Дети Мертвого Космоса

«Госпожа ночи, белая свеча,

Ты больше не придешь к нашему окну.

Ты плыла над нами – и молчала,

Теперь мы молчим в ответ... в пустоту.

Мы забрали твой свет – и не заметили.

Мы разучились смотреть вверх.

Ты была сердцем неба,

А мы вырвали его в гневе и смехе.

Почему ты плачешь, Человечество?

Ты же не любишь плакать.

Но в этот час – ты ребенок.

Оставшийся без матери... без Бога», – стих неизвестного происхождения.

      ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2514 год, USM " Удушье"              Металлический привкус крови на языке. Пол под ногами скользкий, липкий – весь в запекшейся жиже. Свет мигает, выхватывая из мрака кровавые следы, размазанные по стенам. Из вентиляции тянет смрадом биомассы – гнилью, разложением, чем-то живым и в то же время мертвым.              Айзек шагал вперед. В руках – не резак инженера, а нечто другое. Старая бензопила, тяжелая, пожирающая топливо и воздух, дрожащая в его хватке. Лезвие вращалось, ее рев заглушал собственное дыхание, стук сердца, даже голоса...              Черный Обелиск. Он стоял впереди, пульсируя, гудя – низкий, навязчивый гул, будто древний механизм или... песня. Голоса в черепе нарастали, сливались в шепот, в крик, в мольбу.              – Он здесь.              – Он ждет.              – Беги.              Призраки мертвых тащились за ним, цеплялись за плечи, шептали предупреждения:              – Дьявол впереди.              Тварь вырвалась из мрака. Вытянутая, как растянутая тень, искривлённая, переломанная, но движущаяся. Некроморф. Бывшая женщина. Ученая? Кто-то, кого он знал? Ее лицо – вернее, то, что от него осталось – искажено в немом крике.              Айзек заорал и ударил. Лезвие не бензопилы – а чего-то другого, чужого, неестественного – прошибает плоть, рвет, крошит кости. Труборез, стреляющий дисками, режущий сталь. Но он не инженер. Он ученый. Он никогда не держал этого в руках. И все же – он чувствует его, как будто это продолжение его тела.              Черный Обелиск. Он здесь. Перед ним. Пульсирует. Зовет. А позади – голос Хармона. Безумный, прерывистый, словно сквозь помехи:              – Он любит нас. Вот он. Перед тобой. Коснись его...              Кровь стучит в висках. Голоса шепчут. Призраки тянут за руки, но он тянет руку, чтобы прикоснуться.              Айзек не осознал, когда сам соскользнул за грань безумия, раз тянется, чтобы коснуться Обелиска. Его пальцы коснулись Обелиска – и он ожил, пульсируя в такт нездешнему ритму. В мозгу вспыхивали инструкции, выжигаясь в сознании.              Он удовлетворил жажду артефакта, записав формулы его воссоздания – и лишь тогда монумент затих, погружаясь в сон.              – Слава Альтману… Слава Альтману… – шептал Харман в своем безумии.              Станция стонала, как раненый зверь. Сирены выли, вода жадно заливала нижние палубы. Он приговорил ее к гибели – разбил панели, активировал затопление. Обратного пути не было.              Он и Хармон были на спасательной лодке – но предательский удар якоря обрушился на голову Айзека и его сознание накрыла тьма и холод. Он тонул – и в последний миг увидел себя…              Но это был уже не он. Кто-то чужой. Шлем вместо лица. В руках – знакомый труборез. Броня, покрытая ребрами из металла, словно из будущего. Он стоял по колено в крови, окруженный тварями, выползающими из тьмы. За иллюминатором – золотое сияние космоса.              Труборез исчез и в его руках уже ревела бензопила – та самая, что он когда-то сжимал на станции… которую сам и уничтожил.              Альтман проснулся. Весь в липком, ледяном поту. Сердце колотилось, будто пыталось вырваться из грудной клетки. Это имя – оно въелось в мозг, как наждак. Он не знал его. Но оно звучало, гудело в висках, будто эхо из другой жизни.              – Ада… – прошелестели его губы прежде, чем разум настигла жуткая ясность.              Ее нет. Он рванул головой, глаза вылавливали тени в темноте – но комната была пуста. Ада мертва. Как, возможно, и он сам.              Мир дернулся. Айзек моргнул. Его настигло давление в черепе, будто кто-то вычерпывал воспоминания ковшом. Кто такая Ада? Сон рассыпался, оставляя после себя только осколки – обрывки чувств, запахов, звуков. Чем сильнее он цеплялся за них, тем быстрее они утекали, как кровь сквозь пережатые пальцы.              Они были здесь. Где-то в глубине. Но стоило протянуть руку – и тьма сжималась, оставляя лишь ощущение потери. Будто кто-то стер его память.              Сигнал тревоги впивался в мозг, сливаясь с скрежетом рвущегося металла – где-то рядом авианосец агонизировал. Рывком поднявшись, он вцепился в виски, пытаясь подавить пульсирующую боль, бившую в такт сирене.              – Айзек! Мать твою! Бегом за мной!              Айзек? Он застыл, не понимая. Чье это имя? Его?              Резкий рывок за плечо – и перед ним лицо Карвера, искаженное адреналином.              – Джон?.. Что происходит? – голос провалился в пустоту, будто эхо в глухом тоннеле.              – Кровавые Луны здесь, вот что! – сержант швырнул его к терминалу, в голосе – ярость выжившего.              ИКС-капсула терминала захлопнулась с металлическим всхлипом. Фиксаторы впились в тело, а автоматика зашевелилась вокруг, облекая его в броню-вторую кожу.              Он задыхался – не от нехватки воздуха, а от чувства, что сделал что-то непоправимое. Но что именно – он не помнил. Или помнил?              Он клюнул на уловки Черного Обелиска, поверив, что, исполнив его условия и сохранив инструкции по созданию копий, сумеет остановить Конвергенцию. Но все пошло не по плану.              Конвергенция отступила – да, но лишь на столетия вперед. И в этом таилась настоящая катастрофа. Обелиск намеренно отложил ее, ведь человечество еще не созрело для жатвы. Ему нужно было больше людей. Больше биомассы. Больше Обелисков…              Но откуда эти мысли? Айзек никогда не контактировал с Черным Обелиском. Хотя помнил его холодное прикосновение.              Капсула раскрылась с пневматическим вздохом, завершив процесс экипировки. Инженер едва не рухнул вперед, но сумел устоять, выпрямившись. Голова раскалывалась. Он автоматически принял винтовку из рук Карвера и, не задумываясь, двинулся за ним.              Пальцы сами сжали приклад винтовки, но хотелось другого – тяжелого рычания бензопилы, синевы плазменного резака... Хотя он никогда... никогда не держал бензопилу.              – Двигайся, Айзек! – Карвер дернул его за плечо. Авианосец выл вокруг. Где-то рвался металл.              Айзек послушался, но в голове ворочалось что-то лишнее. Чужие мысли. Чужие руки. Чужая кровь на чужих руках.              Имя Ада сверлило сознание, словно ржавый гвоздь. Почему оно отзывалось такой пустотой? Такой всепоглощающей тоской, что даже дышать было больно…              Вокруг метались солдаты – кричали, спотыкались, сталкивались в дверных проемах. Беспорядочное мельтешение, как в растревоженном улье. Багровые вспышки аварийных ламп резали глаза, синхронно с воем сирены. Палуба дрожала под ногами – корабельные орудия били на полную мощность.              «Будущее... впечатляет», – мелькнуло у Айзека.              Он резко встряхнул головой. Почему он называет это "будущим"? Это же сейчас.              – Очнись быстрее, Кларк! – рявкнул сержант, тыча в панель своим ИКСом. Дверь со скрежетом отъехала – биометрический доступ. Технологии шагнули далеко вперед… если сравнивать с тем, что он "помнил". – Тащись за мной, если хочешь выжить!              – Какого черта?! Мы только прибыли! – Айзек рванулся за Карвером, но внутри всё сжималось от ощущения фальши. Что-то было не так. – Адмирал уже вычеркнула нас из списка гостей?              – Авианосец мертв! – Карвер оглянулся, глаза бешено блестели в алом свете тревоги. – Луна долбанула по двигателям, мы тонем! Внизу – заражение. Эвакуируют всех, кто еще дышит! Как ты умудрился проспать вторжение – для меня загадка!              – Мог бы и разбудить! Я ждал тебя, прежде чем закрыть глаза! – голос Айзека сорвался на крик. Внутри что-то перекосилось – он знал этого человека, но в то же время... не узнавал. Как будто память намеренно стирала одни детали и подсовывала другие.              – Не все тут "спасители человечества", которым можно валяться в каютах! – Карвер фыркнул, но в его тоне сквозила привычная издевка. – Не жди, что я теперь стану кланяться и шептать "Слава Айзеку"!              В голове всплыло другое имя – Хармон. Его никогда не существовавший голос навязчиво твердил: "Слава Альтману". Параллель возникла сама собой – и это бесило. Айзек даже не знал, кто такой Хармон... но уже ненавидел его.              – Ты хоть раз сидел в истребителе? Ладно, забудь! Выбора у тебя все равно нет!              – Что?! – Айзек попытался оторвать взгляд от дрожащих рук. – Я даже в кабину не залезал, Карвер! Это даже не проклятая субмарина!              Он был ученым... Или инженером? Или и тем, и другим?              Череп раскалывался – будто кто-то скребется изнутри битым стеклом. Воспоминания наползали, как приливная волна, но вместо ясности – только осколки. Две пары родителей. Две жизни. Две правды, но одна из них точно была ложью... Или нет?              Карвер уже тащил его за руку, игнорируя бредовые протесты. Они ворвались в ангар – и Айзек застыл.              Перед ним раскрылся кошмар. Искаженные тела. Стены, покрытые чем-то, что не должно существовать. Знакомые символы, выжженные в металле. Словно он снова на станции, что изучала Черный Обелиск. Или на "Ишимуре".              Пол ангара был залит густой, почти черной кровью, в которой отражались вспышки пламени и сполохи плазмы. Защитники корабля – последний рубеж – отступали шаг за шагом, отчаянно отстреливаясь от наступающего Заражения.              Стены пульсировали. Словно живые. Плоть – влажная, дышащая, покрытая язвами и щелями – расползалась по металлу, выплевывая из себя что-то с множеством конечностей, с когтями, с зубами, со слишком многими глазами. Огнеметы выжигали ее, плазма разрывала в клочья, но она не останавливалась.              