И ты не рассказал. — Значит, не враги. — Тогда кто? Хёнджин пожал плечами. — Может, просто два человека, которые застряли в одной комнате. В своих снах. И не могут выбраться. Феликс смотрел на него долгим взглядом. — Знаешь, — сказал он, — когда ты говоришь такие вещи, я перестаю тебя ненавидеть. Хотя должен. — А я должен ненавидеть тебя, но не могу, — тихо ответил Хёнджин. Они смотрели друг на друга. В глазах Феликса — усталость, смешанная с чем-то тёплым. В глазах Хёнджина — спокойствие, но не холодное, а живое. — Хван, — позвал Феликс. — М? — А что ты рисуешь? Хёнджин удивился вопросу, но ответил: — Всё. Портреты, пейзажи. Иногда — что-то своё. Фантазии. — А людей? — спросил Феликс. — Рисуешь людей? — Да. — И кого? Хёнджин посмотрел на него. Долго. Внимательно. На губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. — Разных, — ответил он. — Тех, кто заинтересует. Феликс хотел спросить что-то ещё, но комната начала расплываться. — Опять, — выдохнул он. — Опять просыпаться. — До завтра, — тихо сказал Хёнджин. — До завтра, — ответил Феликс. Сон унёс их.