Дети Мертвого Космоса

«Когда плоть перестает быть плотью,

А становится сосудом,

Тогда начинается песнь.

Не ушами ее слышат,

А костью, мозгом, болью.

Обелиск не просит.

Обелиск зовет.

И в этом зове – твоя правда.

Все, что ты есть – ложь,

Все, чем ты станешь – истина.

Не беги, когда приходит Слияние.

Обними его, как мать.

Как огонь, что жжет, но согревает.

Как Луну, что взирает без глаз,

Но видит все.

Из крови – корни.

Из костей – башни.

Из плоти – звезды.

В этом теле ты падок.

В Единстве ты велик.

Страх – удел заблудших.

Вера – путь к возвышению.

Они зовут нас чудовищами,

Но чудовище – это то,

Что не желает быть единым.

Они сражаются с даром,

А мы склоняем головы и возносимся.

Так прими:

Крик, что разрывает разум – это зов.

Видения, что ломают мир – это истина.

И боль – это рождение.

Не сопротивляйся.

Стань как мы.

Стань вечным.» – Книга Слияния, Глава 2.

      ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2514 год, Земля              Заид Массани никогда бы не поверил, что окажется на службе у EarthGov – уж тем более станет помогать военным. Месяц назад... Нет. Даже два дня назад он бы просто ржал над такой идеей, как над самой тупой шуткой в этой долбанной галактике.              А теперь...              – Слева, пацаны! – рявкнул он, уворачиваясь от когтей очередной некро-твари – то ли расчленителя, то ли разделителя. Какая вообще разница? Для наемника все они были просто мерзкими тварями, от вида которых хотелось блевать, плевать и стрелять.              Лазерный пистолет сверкнул сквозь белый туман, окутавший руины Нью-Йорка, отхватывая конечности некроморфа. Заид добил тварь парой резких пинков, раздавив ее дергающееся тело.              За спиной гремели выстрелы импульсных винтовок – вояки справлялись со своим делом. Но его наемничий слух, заточенный за десять лет выполнения контрактов, уловил хриплое дыхание за спиной.              Рефлекс сработал быстрее мысли.              Заид резко пригнулся, почти шлепнувшись на асфальт, и над ним пронеслось чудовище, вмазавшись в разбитую машину. Медлить он не стал – лазерный луч рассек воздух, расчленяя некроморфа на куски мертвой плоти, которые уже не поднимутся.              Наемник поднялся на ноги, огляделся. Выстрелы стихли. Из тумана, один за другим, проступали фигуры в ИКС-костюмах, измазанных кровью с головы до пят. Их визоры светились ледяным голубым – этот холодный отсвет будто продирал до костей.              – Массани, – кивнул командир, протягивая ему плазменную гранату. – Квадрат зачищен. Двигаемся на север.              Заид молча взял боеприпас. Он бы никогда бы не подумал, что окажется в одной упряжке с военными. Но судьба – штука жестокая и непредсказуемая.              Когда объявили эвакуацию Земли, он не смог улететь. Ему пришлось продать свой корабль ранее – слишком уж крупный долг висел на нем. Криминальный авторитет, перед которым он задолжал из-за проклятой рулетки, не оставил выбора. Чертово черное, нужно было ставить на красное!              А потом начался самый настоящий ад.              Первые часы после катастрофы превратили Землю в сумасшедший дом. Мир потерял все цвета, кроме цвета крови и тьмы. Миллиарды людей сорвались с катушек – резали себя, вскрывали животы, пожирали друг друга. Одни видели галлюцинации, другие смеялись, умирая. Третьи рвали на части всех, кто попадался под руку.              Апокалипсис? Да, именно так он и выглядел. И Заид оказался в его центре, поддавшись безумию.              Он даже не осознал, как оказался на корточках над телом, сжимая в окровавленных пальцах дымящийся кусок печени, еще горячий, свежий, только вырванный из человека. Глоток за глотком, он давился сырой плотью, чувствуя, как по подбородку стекает густая смесь крови и желчи. Металлический привкус, липкая структура тканей, прелый запах разложения – все сливалось в одно отвратительное целое. Но где-то в глубине сознания теплилось удовлетворение: перед ним лежал тот самый ублюдок, из-за которого он потерял свой корабль.              Потом наступило прозрение.              Ненадолго. Ровно настолько, чтобы вырваться из этой мясорубки, пробиваясь сквозь обезумевшую толпу и нечто, что когда-то было людьми. Теперь же они тянулись к нему, окровавленными, деформированными пальцами скребя по броне, шепча хриплыми голосами:              «Останься. Стань одним из нас».              Военные подобрали его тогда, едва живого. Оценили, что он был наемником и решили, что он будет полезным. Вживили в череп чип-ингибитор, и на мгновение хаос в голове стих. Но на Земле – нет.              Планета сходила с ума.              