Как тогда. Как на плавучей станции"DredgerCorp". Как под влиянием Черного Обелиска.              – Айзек, шевелись! – рык Карвера вырвал его из оцепенения. Сержант вцепился в его броню, буквально потащив к платформе с истребителями. Машины стояли брошенные, их угловатые корпуса покрытые царапинами, пятнами крови и предсмертными метками механиков.              – Ты – рулишь, я – стреляю!              Они рванули к ближайшему. Кабина была приоткрыта. Как будто кто-то уже садился... но передумал.              Айзек забрался внутрь, рухнув в кресло. Перед глазами рассыпался хаос – мерцающие голограммы, аналоговые шкалы, рычаги с потертыми рукоятями. Все чужое, но в то же время пугающе родное.              Модули стабилизации. Контроль инерции. Топливные клапаны. И среди всей этой футуристичной мишуры – грубая механика, тяжелые переключатели, ручное дублирование систем. Как в старых субмаринах. Как в тех, что бороздили кратер Чиксулуб...              – Давай, Кларк! – Карвер захлопнул свой люк, и тут же интерфейс орудий ожил вокруг него, сливаясь с ним, как будто он родился в этой кабине. – Разберешься в полете!              За спиной щелкнули ремни – Карвер уже вгрызался в прицел. Айзек пробежался взглядом по панелям, фильтруя информацию сквозь пелену дежавю: система питания –зеленая; жизнеобеспечение – колеблется, но держится.              Лучше надеть шлем. Он автоматически схватил его, вщелкнул замок, и мир на мгновение сузился до цифрового дисплея на визоре. Рука потянулась к стартовой рукояти. Пальцы нажали на затворы стабилизаторов.              Раздался глухой рокот внизу. Платформа дрогнула – и вдруг поплыла вниз, увлекая их в глубины стартовой шахты. По бокам промелькнули стальные стены, исчерченные трещинами и мигающими аварийными огнями. Корпус заскрипел, завибрировал – системы готовились к вакууму.              – Герметизация шлюза... – прохрипел бортовой компьютер, и где-то сверху с металлическим воплем захлопнулась гермодверь.              Наступила тишина. Даже собственный пульс в висках казался громче, чем этот мертвый, безвоздушный гул.              – Взлетаем, Кларк! – Карвер врезал кулаком по панели, и пушки взвыли, раскручиваясь, напирая смертоносным жерлом в пустоту перед ними.              Сигналы перешли на зеленый и голова раскалывается. Его руки схватили рычаги.              Движение – резкое, почти насильственное. Истребитель вздрогнул, завыл, рванулся вперед – и выплеснулся из шахты прямо в ад.              Космос горел.              Перед ними раскололось пространство – гигантские обломки кораблей, куски бьющейся в агонии боимассы, искаженные конструкции, плавающие в невесомости, как трупы.              И там, вдалеке... Оно. Кровавая Луна. Израненная. Обугленная. Дергающаяся в последних судорогах под шквалом огня. Весь флот человечества бил по ней, непрерывно, яростно, отчаянно – ядерные вспышки, плазменные залпы, ракеты, рвущие ее плоть.              Айзек посмотрел – и сердце замерло.              Ему вспомнилась субмарина. Тесно и душно. Запах крови и безумия. Экипаж кричит, смеется, рвет на себе кожу, шепчет молитвы несуществующим Богам. Только он один еще держится. Только он один еще помнит, что это ненормально.              Вспышка и он снова в кабине истребителя. Космос горит. Биомасса шевелится даже в оторванных кусках – тянется, сливается, оживает.              – Айзек, блять! – Карвер бьет по панели. – Веди машину, или мы сдохнем!              Его руки сами хватают штурвал. Айзек вдавил управление, резко бросая истребитель вбок – корпус взвыл, заскрипел, а по броне зацокали осколки. Его сердце пропустило удар, когда один из них прошипел по обшивке, оставив огненную борозду, но не пробив насквозь.              Прямо перед ними пронеслась громадина крейсера – а следом, рассекая вакуум, десятки зенитных челноков, охотящихся за какой-то невидимой целью.              – Держись! – Айзек рыкнул, врубая тягу на максимум.              Истребитель рванулся в крутую спираль, уворачиваясь от перекрестного огня ближайшего дредноута. Их швырнуло вверх – прямо в тень развороченного авианосца, где вздувшаяся кишка биомассы трепыхалась в невесомости, как свежепробитая рана.              Айзек дернул штурвал, едва не зацепив краем крыла.              – Жги!              Карвер открыл огонь – плазма врезалась в биомассу, а тепловая вспышка ослепила Айзека, даже сквозь затемненный визор.              Это был совсем иной уровень стресса – не то, что в тесных отсеках субмарин, бороздящих мрак Чиксулуба... Зато здесь, по крайней мере, никто не взламывал их сознание, не накачивал галлюцинациями до самого края безумия.              Сбоку пронесся "Хронос" – массивный, угловатый, словно гигантский рифленый гроб, отлитый из черного металла. Его стазис-поле пульсировало, замедляя все вокруг: обломки, клубящуюся биомассу, даже реактивные снаряды – все замирало, давая им драгоценные доли секунды для маневра. Айзек стиснул зубы, влетая в зону действия поля, полагаясь на чутье, на ощущение, будто сам мир затаил дыхание. Он прорвался – и снова нырнул в адский вихрь огня и взрывов.              – Справа, Айзек!              Голос напарника врезался в сознание. Резкий разворот – и снаряд прошил пустоту в каких-то метрах от кабины. Джон долбанул по обломкам, преграждавшим путь, и они проскочили дальше, в клубящийся хаос.              И тут вопрос, как нож, вонзился в мозг – почему Джон называет его Айзеком?              Его имя... Его имя было Майкл. Он помнил. Помнил, как его так назвали родители. Помнил, как это имя шептала Ада – та самая Ада, что сошла с ума, что уверовала в Обелиск...              Ада...              Вдалеке Кровавая Луна содрогнулась, будто в муках родов. Ее поверхность вздулась, затем разорвалась, выпуская в космос гигантский костяной хребет – извивающийся, как спина доисторического левиафана. Чудовище поплыло к флоту, неспешно, неотвратимо.              Огненный шквал вспыхнул с новой яростью – термоядерные залпы, плазменные ливни, все, что могло испепелить эту плотоядную геологию, прежде чем она достигнет кораблей.              – Почти вышли… Еще немного...              Голос Карвера пропел сквозь статику. Айзек ввинтил истребитель в узкий коридор между двумя крейсерами-титанами, чьи борта дымились от пробоин, и где копошилась биомасса. Визг металла – обломки взрывались под огнем напарника, и наконец – прорыв.              Перед ними раскрылась пустота. Относительная, обманчивая, но все же – передышка. Айзек швырнул истребитель вперед, подальше от этого безумия плоти и огня.              – Ты идиот, Карвер…              Он сорвал шлем, вдохнул липкий, перегаром приборов пропахший воздух кабины. Провел рукой по голове – и замер.              Волосы были короче на пару сантиметров. Так он не стригся. Никогда.              – Мы могли сдохнуть там… – пробормотал он, но голос звучал чужим, будто эхо из другого конца коридора памяти.              Карвер хрипло рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли радости:              – Спасательные капсулы никто не ищет. Так что это был единственный вариант, – сержант сделал паузу. – Кто такая Ада?              – Кто? – удивился инженер.              – Ты все время шептал имя какой-то Ады...              Айзек замер. Имя, сорвавшееся с его губ, ударило в виски, отозвавшись глухим гулом – Ада. Сердце рванулось вперед, но не от страха. От чего-то древнего, забытого, что прорвалось сквозь толщу тьмы.              Будто в черной пустоте его разума распахнулась дверь – и хлынул свет. Теплый, яростный, живой. А сквозь него – рука. Худые пальцы, твердые в своем порыве, тянулись к нему, сквозь время, сквозь смерть.              Кто она? Он не знал. Но помнил.              Ее лицо – размытое, как в старой пленке, но оно было. Темные глаза, в которых горела решимость. Губы, сжатые в улыбке, слишком печальной для такой хрупкой женщины. Черные волосы, зачесанные за ухо, будто она только что отвлеклась от работы.              Она смотрела на него так, словно видела святого.              Возможно, она действительно знала, что он – нечто большее. Иначе почему он снова дышит? Почему он жив, после того как умер? После того как дрался ложкой с той проклятой некро-тварью...              Он резко встряхнул головой, словно отгоняя наваждение.              Не может быть. Он не мог помнить того, кого никогда не видел. Это было невозможно.              Но воспоминания были настоящими – плотными, жгучими, будто раскаленные осколки в груди. Они резали изнутри – болью, тоской, ощущением утраты. Словно он действительно знал Аду. Словно она была ему дорога, как... Как Николь.              «Ада… кто ты?»              Взгляд утонул в черноте за иллюминатором – там, где Кровавая Луна агонизировала в огненном хаосе, а снаряды флота прошивали космос, как искры гигантской сварки.              – Кларк, еб твою мать, ты чего впал в ступор?!              Голос сержанта врезался в сознание, как выстрел. Айзек вздрогнул, резко схватился за штурвал и рывком увел истребитель от летящего навстречу обломка. Металл прошипел в считанных сантиметрах от корпуса.              – Двигай к ближайшей станции, блядь!              – Да... Хорошо.              Собственный голос звучал чужим.              Пальцы стиснули органы управления, корабль рванулся вперед, к Земле. Но спину сверлило – ощущение пристального взгляда из той самой тьмы, которую они оставляли позади.              Он сходил с ума. Воспоминания, которых не должно быть, впивались в сознание. Шепот, запретный и чуждый, полз по извилинам мозга. Собственное имя таяло, как лед на раскаленном металле. Голова раскалывалась – будто что-то скреблось изнутри, рвалось наружу.              Это не могли быть воспоминания. Айзек был уверен! Галлюцинации – вот что это. Беспричинные, безумные, но галлюцинации.              – Джон… – голос скрипел, как ржавый механизм. Он сглотнул – слюна была густой, словно смола. – Кажется, я…              Он не успел признаться. Не успел сказать, что чип-ингибитор не работает, что он теряет контроль. Взгляд намертво приковало к Мексиканскому заливу – будто магнит вырвал глаза и притянул к воде.              Там творилось нечто.              Айзек окаменел. Мышцы свело, пальцы впились в шлем до хруста. Он смотрел вниз – на Землю – и не мог оторваться.              Мексиканский залив разверзся. Гигантская воронка зияла, словно сама бездна проглотила океан. Вода яростно рвалась внутрь – миллионы тонн, обрушиваясь вниз, в черноту, где на дне, в сердце кратера Чиксулуб, пульсировал Обелиск.              Тот самый. Тот, что он оставил.              Воронка горела. Багровый свет, как из открытой раны, бился в такт чудовищному сердцу. А из центра, сквозь кипящую воду, прорывалась биомасса – сплетение плоти, костей и металла. Она извивалась, цеплялась за невидимые силовые линии, ползла вверх, в небо, как паразит, прорастающий сквозь тело планеты.              С орбиты это напоминало раковую опухоль.              Облака рвало в клочья. Молнии били хаотично, яростно, будто атмосфера отчаянно сопротивлялась. А над эпицентром пространство дрожало – воздух струился и перекашивался, как над раскаленной плитой.              Нити плоти сплетались, срастались, формируя нечто.              – О, Господи…              Голос Айзека оборвался. В горле пересохло, а пальцы непроизвольно сжались так, что броня хрустнула.              – Оно… начинается.              Карвер хрипло рассмеялся – звук, больше похожий на предсмертный хрип.              – Да уж, заметил, – он бросил шлем на панель, и тот отскочил с глухим лязгом. – Это конец, Кларк. Ни одного орбитального орудия, способного пробиться к той штуке. А флот? – он яростно ткнул пальцем в сторону фронта. – Если отозвать хоть один крейсер – Луны прорвут периметр. Земля…              Голос его сорвался. Айзек не слушал. В центре водоворота открылся глаз. Огромный, бездонный, пронизывающий. Он смотрел – прямо на него. И Айзек узнал этот взгляд.              Черный Обелиск. Он знал. Это он ворошился в его памяти, выкапывал чужие мысли, вплетал обрывки несуществующих жизней. Не понимал, как… но был уверен.              Тот самый. Тот, что он когда-то поднял. Тот, что утопил в кратере. И теперь… он проснулся.              – Пошел ты, Обелиск!              Ярость вспыхнула в груди, как пламя. Айзек рванул штурвал на себя, и корабль резко клюнул носом, бросая в вираж. Карвер ударился о панель, выругавшись сквозь стиснутые зубы.              – Кларк, еб твою мать! Ты совсем охренел?! – сержант вцепился в кресло, лицо перекошено от ярости и страха. – Ты хочешь врезаться в эту хрень? У тебя что, антиматериальный заряд в жопе завалялся?!              Но Айзек уже не слышал.              Обелиск. Он знал. Это он –причина всего. Безумия. Видений. Ады.              Черная глыба звала его. Манила. Шептала. Он должен прикоснуться к ней снова. Вырвать ее из бездны, заставить ответить. Попытаться понять.              – Ты уже обманул меня однажды...              Голос Айзека прозвучал хрипло, словно сквозь стиснутые зубы. Пальцы впились в штурвал так, что треснул пластик.              Он помнил. Нет – ему казалось, что помнит.              Как столетия назад – но этого не было! – он подчинился Черному Обелиску. Как думал, что предотвращает Конвергенцию, распространяя копии его чертежей.              Но это оказалось ложью. Обелиск просто ждал. Ждал, пока человечество расплодится, как скот. Пока биомассы станет больше. Пока Обелисков будет достаточно...              – А-а-а-аргх!              Дикая боль взорвалась в висках. Он рванул головой, едва не брякнувшись лбом о панель.              Эти воспоминания – не его! Он не спускался в Чиксулуб! Не видел Черный Обелиск! Не знает, кто такая Ада!              – Он копается у меня в голове! – зарычал Айзек, слюна брызнула на стекло шлема.              – Кларк, ты совсем ебнулся?! – Карвер рванулся к нему, но перегородка не давала ему дотянуться . – Да я бы уже давно выбил из тебя эту дурь, если бы мог дотянуться!              – "Терра Нова", Карвер!              Голос Айзека прозвучал как удар топора – резко, без права на возражение. Он злился. Злился на суету, на сомнения, на этот проклятый мир, где каждый второй готов воткнуть нож в спину.              Хармон, например, не ныл, когда Альтман решил утопить станцию. Но в итоге предал. Значит, и Карвера придется держать на прицеле.              Карвер из правительства. Они убили Аду. Заставили его голыми руками драться с некроморфом.              «С ложкой, блять».              Марков еще ответит за это. Но сначала – Обелиск.              – Эта посудина создана для перевозки Обелисков! – Айзек ударил кулаком по панели, заставив приборы вздрогнуть. – Мы спустимся в Чиксулуб, вытащим эту черную сволочь, и Конвергенция захлебнется! Без Обелиска – нет сценария!              Карвер открыл рот, лицо перекошено от ужаса:              – Да ты… Это ведро ржавое развалится еще на входе в атм…              Альтман сделал резкий вираж. Сержант грохнулся в кресло, воздух вырвало из легких.              Айзек наклонился к нему, глаза его горели, как угли:              – Заткнись. И слушай, – голос – низкий, звериный. – Либо ты со мной. Либо – на хуй. Но если мы не сделаем этого, Земля погибнет. А потом, – он ткнул пальцем в сторону фронта. – Новая Кровавая Луна ударит флоту в спину. И тогда – полный. Ебаный. Пиздец.              Наступила тяжелая тишина. Только рев двигателей нарушал ее. Карвер медленно выдохнул:              – …Черт. Ладно, больной ублюдок. Давай сделаем это.              Айзек умолчал, что ему снова нужно было прикоснуться к Черному Обелиску.              Только так он мог понять смысл всего этого безумия, всех этих голосов, всех этих осколков чужих мыслей и воспоминаний, роящихся в его голове. Он осознавал происходящее, но не понимал зачем.              Он окончательно слетел с катушек. И теперь в нем жили двое.              И самое хреновое было даже не в этом. Одна из его личностей – та, что глубже, темнее, древнее – вдруг возомнила себя... кем-то другим. Имя вертелось на языке, но ускользало, как дым.              «Он так похож на тебя», – прошептал Голос. – «Такой же. Заблудившийся. Оказался не в том месте... не в то время. А потом умер. И тогда безумцы построили вокруг него...»              Он должен прикоснуться к Обелиску снова. Он чувствовал это – где-то в глубине раздробленного сознания.              Обелиск даст ответы. Обелиск исцелит. Обелиск сделает его Единым.              ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2514 год, Земля       На мертвой Земле так одиноко, где же Бог?              Безумие висело в воздухе, сливаясь с воем сирены, проникая в мысли, в кровь. Алекс едва держался на ногах – не осталось сил, не осталось веры. Он не был героем. Не Айзеком Кларком, прошедшим ад Ишимуры и ледяной кошмар Титана.              Зачем бороться? Все, что он видел – кровь, гниющую плоть, чудовищ, от чьих форм стыла в жилах кровь. Сердце пропускало удары, тело цепенело – будто его выбросили в открытый космос, где нет ни света, ни надежды.              Только Кайден… Странно. Обычно такой тихий, робкий человек – и стал его последней надеждой. Если бы не он, Алекс и Джейн давно растворились бы в этом безумии, как крик в пустоте.              Хотя… нет. Безумие уже давно съело Алекса изнутри. Он просто притворялся, играл роль сильного – ради Кайдена. Нельзя было дать ему понять, что что-то не так.              Особенно когда приходили они. Родители.              Их силуэты скользили за ним по городу, беззвучные, как тени. Они смотрели. Молчали. И самое страшное – выглядели живыми. От этого его тошнило, сводило мышцы, но он стискивал зубы и крепче прижимал к груди Джейн.              Джейн… Она была его маяком. Единственным светом в этом океане тьмы. Даже не зная этого – даже будучи без сознания, хрупкой и беззащитной в его руках. Он молился, чтобы она не очнулась. Чтобы ей не пришлось увидеть это. Она и так пережила слишком много.              Пусть ее детский разум останется чистым. А все кошмары, все шрамы – он возьмет на себя. Он станет ее щитом. Даже если для этого ему придется шагнуть навстречу тем, кто зовет его из теней.              Голоса стихли. Остался лишь шепот – невнятный, будто сквозь толщу воды, словно кто-то бормотал на забытом языке. На латыни, что ли? Алекс не был уверен.              Но взамен пришли видения. Родители. Они шли за ним, их лица – искаженные пародии на живых. Он не знал, что хуже: слышать безумные голоса или видеть их.              Рядом Кайден бормотал что-то под нос – то ли молитву, то ли детский стишок. Потом резко дал себе пощечину, встряхнулся, снова стал здесь. Алекс смотрел на него с немым восхищением.              – Сюда! – прохрипел Кайден, пробираясь между брошенными машинами.              Машинами, которые уже не были машинами. Они заросли. Мясо, сухожилия, обломки костей – будто металл и плоть сплелись в один мертвый организм. Запах стоял такой, что Алекс сглотнул желчь, стиснув зубы, чтобы не вырвало.              И вдруг...              – Это что?              Он замер, уставившись на высотку. Среди этого ада из плоти и костей – горел свет. У входа стояли люди. Настоящие. Не корчащиеся в конвульсиях, не рвущие себя на части. Живые.              – Кайден... – голос Алекса дрогнул. – У меня галлюцинация, или там действительно... нормальные люди?              Он не верил. Не мог поверить. Но если это правда... Значит, Бог действительно еще не совсем их оставил.              – Кажется, у нас общая галлюцинация на двоих, Алекс, – прохрипел Кайден, и в его голосе дрожала та же безумная надежда.              Они переглянулись – и рванули к зданию.              Вид чего-то живого, чего-то нормального, вогнал в их измученные сердца адреналин. Ноги, казалось, вот-вот подкосятся от усталости, но теперь они бежали быстрее, отчаяннее, словно за ними гналась сама Леди Смерть.              