Я тебя ненавижу… или нет?

Юноша с трудом открывает глаза. Яркое солнце, выглядывающее из панорамного окна, мигом ослепляет. Руки тянутся к глазам, слегка потирая их, пытаясь избавиться от остатков сна. Хёнджин переводит взгляд на окно. Там внизу проснувшийся город уже спешит кто куда. Серые унылые многоэтажки будто символизируют людскую усталость. Они громоздятся чуть ли не залезая друг на друга, отбрасывая огромные тени, делая город более мрачным. Хёнджин всегда любил вставать раньше своего расписания, потому что так остаётся время на самое любимое. Юноша подошёл к безликому столу. Дорогой стол чёрного цвета, совсем пустой, стоял, как экспонат в музее. Ни единой пылинки, ни пятнышка. На столе чуждо стоял компьютер, а рядом лежала дорогая ручка с изящным бриллиантом на конце. И всё. Эту мрачную идиллию не нарушало больше ничего. Хёнджин наклонился, открывая совсем незаметный ящичек. Взгляд сразу упал на многочисленное количество рисунков. Гуашью была написана ваза с цветами, тушью — разные портреты. Рядом лежали рисунки с акварелью — пейзажи и небольшие сюжеты с улиц, и выполненные карандашами — множество скетчей и зарисовок с натуры. Сегодня было особое настроение. Аккуратные пальцы с карандашом заскользили по листу бумаги. Звук карандаша успокаивал, создавая некую закономерность. Хёнджин просидел за столом около пятнадцати минут, но на листке уже красовалась сломанная корона, как знак его жизни. Послышался стук. Немного грубоватый голос спросил: —Могу войти? Хёнджин засуетился и быстро убрал рисунок. —Да — усталым голосом ответил юноша. Статный мужчина лет 50 зашёл в комнату. Его волосы были аккуратно уложены на бок, и будто вылизаны лаком. Лицо, слегка строгое обрамлялось редкими морщинам, выдававшими возраст. Деловой костюм чёрного цвета, придававший официальность образу, сейчас был растёгнут и висел на плечах. Как завершение образа на ногах были надеты чёрные лакированные туфли. Но самое главное — глаза. Бездонные пропасти карих глаз, передавшиеся по наследству сыну, смотрели как всегда свысока. Смотря на небольшой планшет в руках, Хван старший начал говорить: —Хёнджин, сегодня у тебя важная конференция. Через час. В «Гранд Отеле». Там будут фонды из Дубая и Сингапура, Твоя презентация — на слайдах. Ничего от себя. Наследник «Lumière Lee» тоже представит свою клоунаду. Ли будет выступать после тебя. Когда вас вызовут для вопросов — отвечай только по нашей части. Договорив, отец вышел из комнаты. ...«Веди себя соответственно», — прозвучал приказ. Хёнджин медленно разжал кулаки, на ладонях отпечатались следы от ногтей. В горле стоял знакомый горький привкус. Ли. Достаточно было услышать это слово, чтобы всё внутри сжималось в тугой, болезненный узел. Он подошёл к окну, уставившись в туман над городом. Сынуля Ли будет там. Улыбаться, сверкать, продавать воздух под видом искусства. И Хёнджин должен молча смотреть на это. Потому что таков приказ. Потому что в их игре терпение — тоже оружие. Но как же Хван ненавидел эту игру. И его». Хёнджин отчётливо помнил тот день. Вернее, он помнил всё, что было связано с семьёй Ли. Это впитываалось с молоком матери, с воздухом в доме, с интонацией отца, когда тот произносил эту фамилию. Говорили, что вражда началась ещё с дедов. Дед Хёнджина, легендарный огранщик Пак Хван, и дед Феликса, гениальный, но авантюрный торговец Чон Ли, когда-то были партнёрами. Вместе они нашли уникальный рубин — камень, который, по легенде, менял цвет в зависимости от освещения. Вместе они его обработали. А потом разругались в пух и прах. Но дело было не только в камне. Дело было в видении. Пак Хван верил: драгоценность — это память. Камень должен хранить историю, передаваться из поколения в поколение, быть свидетелем эпох. Его дом создавал