Океаны, некогда синие, теперь булькали густой багряной жижей – и это не галлюцинация, а реальность: вся рыба сдохла за ночь, а на дне шевелилось нечто, выпуская щупальца к Кровавым Лунам, разорвавшим небо. Города больше не сверкали сталью и стеклом – они дышали. Стены пульсировали, как живые, улицы сжимались и разжимались, словно кишечник. Даже воздух стал влажным и тяжелым, словно Земля превратилась в гигантскую, больную плоть.              Земля стонала. Заид чувствовал это всем нутром – глухие, разрывающие плоть планеты толчки, гул, идущий из самых ее глубин. Позже он узнал причину: Луна Земли была разрушена.              И тогда тектонические плиты сошли с ума              К счастью, человечество давно подготовилось к подобным катастрофам – всю планету опутала многовековая сеть гравитационных стержней, стабилизирующих тектоническую активность. Без них последствия были бы куда страшнее. Но и так проблем хватало, например, с неба сыпались осколки Луны, которые не успевали расстрелять орбитальные станции. Глыбы врезались в планету, оставляя после себя огненные кратеры.              Но, кажется, самое страшное было позади.              Кровавые Луны мертвы – так утверждали его новые друзья из военных. Та жуткая херня, когда живая плоть оплетала дно океанов, вздымалась над руинами городов и тянулась к небу, словно желая дотянуться к Кровавым Лунам – больше не шевелилась. Теперь это была просто мертвая биомасса, безмолвная и безвредная.              И, что немаловажно, трупы больше не вставали. Некроморфы остались, но их ряды проредились и больше не пополнялись. Можно было хоть немного выдохнуть.              Но расслабляться было рано. Потому что мир уже никогда не будет прежним, Заид был уверен в этом.              Заид щелкнул предохранителем пистолета.              – Пойдемте, – буркнул он. – Пока мы еще живы.              Его пальцы непроизвольно сжались, будто ощущая привычный вес оружия. Работать с правительственными было странно. Очень странно. Всю жизнь, с тех пор как он себя помнил, его нанимали только те, кто прятался от закона: криминальные авторитеты, синдикаты, банды. Шантаж, пытки, убийства – обычный его заработок. А теперь вот это. Но с ними было легче выжить в этом аду, так что он даже не пытался сбежать.              Но он непроизвольно бросал на них косые взгляды, и ждал подвоха. Будто в любой момент ствол мог упереться ему в затылок. Но они оказались довольно ничего, на самом деле.              Туман сгущался с каждым шагом. Липкий, едкий, он въедался в кожу, забивался в легкие, просачивался под броню, словно живой. Шаги глухо тонули в сырой каше грязи под ногами – то ли земля, то ли разложившаяся плоть.              Заид прищурился, когда увидел рекламную вывеску. Ту самую. Уже в третий раз. Это было весьма подозрительно.              – Капитан, вам не кажется, что мы ходим кругами? – голос одного солдата дрогнул.              Он снял шлем, провел ладонью по липкому от пота лбу и вгляделся в расплывчатые очертания зданий. Одно из них – облупленный кинотеатр с полуобгоревшей вывеской – они уже проходили. Трижды.              Капитан Гарсон молча активировал голопроектор, также снимая шлем. Голубоватое мерцание осветило его скулы, подчеркнув резкую тень под глазами.              – Нет, не кажется. Так оно и есть.              Экран передернулся. Карта вздрогнула, пиксели поплыли, и вместо перекрестков Манхэттена на проекции четко проступили контуры Садового кольца.              – Черт. Моя карта утверждает, что мы в Москве.              Ульмар фыркнул, ткнул в свой интерфейс – и вдруг застыл.              – А моя, месье, клянется, что мы в Париже!              Он неестественно растянул губы в ухмылке, изобразил театральный акцент, но в глазах читался холодный страх.              – Отлично! Всегда мечтал посмотреть на руины Нотр-Дам-де-Пари. Жаль, без круассанов.              Повисла тишина. Остальные солдаты лихорадочно проверяли свои устройства. Голограммы вспыхивали и гасли, выплевывая абсурдные координаты: Токио, Берлин, пустыня Гоби… Все что угодно, кроме Нью-Йорка.              Заид молча включил свою карту.              – Ну конечно, – хрипло рассмеялся он.              На экране четко светился Манхэттен. Только вот глубина – минус три тысячи метров.              – Мать твою…              Капитан Гарсон замер, уставившись на компас. Голографическая стрелка металась, как загнанный зверь – север менялся на юг, запад на восток, будто сама земля отказывалась указывать путь.              – Ладно, ребята, вызываем тяжелую артиллерию. Связываемся с командованием.              