Мир вокруг оставался черно-красным, как старая запекшаяся рана. Ни солнца, ни теней – только тьма и кровь. Дорога к этому оазису была вымощена пульсирующей плотью, обнаженными костями, людьми, которые уже не могли умереть, но и живыми их назвать было нельзя.              Алекс и Кайден старались не смотреть. Но краем зрения все равно замечали.              Тела, вплетенные в биомассу. Они не были поглощены полностью – нет. Кожа слезла с их костей, обнажив ребра, сквозь которые можно было разглядеть, как дышат легкие. Как что-то шевелится в их грудных клетках, извивается, копошится, прежде чем выползти наружу через пустые глазницы.              Они бежали. Бежали, потому что если остановятся – станут частью этого пейзажа.              День назад этот кошмар разорвал бы Алексу рассудок. Он бы рухнул на колени, зажмурился, молил о том, чтобы всё это оказалось дурным сном.              Но теперь? Теперь он шагал по головам.              Мягкий хруст под ботинками, влажный треск – он даже не морщился. За время Конвергенции он видел хуже. Вид крови стал привычнее, чем вода. Вид костей и разлагающейся плоти – обыденнее, чем собственное отражение в зеркале.              И самое страшное? Он улыбался. Широко, неестественно, представляя, что он Цезарь, идущий по полю германских черепов. Детские черты его лица исказились в гримасе, от которой Кайден резко сглотнул и отвернулся – не от мерзости вокруг, а от него.              За спиной шли они. Тени родителей. Мертвые, но смотрящие. Он знал, что их нет. Знал, что это галлюцинация, порождение его сломанной психики. Но от этого было хуже.              Потому что ни одна тварь, ни одна пульсирующая масса плоти не пугала его так, как их взгляд, поэтому он не смотрел на них. Его разум давно стал его злейшим врагом. И он уже не мог отличить – где реальность, а где его собственное безумие.              Он запрещал себе думать о смерти своих родителей. Нет, даже мимолетная мысль об этом вызывала в нем яростное сопротивление. Малейшее напоминание – и в груди сжималось что-то ледяное, в горле вставал ком, а перед глазами плясали черные пятна. Казалось, еще мгновение – и он рухнет на колени, зарыдает, как потерянный ребенок, или вонзит лезвие себе в запястья, лишь бы прекратить эту боль.              Но он не мог. Он должен был жить. Даже если не хотел. Даже если каждый вздох давался через силу. Потому что Джейн нуждалась в нем. Она была последним, что у него осталось. И он поклялся – вырвет ее из этого ада, даже если это будет стоить ему жизни.              – Сэр!              Голос Алекса сорвался, дыхание перехватило от бега. Он подбежал к вооруженным людям у входа, едва не споткнувшись. Надрывный вой сирены давил на виски, сливаясь с гулом в ушах.              – Это убежище?              Человек у двери, одетый в гражданское, а не в форму, усмехнулся.              – Конечно, малыш.              Но что-то в его взгляде, в слишком уверенной хватке оружия, заставило Алекса насторожиться.              «У него просто не было времени переодеться», – подумалось ему. – «Или он не тот, за кого себя выдает?»              – Внутри уже другие. Заходи, если без оружия.              – Мы без оружия, – солгал Алекс, чувствуя, как холодный металл ножей прижимается к его спине под курткой.              Огнестрела у них и правда не было – несколько раз за это безумное путешествие они подбирали брошенные винтовки, отстреливаясь от некроморфов и прочих кошмаров. Но в конце концов пришлось выбросить: тащить на себе бесполезную пушку без патронов – верный путь к страшной смерти.              Он понимал логику охранников. В мире, где люди сходят с ума и режут друг друга из-за влияния Кровавых Лун, разоружение – разумная мера. Но ножи он не отдаст. Не сегодня.              – Тогда добро пожаловать, пацаны.              Человек лениво махнул рукой в сторону входа. Алекс кивнул, стараясь не выдать дрожь в коленях, и шагнул внутрь, неся перед собой Джейн.              Дверь захлопнулась за ними. И наступила тишина, поскольку впервые за неизвестно сколько, звук серены пропал, остался снаружи. Но тишина не та, мертвая, что висела над выжженными улицами, а плотная, почти уютная – как одеяло, наброшенное на окровавленные раны.              – Ненавижу эту проклятую жизнь, – голос Шепарда сорвался в хриплый шепот. Вес Джейн в его руках казался неестественным – будто он нес не хрупкую девочку, а каменное изваяние, впивающееся в мышцы ледяной тяжестью. – За что... Почему именно так?..              – Эй, соберись, Алекс, – Кайден шаркающей походкой подтянулся рядом, его ладонь шлепнулась на плечо друга с неестественной легкостью. Удивительно, как в его голосе еще теплилась надежда – ведь их тела были на грани, а взгляды давно потухли. – Мы выжили. И будем жить. Скоро все закончится.              – Закончится? – Алекс резко дернул головой, и капли слез слетели с подбородка, исчезнув в полумраке коридора. – Ты слеп, Кайден. Мы сожжены изнутри. Те твари... те "люди", что должны быть мертвыми... Ты же видел их глаза! Мы уже не в своем уме. И никогда не будем.              Кайден замер. Тень, скользнувшая по его лицу, была красноречивее любых слов. Вдруг стало ясно – он тоже слышал шепот, тоже видел призраков. Тоже чувствовал, как что-то нездоровое пустило корни в их сознании.              – Может, мы и правда сошли с ума, – наконец выдавил он, шагая вперед сквозь мерцающий свет ламп. – Но разве это хуже, чем быть "нормальным"? Ты же сам всегда говорил – нормальность это могила для души.              Стены коридора впереди терялись во тьме. Куда они вели – к спасению или новой ловушке – не знал никто. Но шаги звучали громче, чем надо. Слишком громко для убежища.              Из горла Алекса вырвался хриплый, влажный смех, смешивающийся с солеными слезами. Мир больше никогда не будет прежним – он раскололся, как стекло под ударом. Шепард чувствовал: время в Схождении искажалось, пульсировало, будто живое. Сто минут в секунду – так оно текло, сжимая сердце ледяной рукой. Внутри он был пуст. Мертв. Они уже никогда не станут теми, кем были.              Они вышли в огромный, пропитанный гулом шепота зал. На полу, словно тени, сидели сотни людей – скрюченные, замершие в молитвенных позах, бормочущие что-то под нос. Шепард не осуждал их. Он и сам хотел упасть на колени, воздеть руки к небу, молить о помощи… Но кому? После всего, что случилось, вера казалась насмешкой. Если Бог и существовал – то какой в Нем смысл, если Он допустил этот ад?              Он медленно, почти обреченно прислонил бесчувственное тело Джейн к стене и обрушился на колени рядом, выдыхая поражение. Силы покинули его, и когда Кайден грубо дернул его за плечо, Шепард лишь вяло поднял взгляд – пустой, выжженный.              – Что… что происходит? – голос Алекса пропел сквозь хрипоту, словно его глотку затянули колючей проволокой. Он чувствовал: стоит ему на миг сомкнуть веки — и тьма поглотит его навсегда.              – Алекс, нам нужно убираться отсюда! – прошипел ему в ухо друг, вцепляясь в его плечо так, что ногти впились в кожу. Глаза его бегали, как у загнанного зверя. – Это Церковь Юнитологии!              Ледяная волна страха прокатилась по жилам, адреналин вскипел в крови, заставив сердце колотиться, как молот по наковальне. Алекс резко обернулся – и все встало на свои места. Стены, пол, даже воздух – все было пропитано их символикой. Черные очертания Обелиска мерещились в тенях, словно паутина, опутавшая зал. А те, кого он принял за молящихся, шептали, как одержимые:              – Хвала Альтману!       – Хвала Обелиску!       – Хвала Схождению!              Джейн внезапно застонала, ее изумрудные глаза приоткрылись, затуманенные болью. Алекс резко притянул ее к себе, стараясь заглушить ее звуки своим телом.              – Тише… – прохрипел он, двигаясь, крадучись, как вор в ночи. Каждый шорох казался громом. Каждая тень – угрозой.              – Вы куда-то собрались?              Голос прозвучал, как скрип ножа по стеклу, и все внутри Алекса сжалось в ледяной ком. Подростки застыли, будто вмороженные в мгновение.              Алекс медленно, слишком медленно развернулся, не ослабляя хватки вокруг Джейн. Из черного зева коридора выступили три фигуры – размытые, как тени. Черные одеяния с вышитым Обелиском, капюшоны, скрывающие лица. В руках – оружие и фарфоровые копии Обелисков, блестящие, как кости при лунном свете.              А за ними... Десятки людей. Глаза – безумие, губы – в тонких, голодных линиях. Руки сцеплены, будто для молитвы, но пальцы дрожат в предвкушении. Они уже предвкушали, как проведут "очищение".              – Вы... не с нами, – прошипел центральный, голос его струился, как мед с ядом. – Вы отвернулись от Обелиска. Бежите. Даже дитя ваше – слепо, не узревшее Истины.              – Пошли к черту, – Кайден резко шагнул вперед, заслоняя Алекса и Джейн. Голос его был грубым, но в нем дрожала та же скрытая дрожь. – Мы просто уходим. Не трогаем вас – не трогайте и нас. Молитесь своему куску камня сколько влезет.              Наступила смертельная тишина. Потом второй сектант наклонился вперед, и Алекс увидел его рот – слишком широкий, слишком влажный.              – Ваше неверие – ересь, – шепот, как шелест страниц в запретной книге. – Вы оскорбили Обелиск! Отвергли Единение! Вы – проклятые безбожники...              Капюшоны приподнялись – под ними мелькнули улыбки.              – Но мы вас исправим. Мы заставим вас поверить!              Юнитологи набросились с тишиной хищников – без криков, без предупреждения. Первый удар электрошокером вонзился в бок Кайдена – его тело дернулось, как марионетка с перерезанными нитями, и он рухнул, издав приглушенный, звериный стон.              Алекс рванулся вперед, прижимая Джейн к груди, но десять рук схватили его одновременно – пальцы впились в плоть, как крючья. Его швырнули на пол, лицом в холодную металлическую плиту. Ржавчина въедалась в кожу, кровь солонкой проступила на губах.              – Нет! Пожалуйста! – его голос сорвался в рев, захлебывающийся, разорванный. – Она же ребенок! Оставьте ее!              