вечность. Тяжёлые, величественные оправы, классические огранки, только лучшие камни с безупречной родословной. «Мы не украшаем тело, — говорил он. — Мы даём человеку частицу бессмертия». Чон Ли же считал иначе. Для него камень был моментом. Вспышкой эмоции, вызовом, заявлением. Он первым начал смешивать драгоценные камни с нетрадиционными материалами, создавать украшения-трансформеры, приглашать молодых художников для коллабораций. «Прошлое — это пыль, — смеялся он. — Настоящее искусство — то, что заставляет сердце биться быстрее здесь и сейчас. А завтра придумаем новое». Одни говорили, что Ли украл рубин и продал тайком. Другие — что Хван занизил долю партнёра и пытался присвоить всю славу. Но главное — они разошлись в главном: прошлое против будущего, вечность против мгновения, музейная тишина против уличного шума. Правды уже не узнать. Но итог был один: две семьи, два дома, два мира, разделённые стеной ненависти на три поколения вперёд. Хёнджин вырос на этой истории. Для него «Ли» было не фамилией, а синонимом предательства, лжи и воровства под видом гламура. Он никогда не проверял, правда ли это. Зачем? Это было так же естественно, как то, что небо голубое, а вода мокрая. И ещё: он знал, что дом Хван — это честь, память, достоинство. А дом Ли — это крик, фальшь и погоня за дешёвой славой. Кроме одного дня. Хёнджину было тогда, кажется, шестнадцать. Он тайком, никому не говоря, ходил на курсы рисунка в старую академию на окраине. Там, в компании вечно перепачканных углём студентов, он чувствовал себя почти живым. В тот день он стоял в очереди в маленькой кофейне рядом с академией. Уставший после трёх часов рисования, с тушью под ногтями, в дешёвой толстовке, в которой его бы никто никогда не узнал. И вдруг — толчок в плечо. Он обернулся и замер. Феликс Ли. Без своей идеальной укладки, без пиджака, без охраны. В растянутом свитере, с мокрыми после дождя волосами и тёмными кругами под глазами. Выглядел он так, будто тоже сбежал от своей жизни — или его просто выгнали. Они уставились друг на друга. Хёнджин приготовился к привычной колкости, к насмешке, к удару. Но Феликс вдруг сунул ему в руку стаканчик с кофе. «Ты вечно выглядишь так, будто спишь на ходу, — сказал он тихо, без тени своей обычной солнечности. — Держи. Только не говори никому, что я тут». И улыбнулся. Не той, дежурной, с игрой света. Другой — усталой, почти грустной, будто он на секунду снял маску и показал, что под ней тоже живой человек. А потом исчез в толпе. Хёнджин так и стоял с этим кофе. В голове был полный хаос. Что это было? Изощрённая насмешка? Проверка? Или... Он не знал. И уже никогда не узнает. Потому что через неделю, на очередном светском мероприятии, отец Феликса публично обвинил дом Хван в подделке документов на старый изумруд. Война вспыхнула с новой силой. И тот кофе, та усталая улыбка превратились в какую-то абсурдную, невозможную, раздражающую занозу. Хёнджин выбросил стаканчик, так и не допив. И поклялся себе, что это была случайность. Ошибка. Глюк системы. Он не позволит какому-то одному жесту перечеркнуть три поколения ненависти. Но занозу эту так и не смог вытравить до конца. Хёнджин тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Хватит. Это было давно и, скорее всего, ничего не значило. Он подошёл к шкафу, достал идеально выглаженную рубашку. Пальцы сами завязали галстук — узел за узлом, машинально, как делали это сотни раз. В зеркале на него смотрел уже не тот мальчишка с испачканными углём пальцами, а наследник Хван. Холодный, собранный, готовый к бою. Он поправил манжеты, скрывая следы от ногтей на ладонях. Всё внутри сжалось в знакомый тугой узел. «Сынуля Ли будет там», — эхом отозвался голос отца. Хёнджин глубоко вздохнул и вышел из комнаты. Конференция ждала.