Но эфир был мертв. Рации шипели, выплевывая лишь белый шум – ни голоса, ни даже кода. Только прерывистые щелчки, будто кто-то на той стороне намеренно глушил сигнал.              – Что же... – капитан стиснул зубы. – Тогда идем вслепую.              Его жест – резкий, отточенный – бросил отряд вперед.              Видимости практически не было. Была только белая стена тумана впереди, заполняющая улицы – густая, тяжелая, как кисель. Туман лип к броне, забивался в фильтры, стягивал кожу под шлемами. Он не просто мешал видеть – он давил, будто не хотел отпускать.              Шаги утопали в хлюпающей жиже под ногами. Дыхание солдат – короткое, прерывистое – сливалось в один тревожный гул.              Тишина практически звинела в ушах. Дрожь появилась в ногах, от неестественного страха, что полз по позвоночнику, источник которого был неведом. И постоянно это чувство – будто за спиной все еще кто-то есть. Хотя улица пуста.              Невозможно. Нелогично. И оттого – пугающе по-настоящему. Заид сжал виски, ощущая, как границы реальности расползаются.              «Я схожу с ума», – мелькнуло в его голове. Он нервно оскалился на это.              И тогда пространство перед ним вздрогнуло.              Воздух зарябил, будто экран старого телевизора, поймавшего помехи. Искажение пульсировало, разрасталось, прорываясь сквозь ткань мира. А потом заскрипело.              Глухой, металлический вой - будто ржавым ножом по стеклу. Один из небоскребов, огромная зеркальная башня, содрогнулся. Не просто качнулся – его оторвало от земли. Медленно, с треском ломающихся балок, он начал подниматься, будто невидимый великан вырывал его из городской паутины.              Солдаты закричали. Кто-то вскинул оружие, кто-то отпрянул, но большинство просто застыли, наблюдая, как сотни тонн стали и стекла зависли в воздухе, словно законы физики перестали действовать на них.              Обломки бетонных плит медленно вращались в пустоте, бесшумные и плавные, будто погруженные в густую, незримую воду. Стеклянные осколки застыли в воздухе, сверкая тусклыми бликами в приглушенном свете. А между ними, словно марионетки, вырванные из потока времени, дрейфовали мертвые человеческие фигуры – поднятые вместе с разрушенным зданием, они замерли в немом падении, которое так и не завершилось.              – Что за черт… – голос солдата сорвался в шепот, – это… сон? Галлюцинация?..              – Может, в том тумане был какой-то галлюциногенн… – проворчал Заид, но сам сомневался.              Но тогда, что это тогда было? Ведь Кровавые Луны давно уничтожены. Или нет? Может, битва на орбите все еще идет, а они просто не знают?              Остальные стояли, скованные ледяным ужасом перед невозможным. Только Ульмар сделал шаг вперед. Пальцы впились в рукоять импульсной винтовки – тяжелый металл казался последней нитью, связывающей его с реальностью. Он двинулся навстречу искривленному пространству, к зависшему небоскребу и хаосу, застывшему между падением и полетом.              – Ульмар, стой! – голос сорвался в пустоту, потерявшись в дрожащей тишине, где даже ветер больше не шевелил воздух.              Но он уже шагнул вперед. И потом его подхватило.              Без предупреждения, без вспышки или гула – просто перестали действовать законы физики. Тело оторвалось от земли плавно, почти нежно, как пушинка на восходящем потоке. Винтовка выскользнула из расслабленных пальцев и замерла рядом, а на его лице застыло детское изумление.              Он крутился в воздухе, неуклюже перебирая конечностями, словно впервые пробуя плавать. И вдруг – рассмеялся.              – Охренительно! – его голос раскатился эхом в застывшем хаосе. – Не знаю, что там было в том протеиновом батончике, но меня так штырит!              Он пролетел мимо зависшего офисного стола, оттолкнулся от него ногой и кувыркнулся в невесомости, раскинув руки, будто ловя несуществующий ветер.              Солдаты переглянулись. Кто-то крякнул, сдерживая смех, кто-то пробормотал:              «С ума сошел... »              Но никто не двинулся за ним. Пространство гудело незримой нотой, его пульсация напоминало чем-то тяжелое дыхание.              Заид сжал виски пальцами, чувствуя раздражение. За последние часы он столкнулся с таким количеством бредового, невъебенного дерьма, что этот зависший в воздухе небоскреб казался почти логичным продолжением кошмара. Ожившие трупы, летающие небоскребы, Кровавые Луны – может, все это его галлюцинация? Может, никакой войны нет, а он просто нажрался дешевого красного льда после того, как пришлось продать свой корабль, чтобы отдать долги?              