Джейн была последним светом. Единственным. Все, ради чего он еще дышал.              Над ним наклонилась тень – главный, его капюшон теперь приоткрылся, обнажив лицо, слишком бледное, слишком спокойное.              – Все тела – сосуды, – произнес он, словно читал проповедь. – Все сосуды – недостойны, если не примут Дар.              Джейн дернулась, ее пальцы вцепились в руку Алекса с силой утопающего. Ее крик разорвал воздух – чистый, дикий, пронзительный ужас:              – АЛЕКС! НЕ ДАЙ ИМ! СПАСИ МЕНЯ!              Что-то в нем разорвалось, разбилось.              – НЕ ТРОГАЙТЕ ЕЕ! – он забился, пытаясь вырваться, сломать пальцы, кости, что угодно. – ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ! УБЕЙТЕ МЕНЯ! НО НЕ ЕЕ!              Его голос сорвался в шепот – мольбу, исповедь, проклятие:              – Пожалуйста…              Сектант не дрогнул. Пистолет в его руке казался продолжением конечности – холодным, бездушным, неизбежным.              – Не бойся, – прошептал он, и в его голосе звучала какая-то извращенная нежность. – Она не умрет. Она станет... частью Единого.              Выстрел.              Изумрудные глаза Джейн – такие живые, такие испуганные, такие невинные – вдруг расширились. Алый цветок расцвел у нее на лбу.              Ее тело обмякло. Пальцы – только что сжимавшие руку Алекса в смертной хватке – разжались. Выскользнули.              – НЕЕЕЕЕТ!!!              Голос Алекса разорвался в животном реве, сорвался в хрип, в кровавый шепот. Мир перестал существовать. Осталась только она – ее рыжие волосы, теперь слипающиеся от крови, ее бледное лицо, еще теплое...              И тогда... Тело дернулось. Судорожно. Неровно. Как кукла на ржавых нитях.              Джейн перегнулась пополам – кость хрустнула, но она не остановилась. Из ее горла вырвался звук – скрежет, бульканье, что-то глубоко чужое.              Ее голова начала поворачиваться. Медленно. Против природы. Против Бога. На сто восемьдесят градусов.              Изумрудные глаза – те самые, что еще минуту назад смотрели на него с ужасом и надеждой – почернели. Стали бездонными. В них плескался только голод.              Раздался хруст. Череп дернулся еще раз. Глаза расширились – слишком широко, слишком неестественно, как у насекомого. Рот разорвался в ухмылке до ушей, обнажая ряды костяных шипов. И тогда из ее тела полезли лезвия.              – О, Дар! Она… Она приняла его! – взвизгнул кто-то из толпы, и в голосе его звучала истеричная, почти детская радость.              Но экстаз длился ровно до первого удара. Джейн – уже не Джейн – двинулась. Прыжок – и когти впились в лицо первого сектанта, разрывая плоть, как мокрый пергамент. Кости хрустнули, глазные яблоки лопнули, и его крик смешался с восторженным визгом других.              Началась бойня. Одни метались в панике, другие – бросались вперед, растягивая рты в блаженных улыбках, протягивая руки, умоляя:              – Убей меня!       – Дай мне Единение!       – Возьми меня в Схождение!              И она брала. Каждый удар – точный. Каждый выверенный взмах – смертельный. Как будто она помнила. Как будто знала, кого разорвать первым.              Кровь била фонтанами, заливая стены, пол, лица оставшихся. Воздух наполнился сладковатым запахом железа и воплями – то от боли, то от экстаза.              Алекс лежал на полу, не в силах пошевелиться. Его одежда пропиталась ее кровью – той, что была еще человеческой. Слезы текли по лицу, смешиваясь с алым, капая на холодный металл.              Он смотрел. Смотрел, как оно – это нечто с перекошенным лицом его сестры — рвет людей на части. Смотрел – и молился, чтобы оно разорвало и его.              Но оно не подходило. Будто не замечало. Будто жалело.              Алекс закрыл глаза и зарыдал, сжавшись в комок, желая только одного – чтобы это все прекратилось.              ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2514 год, USM "Наполеон"       «Нет ничего святого».              Голос, переданный по общему каналу, прозвучал как приговор.              – Флот юнитологов вступил в контакт с адмиралом Бердиттом! Четыре сотни кораблей-склепов, подтверждаем визуальный контакт!              – Чертовы фанатики! – Хакетт ударил кулаком по тактическому голографу, заставив карту содрогнуться. – Выделить ударную группу линкоров! Пусть заходят с фланга и разнесут их в радиоактивный пепел! Некогда с ними нянчиться!              Его приказ мигом разлетелся по эскадре, и на голографической проекции десятки значков рванули вперед, оставляя за собой следы курсовых корректировок.              Адмирал Хакетт уже не был тем непоколебимым титаном, каким казался в начале битвы. Его лицо, покрытое липкой испариной, выдавало не ярость, но хладное, животное отчаяние.              Но отчаяние – это новый гимн войны. И этот гимн Кровавая Луна слышала лучше всех.              Ее каменный панцирь, некогда неприступный, теперь трещал и крошился под шквалом орбитальных бомбардировок. То, что осталось, напоминало гигантский пульсирующий клубок – живую, извивающуюся массу, словно черви, сплетенные в единое чудовище.              Она кровоточила в вакууме. И флот Хакетта не собирался останавливаться на достигнутом.              Бомбардировка Луны продолжалась. Каждый взрыв, озарявший тьму за иллюминаторами, отрывал очередной клок плоти от ее израненного тела. И каждый раз это приносило облегчение.              Но ненадолго. Потому что эта "мертвая" плоть не знала покоя. Она цеплялась за корпуса кораблей, ползла по броне, просачивалась внутрь через трещины в щитах и швах воздуховодов. Как зараза. Как проклятие.              Адмирал Хакетт, стиснув зубы, отдавал приказ за приказом. И с каждым новой командой он убивал свои же корабли. Потому что иного выхода не было. Зараженные суда взрывались раньше, чем биомасса успевала переродить их в нечто иное.              Луна, возможно, забрала меньше жизней, чем его собственные руки.              Огнеметчики? Шутка. Они лишь выигрывали секунды – жгли коридоры, отступали, снова жгли. Задерживали, но не останавливали. Экипажи бежали, оставляя за собой горящие палубы, но...              Куда бежать? Эвакуационные капсулы выстреливали в пустоту, но в этом аду не было спасения. Одни сгорали под залпами своих же орудий. Другие – захлебывались в биомассе, которая прорывалась внутрь, как черная смола.              Космос был полон мертвецов. И Луна смеялась – беззвучно, безлико, всей своей израненной, но все еще живой массой.              Мостик "Наполеона" дышал как единый механизм. Каждый офицер, каждый экран, каждый сигнал тревоги – детали безупречного часового механизма. Слаженные доклады, молниеносные решения, идеальная синхронность.              Но внутри этого механизма – бушевал ад. Паника. Глухая, сдержанная, но всепожирающая. Люди сжимали зубы, чтобы не закричать, вцеплялись в подлокотники, чтобы руки не дрожали. Ничто не шло по плану. Ни один прогноз, даже самый пессимистичный, не предполагал такого.              Особенно это бесило Джека Харпера. Он стоял, неподвижный, как статуя, лицо – лед, голос – сталь. Но внутри... Внутри он рвал и метал.              Харпер был человеком контроля. Точных расчетов. Перфекционистом в самом извращенном смысле этого слова. Он ненавидел хаос. Ненавидел, когда реальность смеется над его схемами, рвет его прогнозы в клочья.              А сейчас... Сейчас реальность не просто смеялась. Она издевалась. И он тихо сходил с ума, пока его лицо оставалось безупречной маской.              Три Кровавые Луны – вместо одной, как предполагалось. Это уже было за гранью понимания. Откуда столько некро-чудовищ обрушилось на Землю? Но беды, как всегда, пришли не одни. Пока человечество захлебывалось в крови, пытаясь сдержать натиск, случилось нечто по-настоящему невозможное.              Обелиск. Чертов Обелиск, которого здесь не должно было быть. Он лично проследил, чтобы единственный в системе Сол находился на этом дредноуте – и больше нигде. Сканирования не лгали: никаких других Обелисков не существовало. И все же он материализовался, будто сама тьма его породила.              А затем пришли юнитологи.              Их флот, состоящий из гигантских кораблей-гробниц, набитых мертвецами, по вере Церкви, должен был стать частью Схождения. И, как ни чудовищно, они оказались правы. Кровавые Луны уже наверняка готовились превратить эту свежую плоть в свое новое оружие.              Известия с флота адмирала Дрешер тоже не принесли облегчения.              Ее Луна умирала – но слишком медленно. Цеплялась за жизнь, сопротивлялась, круша человеческие корабли в предсмертных судорогах. Флагман Дрешер был потерян. И самое страшное – на его борту находился Айзек Кларк.              Теперь о нем – ни слуху, ни духу.              Возможная гибель инженера ударила по боевому духу на мостике "Наполеона". Кларк был единственным, кто не просто столкнулся с Кровавыми Лунами и выжил – он уничтожил одну из них. А теперь его нет.              План рушился на глазах. И Харперу приходилось делать то, что он ненавидел больше всего – импровизировать.              – Главный калибр перегрет! – раздался доклад на мостике. – Переключаемся на второстепенные системы! Десять минут – и снова в строй!              – Отлично, – процедил Хакетт. Но по его сжатым челюстям и мертвенной бледности было ясно: ситуация далека от "отлично". – Ядерный залп по вектору...              "Наполеон", обладая реактором на Обелиске – фактически неисчерпаемым источником энергии – столкнулся с проблемой: его орудия плавились от избытка мощности. Сверхгорячие лучи били без остановки, прожигая плоть чудовища, но металл не выдерживал – тек раскаленными каплями по броневым шахтам.              Харпер не сомневался: Луна ненавидела именно их. Она не могла дотянуться до "Наполеона". Но это лишь усиливало ее ярость. Лишенная возможности ударить по обидчику, она вымещала зло на остальном флоте.              