Ульмар взлетел выше, его смех грохнулся эхом в мертвой тишине, будто камень, брошенный в стеклянный колодец. Но вдруг – запинка. Рывок. Он замер, неестественно выгнувшись, будто невидимые нити дернули его за суставы. Взгляд метнулся вниз, к товарищам, которые теперь казались крошечными, как фигурки из детского набора.              Пальцы дернулись в пространстве, пытаясь зацепиться за что-то.              – Эй… эй, парни… – его голос впервые зазвучал без бравады. – Мне кажется, или я… я не могу спуститься?              ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2514 год, USM "Наполеон"       Потери оказались катастрофическими. На Луне погибло десять миллиардов. Земля лишилась почти семидесяти процентов населения. Марс – тридцати. Венера – сорока. На прочих колониях Солнечной системы подсчеты еще продолжались. Инфраструктура Земли лежала в руинах – практически ничего не уцелело. Победа далась слишком высокой ценой. И все же она могла быть выше: если бы Земля пала, пришлось бы задействовать один из крайних резервных планов – взорвать Солнце. Лишь так можно было бы гарантировать гибель Кровавых Лун вместе с системой Сол.              Флот человечества почти полностью уничтожен. Лишь чудо позволило уцелеть остаткам. Теперь человечеству предстоит пересмотреть все – столетиями выверенную тактику ведения войны в космосе, саму концепцию флота. Стало ясно: большие корабли – обуза. Они были эффективны против людей, но не против чудовищ, словно из иных измерений. Чтобы выжить и дать отпор тем, кто, быть может, все еще прячется в тьме, ставка должна быть сделана на маневренность. А ее громады флота не способны обеспечить.              Если авианосцы по-прежнему не могут позволить себе уменьшение размеров из-за груза, который они несут, то дредноуты и линкоры нуждаются в пересмотре. Их необходимо сделать меньше, одновременно усилив огневую мощь и маневренность – за счет дополнительных двигателей и переработки компоновки. В идеале, ни один боевой корабль не должен превышать четырех километров в длину: иначе он становится легкой добычей для Кровавых Лун.              Планетарные осадники, несмотря на устрашающее вооружение, в реальности оказались балластом – слишком медлительными. Их неповоротливость мешала соседним кораблям, сбивала строй. В отличие от них, планетарные потрошители проявили себя блестяще, но все еще не были полноценными боевыми единицами. Это нужно исправить. Уже вырисовывалась концепция нового класса – боевых потрошителей, способных не только добывать ресурсы, но и вступать в бой на равных с противником.              Также требовалось увеличить число «Хроносов» и усилить их характеристики. Их тактические возможности оказались бесценны.              И, признаться честно, после того как "Наполеон" продемонстрировал свою эффективность, работая на реакторе из Обелиска, у него возникла мысль – а что если оснастить подобными источниками энергии весь флот человечества? Идея была опасной: Обелиски – это не только энергия, но и риск Конвергенции. Однако у Джека уже была заготовлена контрмера. Он предлагал использовать не целые Обелиски, а фрагменты. Сначала строить полный Обелиск, затем распиливать его на части и распределять по кораблям. Такие осколки стали бы неиссякаемыми источниками энергии – и, главное, не смогли бы запустить Конвергенцию. Только цельный Обелиск обладал этой силой.              Размышления Джека прервал звук открывающейся двери – в конференц-зал вошел его старый друг, Генри Лоусон.              – Джек, зачем ты меня сюда притащил? – без лишних церемоний начал он. Вид у него был раздраженный, а лабораторный халат ясно говорил: этот человек явно предпочел бы сейчас быть в своей лаборатории. – Ты же знаешь, что я по части биологии, а не физики. От меня здесь пользы как от...              Он резко осекся, поймав на себе взгляд своей дочери, Миранды. Прокашлявшись и не рискнув продолжать любимую, хоть и весьма грубую поговорку, Лоусон с неудовольствием осмотрел присутствующих и кивнул в сторону двух молодых людей – Шепарда и Аленко.              – А это что за детский сад? Я-то думал, что уже перегнул палку, притащив Миранду, но вижу, у нас тут целый срез общества – прямо как на трибунах перед финалом по планетболу, – он нахмурился. – Атмосфера, правда, как на похоронах.              Шепард слегка напрягся, услышав «детский сад». Это было не в первый раз, когда взрослые в погонах или с дипломами не воспринимали его всерьез. Но он не позволил себе ни тени раздражения. Вместо этого выпрямился на стуле и мельком взглянул на Аленко – как будто искал в его лице подтверждение, что они здесь не случайно. Даже если сам пока не понимал, зачем именно их пригласили.              – И тебе доброе утро, Генри, – спокойно произнес Харпер, делая затяжку и выпуская в воздух струю сизого дыма. Его взгляд скользнул к стоящей чуть поодаль темноволосой девочке-подростку. – Доброе утро, Миранда. Как ты?              – Все хорошо, дядя Джек...              – Ага! Кто это у нас тут – сам знаменитый рыцарь сэр Айзек и его верный оруженосец Джон Карвер! – перебил дочь Генри, широко улыбаясь и направляясь к сидящим рядом мужчинам. Карвер в ответ лишь хмыкнул, уголки губ дернулись в насмешке, а вот Кларк даже не шелохнулся – только уставился в пространство мертвым, потухшим взглядом.              Адмирал Хакетт, сидевший чуть в стороне, прищурился. Услышав насмешливое «сэр Айзек», он перевел взгляд на Кларка. На миг в его глазах мелькнуло нечто вроде сочувствия – и легкая тень гнева.              – Сэр он или нет, но он заслужил уважение, – негромко, но отчетливо произнес Хакетт. – А ты, Генри, мог бы выбирать выражения.              Генри проигнорировал замечание. Он повернулся к дочери, будто ничего не случилось.              – Миранда, будь вежлива, поздоровайся со своими ровесниками. Пока взрослые займутся скучной болтовней, – он снова взглянул на Харпера. – Ну так что, Джек? Объяснишь наконец, что за утренник ты тут устроил? Кто это?              Миранда с интересом и легкой настороженностью посмотрела на двух подростков. Она выросла в окружении взрослых – ученых, аналитиков, политиков. Среди них ей приходилось быть не ребенком, а проектом. Сверстники всегда казались ей чужими, а эти… Эти были сломаны.              Кайден заметил взгляд и невольно съежился внутри, будто его коснулись, но не подал виду внешне. Алекс же сдержал свое раздражение, быстро перевел взгляд с Миранды на Призрака, и в груди у него болезненно сжалось – привычное ощущение, когда что-то слишком опасное смотрело на него.              – Это новые послушники Андерсона, – произнес Харпер спокойно, почти равнодушно, бросив короткий взгляд на подростков. Их глаза были пустыми, как и лица – они не отреагировали ни на Миранду, ни на саму обстановку.              И это неудивительно. Они пережили все, что случилось на Земле, без чипов-ингибиторов. Без своеобразных фильтров и амортизаторов. Ужас был теперь их нормой. Он оставил на них отпечаток, который не сотрется никогда – даже если лучшие психологи EarthGov будут работать с ними всю жизнь.              Харпер был доволен, что Андерсон решил их взять под опеку. Если эти дети смогли выжить в аду в одиночку – значит, они сильны. Очень сильны. EarthGov сможет их использовать. Андерсон воспитает из них оружие – направит их силу туда, где она будет служить государству, а не угрожать ему.              Харпер уже видел будущее: их лица – на агитационных плакатах, в парадной форме, с холодным взглядом. Символы силы. Примеры для поколения, которое никогда не забудет, как выглядит страх.              – Андерсон, старый ублюдок, любит молоденьких мальчиков, да? – гадко усмехнулся Генри Лоусон, бросив колкость, как только дверь открылась. Он терпеть не мог Дэвида и с радостью приписал бы ему все грехи человечества, включая падение так низко.              – Тебе столько же лет, сколько и мне, яйцеголовый, – фыркнул Андерсон, входя в зал. Его взгляд был полон презрения. – И если еще раз скажешь что-то подобное, то обнаружишь в себе лишнюю дырку. Надеюсь, ты понял.              – Неправда, ты старше меня на целый месяц! – Генри попытался отшутиться, но по выражению лица было видно: угрозу он воспринял всерьез. Пошлости закончились. – И вообще! Ты так и не сказал мне, старина Джеки, зачем позвал!              – Поскольку Сената нет... – начал Харпер, вновь затянувшись сигаретой и медленно оглядев собравшихся. Наконец-то все были на месте.              – Поскольку вы узурпировали власть и распустили его, – холодно перебила его Анита Гойл. Она смотрела на Призрака с таким видом, будто готова была выстрелить прямо сейчас. Генри с хихиканьем показал ей большой палец вверх, а Алек Райдер и Лексин возле президента замерли, словно под прицелом.              – Это был необходимый шаг, – спокойно ответил Харпер, не моргнув. – Кому, как не вам, знать это, учитывая, что вы сами были в Сенате. Вы видели, во что он превратился. Юнитологи держали практически все ключевые посты. Подминали под себя власть, разлагали систему. Разве это не вас хотели устранить, прежде чем я стал президентом?              – О, я прекрасно это понимаю, – ответила Анита Гойл, и ее изумрудные глаза вспыхнули холодным блеском. – Но это не отменяет того факта, что вы, при поддержке военных, незаконно захватили власть. И теперь, став по сути диктатором, вы даже не делаете вида, что уйдете, когда угроза минует.              – Не буду отрицать, – спокойно пожал плечами Харпер.              Он не видел смысла в притворстве. Он действительно не собирался уходить с поста. В его глазах не существовало более подходящего правителя для EarthGov: он был бескомпромиссным, не коррумпированным, патриотом до мозга костей. Он искренне верил, что способен войти в историю как величайший лидер человечества.              – Я понимаю вашу точку зрения. Особенно учитывая, что до роспуска Сената вы были главной претенденткой на пост президента. Понимаю ваше негодование. Но у меня есть предложение.              Он слегка наклонился вперед.              – Займите пост премьер-министра. Помогите сгладить острые углы моего правления. Вы – голос справедливости. Люди вам доверяют.              – Вы хотите, чтобы я разгребала все дерьмо, которое вы оставите после себя, – отрезала она, не отводя от него взгляда.              – Именно, – кивнул он. – Но вы ведь не отступите?              Анита чуть прищурилась, затем холодно улыбнулась.              – Нет.              И он знал, что сделал правильный выбор. Гойл не приемлет теневых игр, отказывается от шантажа, пыток и убийств, ненавидит все, чем он вынужден был пользоваться. Но именно потому она ему и нужна – как совесть, как противовес, как баланс.              – Отлично, – кивнул Призрак, его губы тронула легкая, почти настоящая улыбка. Он обвел взглядом собравшихся – адмиралы, ученые, выжившие министры и командиры, все те, кто находился достаточно близко к Земле, чтобы успеть прибыть на срочное совещание. – Можете заказывать чай, кофе… что угодно, господа. Мы здесь надолго.              – Я бы не отказался от мятного мороженого, – неожиданно подал голос Айзек Кларк. Это были его первые осмысленные слова за все время, что он находился в зале. Его взгляд был рассеян, но не пуст. – Лет триста, наверное, не ел мятное… как то, что продавали возле…              Он замер. Мысль, казалось, вонзилась глубже, чем он рассчитывал. Слова застряли в горле, и он осекся.              – Для вас, мистер Кларк, – мягко произнёс Призрак, – все что угодно.              Он даже на мгновение искренне обрадовался: в инженере все еще теплилась жизнь, и если ему удастся оживить его окончательно – пусть даже с помощью мороженого – это уже будет победой. Кларк был слишком ценен и полезен, чтобы впадать в депрессию.              Призрак коснулся своего коммуникатора.              – Мили, дорогая, принеси мятное…              Он остановился, заметив, как на него одновременно уставились Генри и Миранда. Их взгляды были до обидного одинаковыми: требовательные, пристальные, с ноткой неприкрытого каприза.              – …Принеси много мороженого, – обреченно выдохнул он. – Главное, чтобы среди всего было мятное.              Генри удовлетворенно хмыкнул. Миранда, как истинная дочь своего отца, лишь еле заметно кивнула.              – Ну что ж, теперь, когда Джеки оплатил мое присутствие тут мороженым, и мы успешно решили главную дилемму встречи, – взял слово Генри, под усталые взгляды адмиралов. Лишь Майрон сохранял собранность и излучал спокойную уверенность. Остальные, включая даже Хакетта, выглядели так, словно сейчас упадут без сил. – Думаю, можно перейти к менее значительным вопросам. А именно – что, черт побери, вы там натворили, сэр Айзек? Это ведь и есть главная тема нашего клуба романтики, так ведь, Джек?              – Действительно, – без лишних эмоций подтвердил Призрак. Все взгляды тут же обратились на побитого инженера, и на мгновение в комнате повисла тишина. – Но прежде чем мы утонем в откровениях, давайте обсудим более насущные вещи. Генри, как продвигается проект «Андромеда»?              – Все готово, Джеки! – воскликнул ученый, сдерживая гордость, но сияя, как ребенок, собравший идеальный конструктор. – Флот из тысячи кораблей полностью оснащен и готов к запуску хоть сейчас!              – Прошу прощения, – вежливо вмешался Майрон, – но что такое проект «Андромеда»?              Призрак заметил, как остальные тоже насторожились. Он коротко кивнул Генри, передавая слово.              – Ха! А вы что, думали, что этот красивый ублюдок – он же наш президент – не имеет плана «Б»? – выпалил ученый, возбужденно размахивая руками и тыкая в сторону Харпера. – Проект «Андромеда» – это спасение человечества в случае провала обороны Сола. Представьте себе флот из тысячи кораблей, каждый несет на борту миллионы людей – лучших из лучших. Все они направляются в соседнюю галактику с нашей полной базой знаний, культурных архивов, биологических образцов земной флоры и фауны, а также с самым передовым, что у нас есть: как в гражданских технологиях, так и в военных.              