Ее щупальца, больше не скованные панцирем, метались на триста шестьдесят градусов – как бешеные сосуды в разорванном сердце. Подойти? Невозможно. Каждый корабль в зоне досягаемости превращался в груду искореженного металла и кровавого тумана.              – Алек, докладывай! – его голос прорвался сквозь грохот мостика, где вперемешку с командами звучали ругань и тревожные сирены.              – Мы... мы не понимаем, как он там оказался! – в ответе Алека сквозила та же безысходность, что и в его голосе. – Есть теория, но она бредовая!              – Черт возьми, Алек, говори! – его ногти впились в подлокотники кресла.              – Мы думаем... что это оригинал, – голос Алека дрогнул. – Тот самый Черный Обелиск. Тот, что нашел Альтман... Но так не может быть!              Тишина на другом конце, затем сдавленный выдох:              – Суверенные Колонии не могли просто бросить его на дне Чиксулуба! И за сотни лет – ни всплесков энергии, ни заражения, ни даже обычных аномалий! Это... это невозможно!              Президент EarthGov сжал кулаки так, что кости затрещали.              – Алек... – его голос звучал ледяным шепотом. – Ты не заметил? В последнее время невозможное – это единственное, что случается.              Где-то вдали, за бронированными переборками, что-то отозвалось гулом – будто в насмешку.              Бог отвернулся от человечества – иного объяснения не было.              Джек Харпер понимал: проиграв битву за Землю, они проиграют все. Здесь, у Солнца, сконцентрировался весь флот EarthGov. Колонии за пределами системы не смогут оказать сопротивления.              А поражение было близко. Трюмы кораблей опустели. Плазма на исходе. Антиматерия и ядерные боеголовки кружили в космосе, как праздничные конфетти, обрушиваясь на Кровавые Луны – но перелома в битве это не давало.              Если они выживут – они изменят правила игры.              Они создадут столько ядерного оружия, что галактика обратится в пепел. Они произведут столько антиматерии, что их экономика истечет кровавыми слезами. Они наплодят столько нанитов-убийц, что тьма покроет миры. Они построят столько кораблей, что вселенная склонится перед ними.              Но сначала – надо выжить.              Он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Пальцы Лексин коснулись его плеч, заставив слегка вздрогнуть, но затем – ритмичные движения, разминающие зажатые мышцы. Постепенно тело поддалось, напряжение ослабло. Мысли крутились вокруг одного: как выжать победу из ничего? Как переломить ход битвы, когда за иллюминатором уже стучит сама Леди Смерть?              – Адмирал Бердитт, мать твою, что у вас там творится?!              Голос Хакетта взорвался в эфире, вырывая Харпера из раздумий. В нем бушевала ярость, но сквозь нее прорывалось нечто хуже – паника. Чистый, животный ужас.              Ответ Бердитта пробился сквозь помехи, рваный, сдавленный, будто выдранный из глотки клещами:              – Хакетт! Они идут на "Потрошители"! Весь их чертов флот – на них!              Пауза. Шипение связи. Потом – срыв, почти вопль:              – У них… у них ядерное оружие! Откуда, черт возьми?! Кто им дал доступ?!              За спиной адмирала раздался оглушительный грохот. Системы взвыли в агонии, кто-то крикнул: «Трюм на разгерме–» – и голос оборвался. Но Бердитт все еще стоял на экране, его лицо залитое кровавым светом аварийных ламп.              – Один из... поврежден... – его голос захлебнулся в помехах.              И связь мертво оборвалась. А потом – тишина. Мостик "Наполеона" содрогнулся, но никто не пошевелился. Никто не успел понять.              Панорамный иллюминатор, в который секунду назад упирался взгляд – вспыхнул. Будто само космическое пространство моргнуло. Там, где только что висели линкоры, потрошители, весь флот Бердитта – осталась лишь пустота. Черная вмятина в звездном полотне. Как будто кто-то вырвал кусок реальности.              Наступила тишина. Казалось, даже приборы замолчали. И в эту тишину медленно, неотвратимо вошел ужас.              Гигантское смотровое окно, растянувшееся вдоль всей передней стенки командного мостика, зияло в черную пустоту. И вдруг эта пустота ожила.              Сначала – тишина. Лишь едва уловимое мерцание где-то там, на самой границе видимого. Потом Она сдвинулась. Кровавая Луна – массивная, зловещая – нарушила законы небес. Не прежнее плавное скольжение по орбите, а резкие, рваные рывки, будто невидимый кукловод дергает ее за незримые нити. Она летела, неотвратимая, к Луне Земли – той самой, что адмирал Бердитт поклялся защищать.              На мостике повисла гробовая тишина.              Кто-то медленно подошел к стеклу, вжав в него ладони. Кто-то отпрянул, как от удара. Младший офицер застыл, его тело била мелкая дрожь, а губы беззвучно шептали что-то, похожее на молитву. Лексин сжала лицо руками – ее пальцы впились в кожу, но слезы все равно прорвались, оставляя мокрые дорожки на щеках. Харпер встал, не отрывая взгляда от иллюминатора, и замер, словно забыв, как дышать.              И когда удар произошел – наступила тишина. Глухая. Абсолютная.              Ни грома, ни гула – только вспышка. Ослепительная, выжигающая сетчатку, отбрасывающая черные тени на лица, будто выхваченные из тьмы всполохом молнии. Пространство за стеклом взорвалось белым адом – и через мгновение сама Луна Земли начала рваться на части.              Трещины – сначала тонкие, как паутина, потом глубокие, зияющие пропасти – поползли по ее поверхности. Гигантские пласты коры отрывались, улетая в пустоту, переворачиваясь в немом падении. Кратеры лопались, как пересушенная глина, обнажая раскаленную плоть недр – ослепительно-белую, кипящую, извергающую потоки жидкого огня.              А потом из глубин вырвалось пламя. Настоящее. Древнее. Бешеное. Оно клубилось в вакууме, вырываясь из разломов, пожирая остатки поверхности. И тогда Луна рассыпалась.              Миллиарды осколков – от глыб величиной с мегаполисы и континенты, до мельчайшей пыли – ринулись в стороны, кружась в смертоносном танце. Некоторые еще несли на себе обломки цивилизации: рухнувшие купола колоний, искореженные каркасы станций, солнечные панели, мерцающие, как похоронные фонари.              Десять миллиардов душ. Дома. Мечты. Целые поколения. Все исчезло. Все сгорело.              И Луна Земли перестала существовать.              Она рассыпалась, превратившись в хаотичный рой раскаленных обломков, пылающих в пустоте, как свежая рана в плоти космоса. Искалеченные осколки, мертвенно светящиеся, кружили в черной бездне – уродливая корона над Землей. Былой спутник теперь был лишь скоплением пепла и расплавленного камня.              Тишину на мостике разорвал глухой удар.              Офицер выпустил планшет из ослабевших пальцев. Тот грохнулся на пол – и этот звук прогремел, как взрыв, потому что больше не было ни криков, ни слов. Только немой шок, окаменевшие лица, пустые глаза, уставившиеся в иллюминатор. Их разум отказывался верить. Это не могло быть правдой. Такого просто не бывает.              А Харпер стоял. Не моргая. Не дыша. Его лицо было пустым. Ни ярости, ни ужаса – только ледяная маска, за которой больше ничего не осталось.              ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2514 год, Земля              Он не слышал ничего. Ни молитв. Ни проклятий. Только тишину – долгожданную, оглушающую. И все же... почему по лицу струились слезы? Даже собственный голос казался чужим, потерянным в этом безмолвии.              "Терра Нова" содрогнулась. Старые, изношенные двигатели вспыхнули алым костром, и огромный звездный перевозчик рухнул вниз, разрывая ионизированную атмосферу, словно раскаленный нож – плоть мироздания.              Снаружи бушевало пламя. Обшивка стонала, искривившись под чудовищной нагрузкой, капли расплавленного металла испарялись в пустоте. Айзек, словно завороженный, не отрывал взгляда от мерцающего голографического экрана – от проекции кратера Чиксулуб, древней могилы. Теперь же эта воронка смерти становилась колыбелью Кровавой Луны.              Здесь все началось. Здесь же – и закончится.              Мир изменился в мгновение ока. Айзек моргнул – и звездный корабль исчез. Вместо него – скрипучая лодка, выдолбленная из древнего дерева, будто вырванная из другого времени. Море вокруг дышало, вздымаясь и опадая, а соленые брызги жгли кожу, словно напоминая: ты здесь, ты жив.              Альтман молчал. Его мысли кружились, как чайки над волнами.              «Я сошел с ума», – первое, что пришло в голову. – «Нельзя возвращаться. Мне чудом удалось выбраться…»              Но если бы Ада была жива… если бы… Он остался бы на берегу. Теперь же – не было причин. Ни одной. Только этот кошмар, который нужно было раздавить, как скорпиона под пятой.              «Чтобы победить Дьявола, надо впустить его в себя. Раскрыться. Научиться думать, как он».              А как думает Дьявол? Или, точнее – как думает Обелиск?              Мысль ударила, как молния: если кому-то и суждено это понять – так только ему. Он видел Обелиск десятки раз. Выживал, когда другие рассыпались в прах, поддавались своим внутренним демонам. Даже тогда, когда тот излучал – наполнял мир безумием до краев, переливаясь через них.              И снова, и снова – он обращался к нему через эти галлюцинации. Голоса. Знаки.              Что он сказал в последний раз, обернувшись ее голосом?              «Майкл, ты мне нужен. Ты должен завершить начатое».              Голос Ады. Чистый, как стекло, но с той же зловещей нотой, что звучала в каждом видении.              Но в чем был смысл? Как всегда – туман, намек, игра. Призраки никогда не говорили прямо, кроме, как предупреждали про опасность Дьявола. Раньше, во сне, все казалось яснее – будто Обелиск вкладывал мысли прямо в его череп. Но теперь…              Был ли это вообще Обелиск? А может, просто сон? Или что-то хуже сна? Отголосок его собственного, естественного безумия, прорвавшегося сквозь тонкую пленку безумия, созданного Обелиском. Вдруг, его собственное подсознание рвется наружу, облекаясь в знакомые образы. Как там было в точности?              