Он выдержал паузу, расправляя плечи.              – Даже если бы Земля пала – человечество не исчезло бы.              Пока остальные переваривали ошеломляющую информацию, Харпер перевёл взгляд на Еву Кор. Та все это время сидела молча, бросая ревнивые взгляды в его сторону – особенно в те моменты, когда он смотрел на Лексин. Эту проблему предстояло решить. Ева была слишком ценным специалистом, чтобы позволить личным чувствам разрушить их теперь профессиональные отношения.              – Как продвигается проект «Миграционный флот», Ева? – спросил он спокойно.              – Почти завершен, господин президент, – отрезала она, холодно и формально. В ее глазах мелькнула боль, когда она вновь посмотрела на него, и Харпер уловил ее безмолвный упрёк.              – Отлично, – кивнул он, как ни в чем не бывало, хотя отметил про себя, что позже с ней нужно будет поговорить наедине.              – Ага! Знал я, знал, что ты, обезьянообразный стратег, не ограничишься планом «Б»! Конечно же, у тебя есть и план «В»! – воскликнул Генри, хлопнув ладонью по столу. Его голос звенел от энтузиазма, и по лицу было видно, что он искренне восхищен масштабом происходящего.              Андерсон лишь закатил глаза. Его раздражала гиперактивность и беспардонная манера Генри, и это чувствовалось буквально кожей. Харперу же всегда казалось забавным, как он умудряется ладить с обоими – при том, что они друг друга едва терпели. Он даже подозревал, что глубоко внутри Андерсон уважает Генри за выдающийся ум, просто терпеть не может его поведение.              Впрочем, у Генри было право быть эксцентричным – он являлся миллиардером, обладающим многомиллиардной транснациональной компанией.              – Что представляет собой этот план? – поинтересовалась Гойл, новоиспеченный премьер-министр. В ее голосе уже не звучало прежней враждебности.              – Это аналог проекта «Андромеда», – начала Ева, не глядя ни на Харпера, ни на Лексин. – Только в отличие от него, флот не покидает галактику. Он полностью автономен и самодостаточен. В его состав входят мини-верфи на буксире, способные строить новые корабли из ресурсов, добытых потрошителями. План «Миграционный флот» предполагал длительное скитание по Млечному Пути, в бегах от Кровавых Лун... в ожидании, пока они вновь не погрузятся в сон – после того как насытятся человечеством в системе Сол и колониях.              – Звучит разумно, – кивнул Хакетт, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение. Видно было, что он впечатлен тем, как глубоко Харпер продумал возможный конец – и все же оставил надежду на начало.              Харпер перевел взгляд.              – Как ситуация на Аксиоме, Алек? – спросил он, обращаясь к старому другу. Тот был с ним еще со времен академии, и хоть никогда не тянулся к политике, всегда оставался опорой.              – Крио-капсулы установлены, бункеры оборудованы и экранированы, – докладывал Алек Райдер с деловым спокойствием. – Все, конечно, делалось в спешке. Так что, скорее всего, после выхода из крио-сна люди столкнулись бы с нехваткой ресурсов, техники и продовольствия. Но выжили бы.              – Фу, Джек, ты и впрямь живодер, – поморщился Генри, качая головой. – Ты ведь сам знаешь, что это за ощущение после заморозки! Словно ядерное похмелье скрестили с облучением! Ты вообще людей жалеешь?              – Главное, что они остались бы живы, – пожал плечами Харпер, откидываясь в кресле. – Пусть и с похмельем через тысячу лет. Проекты можно приостановить, господа. Сейчас флоты «Андромеда» и «Миграционный флот» – нужны на службу EarthGov, как никогда. Человечество сейчас держится только на обломках прежнего флота. И, благодаря стараниям мистера Кларка... – он скользнул взглядом по залу, – флот Венеры навсегда заперт в шоковом пространстве у Земли.              Все взгляды одновременно обратились к Айзеку Кларку.              Он не отреагировал. Просто сидел, глядя куда-то сквозь стол, сквозь стены – как будто во что-то гораздо дальше, страшнее, чем все, что обсуждали здесь.              Призрак не знал, что именно сделал инженер, но результат говорил сам за себя: Айзек Кларк сломал шоковое пространство.              Корабли, входившие в него вблизи Земли, больше не выходили. Они застревали там – в искаженной пустоте, полной безумия и страха – навсегда. Вели бесконечные сражения с Кровавыми Лунами, которые тоже были затянуты туда. И не могли вырваться.              