Пелена памяти дрогнула – и вдруг он услышал ее снова, так четко, будто она стояла рядом, касаясь губами его уха:              «Я хочу, чтобы ты для меня кое-что сделал…», – тихий шепот. Теплый, как дыхание. – «Я хочу ребенка. Мне это нужно».              Она взяла паузу. Волна качнула лодку, и соленый ветер обжег лицо.              «И потом… ребенок нас сблизит».              – Двадцать тысяч... Пятна-а-а... Черт!              Дрожь пробежала по корпусу "Терра Новы", словно корабль в ужасе заскрежетал зубами. Карвер вцепился в подлокотники, и Айзек видел, как его пальцы побелели от напряжения.              – Турбулентность уровня "жопа в огне", капитан Айзек! – прошипел Карвер, бросая на него взгляд, в котором смешались ярость и животный страх. – Ты вообще уверен, что мы не сгорим в атмосфере?!              Айзек моргнул. Горло пересохло так, будто он неделю глотал пепел. Слюна была густой, как смола, и обжигала, словно кислота.              Он снова был здесь. За штурвалом. В кокпите Терра Новы, несущейся сквозь атмосферу, как камень, брошенный в лицо Дьяволу. Прямо в эпицентр ада. Прямо в Чиксулуб.              – Держим курс! – его голос прорвался сквозь гул разрушающихся обшивок. Пальцы впились в пульт, судорожно ловя дрожащие показания приборов. – Если собъемся – угодим прямиком в биомассу!              Пламя развеялось. Сквозь обугленные облака открылся яростный океан, вздыбленный искусственным штормом. В его сердце зияла гигантская воронка, где кровавые воды смешались с гниющей плотью – и в этой пульсирующей массе проступали лица, оскаленные рты, слепые глаза, все они смотрели на Айзека.              Весь горизонт пылал, затянутый биомассой – она росла, дышала, извивалась, тянулась к небу. А на дне кратера стояла Тень. Огромная. Искривленная. Живая. И она ждала.              Карвер что-то кричал, но Айзек не слышал. Его взгляд был прикован к тому, что таилось на дне Чиксулуба.              – Единственный способ одолеть Дьявола – принять его в себя. Вы должны открыться ему. Научиться думать, как он…              Шепотом Айзек повторил слова, которые кто-то когда-то вложил в его память. Он не помнил, кто. И когда. Но они звучали в нем, как приговор.              "Терра Нова" нависла над кратером, как ворон над раскрытой могилой. Из трюма выползли массивные грузовые манипуляторы – бронированные, иссеченные шрамами старых операций, с пульсирующими изоляционными швами. Гравитационные тросы сплелись вокруг Обелиска, словно щупальца, сжимающие добычу.              Когда его отрывали от дна, подводная скала застонала. Воздух завибрировал, будто перед грозой. В эфире вспыхнули помехи: обрывки голосов, шепоты, детский плач, которого не могло быть. Даже чип-ингибитор на виске инженера зашипел, заискрился, выжигая сознание белой болью – но Альтман и глазом не моргнул. Его пальцы сжимали джойстики управления, а взгляд был прикован к манипуляторам, которые, как скальпель, вырезали сердце Чиксулуба.              Карвер орал что-то, но Альтман уже не слышал, да и не хотел. Он действовал с холодной точностью, будто знал каждый миллиметр этой операции.              Обелиск скользнул в чрево «Терра Новы», как яд, принятый добровольно. И тогда корабль содрогнулся. Свет на палубе мигнул, изогнулся, будто пространство на мгновение сложилось пополам.              Что-то коснулось его разума. Древнее. Чужое. Бессмертное. И теперь оно было с ними на одном корабле.              Карвер затрясся в припадке. Кровь хлынула из его ушей, ноздрей, рта – густая, почти черная. Глаза закатились, оставив лишь мутные белки, а челюсть отвисла в беззвучном вопле, будто кто-то вырвал у него голос из самого горла. Тело сержанта дергалось, как под током, мышцы рвались, кости хрустели – но Альтман даже не взглянул в его сторону.              Его руки, дрожащие, но точные, скользили по панелям управления. "Терра Нова" выла.              Корабль содрогался, будто живое существо под ножом.Обшивка корпуса плавилась, капая в темноту расплавленным металлом, а вой аварийной сигнализации сливался с тихим, нечеловеческим скулением, доносящимся из глубины трюма.              Аварийные фонари заливали мостик кровавым светом, но Айзек Кларк не моргал. Его глаза – широкие, безумные, с расширенными зрачками – прилипли к экранам, словно паук к паутине.              Он вел корабль вверх. Прочь от кратера. Прочь от Земли.              Биомасса взревела. Она вздыбилась, как приливная волна из плоти, тысячи щупалец взметнулись к "Терра Нове", обвивая корпус, впиваясь в металл, разрывая его. Листы обшивки отрывались с мокрым хлюпающим звуком, будто кожу сдирали с живого. Биомасса тянулась за ними, как мать, не желающая отпускать дитя.              Айзек стиснул зубы до хруста. Его пальцы вонзились в интерфейс, выжимая из двигателей последние капли мощности.              Они рванули вверх. Со скрежетом, с воем, с предсмертным хрипом "Терра Нова" вырвалась из объятий плоти, но биомасса не отпустила их даром – половина корпуса осталась там, внизу, в клубке пульсирующих щупалец. Давление падало. Воздух вырывался в черноту через зияющие раны корабля.              Но мостик держался. И, что удивительнее всего, грузовой отсек тоже.              Айзек захлебывался собственным дыханием. Его руки плясали по панели управления, как в эпилептическом припадке – отключая, перенаправляя, жертвуя всем, лишь бы удержать курс.              "Терра Нова" должна была выйти на орбиту.              Голос "Терра Новы" исказился. Когда-то четкий, механический тембр теперь рвался, как плохая связь, срывался на шепот, будто кто-то душил систему за горло. Альтман не понимал – то ли это глюк компьютера, то ли его собственный слух предательски подводил, забитый гулом двигателей и толстыми каплями крови в ушах.              – Обнаружено... – голос захлебнулся, – полевое искажение... аномалия в... грузовом секторе. Персонал... пожалуйста...              Последнее слово прозвучало слишком человечно. Будто не машина, а испуганная женщина умоляла о помощи.              Корабль взвыл, вырываясь из атмосферы. Где-то в глубине вентиляции заскрежетало – то ли перегретый металл, то ли что-то, пробуждающееся в темноте.              Свет погас. На мгновение – абсолютная тьма.              Затем экраны вспыхнули вновь, выбросив перед Айзеком карту маршрута, изуродованную гравитационными аномалиями. Где-то мерцали тысячи массивных обломков, парящих посреди космоса. Где-то пространство было разорвано, как гниющая плоть, и там нельзя было не то что лететь...              Айзек замер. Его тело сотрясали неконтролируемые спазмы, мышцы сводило, будто током. Он впился пальцами в виски, сдавленно рыча, пока чужие воспоминания – острые, как битое стекло – кружились в его сознании, складываясь в безумный калейдоскоп. Голова раскалывалась. В отчаянной попытке остановить этот ад он начал биться лбом о приборную панель – раз, другой, сильнее – лишь бы видения отпустили.              Но превратить череп в кровавое месиво не дала железная хватка Карвера. Тот пришел в себя и теперь смотрел на него – взгляд дикий, звериный, бездонный.              – Успокойся, Айзек! Ты безумный ублюдок, ты слелал это! Теперь не время умирать!              Айзек?.. Его звали Майкл Альтман – он был в этом уверен. Так почему этот человек называет его Айзеком?..              Нет. Его звали Айзек. Он был… инженером? Или геофизиком? Да, геофизиком. Мать – фанатичная юнитологистка, спустившая все их деньги на Церковь. Из-за нее он поступил в жалкий провинциальный вуз, хотя мечтал о другом… Отец… Отец был немцем? Нет-нет, Пол Кларк, чистокровный американец… А еще была Ада – она погибла из-за Обелиска. Или это была Николь?              Айзек содрогнулся, его сознание разрывалось на части. Он что, и правда сошел с ума?              Люди на той станции молились на него, словно на святого. Единственный, кто выдержал контакт с Черным Обелиском и не сломался. Их пророк. Их мессия. А теперь… теперь он рехнулся. Окончательно и безвозвратно.              Щелчок.              Громовая пощечина обожгла щеку. Мир на мгновение погрузился в белый шум, а потом – резкая, ледяная ясность. Айзек судорожно вдохнул, будто пробежал марафон через ад. На языке – металлический привкус крови. В висках – тишина. Понимание его следующих действий наполнило его.              Сержант провел ладонью по мокрому от пота лицу, оставляя грязный след. Его голос звучал хрипло, сдавленно:              – Ты безумный ублюдок, Кларк... И что-то говорил мне, когда я сажал тебя за штурвал истребителя, – он бросил взгляд на треснувшую приборную панель. – Эта развалюха не переживет еще одного прыжка. Шоковое пространство разорвет ее на части.              Альтман медленно покачал головой, его глаза блестели лихорадочным блеском.              – Это не имеет значения... Он здесь. Он исцелит меня. Даст ответы.              Карвер резко развернулся, рука инстинктивно сжала рукоять пистолета.              – Ты совсем ебнулся, да? – его голос стал опасным, когда он увидел, как инженер поднимается с кресла.              Айзек пошатнулся, мир плыл перед глазами. Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как холодная тошнота поднимается из живота.              – Я... я схожу с ума, Джон, – прошептал он, хватая воздух ртом. – Но Обелиск... он сделает меня цельным. Я должен...              – Блять! – Карвер рванулся вперед, вцепившись в плечи Айзека. – Это же Обелиск! Ты видел, что он делает с людьми! Он не дает ответов – он выжигает мозги!              Пальцы сержанта впились в кожу сквозь бронеткань костюма.              – Он использует тебя, понимаешь?! У него свои цели!              Айзек резко дернулся, с силой оттолкнув Карвера.              – Ты ничего не понимаешь! – его голос сорвался на крик. – Тогда он показал мне правду! И сейчас покажет снова!              Айзек намеренно умолчал о главном – Черный Обелиск уже обманывал его однажды. Именно из-за него, из-за его слабости, появились первые Красные Обелиски. История повторялась: тогда – под влиянием древнего артефакта, сейчас – благодаря чертежам, вырванным правительством из его измученного сознания. Он всегда был их создателем. Связан с ними кровью, болью и безумием.              – Какое "тогда"?!              Карвер резко перегородил путь, широко расставив руки. Айзек попытался пройти к грузовому отсеку – туда, где ждал Черный Обелиск, где он снова мог прикоснуться к истине – но сержант стоял насмерть.              Это было предательство. Он такой же, как Хармон, понял Альтман.              – Ты не пройдешь, Айзек.              Челюсти свело от ярости. В глазах помутнело.              – Ты... ты не понимаешь... – прошипел он, чувствуя, как тьма внутри шевелится, подталкивая его вперед.              Карвер не отступал. Его глаза говорили одно: «Я не дам тебе погубить всех нас, а главное самого себя».              Но Обелиск звал. И Айзек не мог сопротивляться.              С грохотом обрушившегося урагана Альтман врезался в Карвера. Их тела со стуком ударились о металлический пол, эхом отозвавшись по всему кораблю. Айзек не дрался – он рвал, кусался, царапался, как загнанный в угол зверь, выплескивая годы накопленного безумия в каждый удар.              – ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! – его рев перекрыл вой аварийных сирен. Ладони в перчатках впились в броню Карвера, пришпиливая сержанта к переборке. Из-под шлема Айзека капала слюна, смешиваясь с потом на его перекошенном лице.              Карвер судорожно дернулся, пытаясь вырваться.              – Айзек, блять! Это не твои мысли! Он снова в твоей башке! Обелиск...              Но слова теряли смысл. Айзек уже не слышал. Его пальцы скользнули к защелкам шлема Карвера, дрожащие от ярости. В расширенных зрачках отражались вспышки безумия.              – Я... это он... Мы все... части... – его голос распадался на отдельные хрипы. – Он покажет... Он расскажет про Аду... Про то, кем она была... Про то, почему она умерла...              В последний момент Карверу удалось перехватить его запястья. Сталь перчаток скрипела в смертельной схватке. Где-то за спиной Айзека, в грузовом отсеке, Черный Обелиск начал пульсировать тусклым светом...              Импульс стазиса сработал с резким гудением – всего на секунду, ровно столько, чтобы выбить Айзека из колеи. Тело Альтмана оцепенело, застыв в разрезанном временем пространстве. А когда реальность рванулась вперед, Карвер уже срывал с него шлем.              – Взгляни на меня! – его голос гремел, врезаясь в тишину. – Обелиск не дал тебе ответов – он свел тебя с ума! Ты годами боролся… Не ломайся сейчас!              Лицо Айзека искривилось в судороге. Он шатнулся, будто под грузом незримого кошмара, а затем рухнул на колени, вцепившись в виски. Его дыхание стало хриплым, прерывистым – шепот переходил в рык, в панический стон:              – Он… еще здесь… внутри… Я… не один…              Карвер рванулся к нему, пытаясь поднять, но Айзек уже запрокинул голову. Его глаза больше не принадлежали ему – в них плавала тьма, глубина, словно он заглянул по ту сторону вечности… и принес что-то обратно.              – Прости, Джон... – его голос был хриплым, словно сквозь зубы просачивался не он один. – Ты не поймешь. Никто уже не поймет.              И тогда – рывок. Не как атака, а как рассекающий удар клинка, внезапный и безжалостный. Карвер едва успел поднять руки, но кулак Айзека прошел сквозь защиту, будто сквозь дым.              И началось.              Они неслись сквозь отсеки, как два сцепившихся демона – ящики летели в стороны, панели трескались под ударами, искры сыпались из разорванных панелей. Карвер был быстрее, точнее – рожденный для боя, выточенный войной. Но Айзек... Айзек был одержим. Его тело двигалось с жуткой, нечеловеческой резкостью, будто кто-то дергал его за нитки. Он не чувствовал боли. Не щадил ни себя, ни Карвера.              Стазис. Взрыв замедления. Кинезис. Рывок вперед сквозь время. Кровь на стене – чья? Скрежет брони под кулаками.              Карвер всадил сокрушающий удар в грудь Айзека – но тот вцепился в его плечо, резко рванул вниз – и впечатал солдата в пол. Треск костей? Или просто металл, сдавшийся под ними?              – Ты держишь меня в клетке... – Айзек выдохнул, и в его голосе звучало что-то чуждое. – Но я уже не тот. И ты больше не запрешь меня в клетке Марков!              Последний удар. По шлему. Искры. Затем – тишина. Карвер обмяк.              Айзек стоял, задыхаясь. Дыхание рвалось из груди хриплыми, мокрыми рывками – будто он или плакал, или смеялся, и сам уже не понимал. Пальцы сжали шлем, металл впился в кожу, и вот – лицо исчезло. Снова лишь маска. Безмолвная. Безликая.              Он не оглянулся и побежал.              Бежал сквозь умирающий корабль, сквозь отсеки, разорванные в клочья, где вакуум уже лизал стены ледяным дыханием. Где-то трещали переборки. Где-то капала охлаждающая жидкость, как кровь.              Грузовой отсек ждал его. Двери скрежетали, будто не хотели его пропускать. Но – захлопнулись. Герметичность. Тишина.              Только гудение двигателей – низкое, навязчивое, как шум в воспаленном мозгу.              И Он. Черный Обелиск. Он пульсировал в глубине зала. Мерцал. Будто дышал. Будто ждал.              Айзек шел медленно. Как к алтарю. Как к последней исповеди. Шаги звучали слишком громко, будто кто-то шагал рядом.              Шлем был снят. Волосы слиплись от пота. По лицу стекала кровь – его? Карвера? Неважно.              – Я вернулся…              Голос сорванный, но в нем не было страха. Только жажда.              – Покажи мне…              Рука дрожала, но тянулась сама.              – Покажи мне, кто такая Ада.              Пальцы распластались на поверхности Обелиска.              – Покажи мне… кто я.              Истина раскрылась перед ним. Он наконец понял. Понял, кто он. Вспомнил, кем был. Вспомнил все. И вспомнил Аду.              Черный Обелиск совершил то, что обещала Церковь Юнитологии – перерождение. Вторую жизнь. Когда Майкл Альтман впервые коснулся Обелиска, тот содрал с него слепок. Вырвал искру разума и заточил ее в своей черной сердцевине. А потом – начал ждать. А потом – веками манипулировал людьми.              Обелиск лепил нужных людей, вел их, как слепых щенков, скрещивал, отбраковывал – пока не вывел идеальный сосуд.              Айзек Кларк.              Он был бы готов поставить все, что их ДНК – его и Альтмана – совпадет. Почти до нуклеотида.              Воспоминания жили в нем все это время, ждали. Пока Обелиск не пробудился полностью вновь. Пока его сигнал не прорвал плотину в его сознании.              Теперь он помнил. Помнил, кем был до своего рождения.              Это была чертова реинкарнация – точь-в-точь, как сулили в Юнитологии. Абсурдность этого открытия сжигала изнутри. Айзек чувствовал, как ярость сдавливает горло. Ему хотелось стереть Обелиск в пыль.              По щекам текли слезы. Не его. Альтмана. Ведь вся его жизнь оказалась ложью. Он никогда не был Айзеком Кларком. Он был Майклом Альтманом – человеком, которого ненавидел.              Логика билась в его черепе, как пойманная птица.              Да, крышу рвало. Да, мир перекосился. Но ученый ум Альтмана – тот самый, что когда-то разгадывал тайны Обелисков – не сдавался.              Почему? Зачем?              Обелиски так не работали. По крайней мере, Красные. Они не возрождали мертвых, не вшивали воспоминания в чужие черепа. Они создавали Кровавые Луны. Запускали Конвергенцию.              Но этот... Черный. Древний. Иной.              Хармон коснулся его первым. Лизнул, целовал, молился на него – и что? Ничего. Никакого "второго шанса". Никакого пробуждения.              Почему Альтман?              Причина точно не Конвергенция, поскольку Черный Обелиск мог сам ее запускать. Ему не требовался для этого создатель. Да и Обелиск старше человечества на миллиарды лет, ему должно быть плевать на какого-то Майкла Альтмана...              То что?!              Может, резервная копия? На случай, если понадобится снова запустить процесс? Но, опять таки, Черный Обелиск и так мог это сделать сам!              Бессмыслица. Абсурд.              – В ЧЕМ БЫЛ ЭТОТ ЕБУЧИЙ СМЫСЛ?!              Голос разорвался в горле. Пальцы впились в виски, будто пытались выдавить ответ прямо из костей. Он кричал на Обелиск, бросался на него словами, как на стену – но исполин молчал.              – ТЫ НЕ ДОЛЖЕН ТАК РАБОТАТЬ!              Слюна брызнула на черную поверхность.              – ТЫ ДОЛЖЕН СОЗДАВАТЬ КРОВАВЫЕ ЛУНЫ! ДОЛЖЕН ЛОМАТЬ РЕАЛЬНОСТЬ! А НЕ... НЕ ЗАНИМАТЬСЯ ЭТИМ ДЕРЬМОМ!              Голос сорвался в рев. В истерику. Но Обелиск продолжал молчать.              Он не понимал. И снова протянул руку к Черному Обелиску, в отчаянной надежде, что холодный камень раскроет ему истину.              И тогда она обрушилась на него – осознание, тяжелое, как падающая звезда, сокрушающее, как удар судьбы. Альтман был избран. Не жертвой, не орудием – ключом. Черный Обелиск выбрал его, чтобы через него породить новый разум, чье рождение ознаменует восхождение Кровавой Луны.              Как Красные Обелиски нуждались в своем творце, так и Черный требовал своего избранника. Но в отличие от них, он не был скован – он сам решал, чья душа станет вратами для Конвергенции. И по воле, непостижимой смертному разуму, его выбор пал на Альтмана.              А значит, все это время… Схождение должно было произойти в будущем. И потому Обелиск перенес его сквозь время, даровав вторую жизнь под другим именем.              Айзек Кларк всегда был Майклом Альтманом. И Обелиск создал его, как отец создает сына.              «Он любит нас…» – шепнул ему голос Хармона, и теперь Альтман не мог не верить.              Дикий, разрывающий душу смех вырвался из его горла. Айзек Альтман рухнул на колени перед древним артефактом, вцепился пальцами в виски – и смеялся, смеялся, смеялся, пока в этом хохоте не осталось ничего человеческого.              Это было его собственное безумие. Настоящее. Неистовое. Не Обелиск вселил его в него – оно всегда там было.