Изначально, человечество было в панике. Казалось, шок-прыжки – их единственный способ межзвездного перемещения – перестали работать. Они думали, что колонии теперь оказались отрезаны. Сол – изолирован. Сотни кораблей погибли, застряв в аномалии, прежде чем ситуация прояснилась.              Но им повезло. Ужас оказался не вселенским, а локализованным: слом шок-пространства тянулся всего на четыреста тысяч километров вокруг Земли. За этой чертой оно функционировало как обычно.              И все же последствия были чудовищны. Помимо разрушения шок-пространства, над Землей и на ней возникли мощные гравитационные аномалии. Людей продолжали терзать галлюцинации – теперь уже не столь яростные, как раньше, но все еще пугающие. Земля словно стала… зараженной зоной.              – Ну, по крайней мере теперь Землю нельзя застать врасплох, – раздался голос адмирала Майрона, и в зале повисла тишина.              Все повернулись к нему.              – Подумайте сами, – продолжил он, – теперь у нас есть естественная буферная зона. Вражеские флоты не смогут прыгнуть прямо к планете – только за ее пределы. Четыреста тысяч километров – это время, это преимущество. А если рискнут прыгнуть ближе… застрянут там навсегда.              Некоторые закивали. И все же взгляды вновь обратились к Кларку. Тот сидел, все так же отрешенно глядя в никуда, словно его уже не касалось происходящее – или касалось слишком сильно.              – Как прекрасно! – воскликнул Генри с фальшивым восторгом, театрально разводя руками. – Если галлюцинации еще можно как-то стерпеть – с чипами, подавляющими нейрошумы – то вот гравитационные аномалии буквально рвут нам задницу, господа! Все, что мы построим, рискует рухнуть! Сегодня там нет ничего, а завтра – аномалия, поднимающая здания в воздух и с размаху бросающая их обратно! Или цунами из ниоткуда, что смывают побережья! Или ураганы, которые срывают целые города, как бумажные игрушки! Или...              – Довольно, – спокойно, но твердо вмешалась Анита. В ее голосе звучало презрение. Она смотрела на Лоусона, словно на что-то неприятное, что прилипло к подошве. – Обвинять мистера Кларка в происходящем – не просто глупо, это подло. Он дал нам шанс на победу. Насколько мне помнится, мы проигрывали. И если бы не его действия, ты бы сейчас летел в сторону Андромеды, а Земля бы уже давно стала кормушкой для этих... тварей.              – Я не обвиняю! – Генри театрально поднял руки, сдаваясь. – Сэр Айзек, безусловно, молодец! Я, честно, поражен. Насколько мне известно, он собрал свою машину из консервных банок, проволоки и изоленты! Рыцарь-инженер Айзек, – добавил он с уклончивой насмешкой. – Но! Я всего лишь указываю на проблему. На реальную проблему. Если мы хотим выжить, мы должны хотя бы попытаться понять, что он сделал. Иначе вся эта… зона нестабильности – «Зона Айзека», как ее уже окрестили на улицах – рано или поздно нас же и похоронит.              Все снова уставились на инженера, и тот лишь тяжело вздохнул. На мгновение Призраку показалось, что Айзек смотрит не на собравшихся, а сквозь них – на кого-то, стоящего в тени, которого никто не видел.              – Ну же, мой соратник по гениальному уму, не томите, мы умираем от любопытства, – не унимался Генри. – Мы жаждем всех грязных подробностей.              Джек Харпер не остановил его – сам он был не меньше заинтригован. Что бы ни находилось на борту "Терра Новы", все специалисты, которых они отправили, возвращались с одним и тем же вердиктом: полное непонимание. А самое подозрительное – Кларк намеренно стер все записи со своего и Карверова шлемов. Несомненно, он что-то скрывал.              – Я пытался создать петлю Мебиуса из шок-колец, подключив их к Черному Обелиску, – спокойно начал инженер, а взгляд Генри светился жадным интересом. – Но система пошла вразнос… установка взорвалась, а последствия вы знаете и без меня.              – И как вы обошли проблему масштабирования и активации? – тут же задал более конкретный вопрос Генри, уже без насмешки.              – Обелиск работал не только как источник энергии, но и как резонатор, – пояснил Айзек, с легким пожатием плеч. – Внутри Кровавых Лун есть Обелиски. Я нацелил активацию на их сигналы…              Джек замер, ощущая, как по его позвоночнику прокатывается волна ледяного ужаса. Мысль ударила его, как пощечина: на борту "Наполеона" тоже был Обелиск. И если бы не массивная экранировка… он бы тоже оказался затянут в ловушку. Присоединился бы к тем несчастным, что застряли в искореженном шок-пространстве, вели там вечную, безумную войну против Кровавых Лун, в измерении, где ни время, ни физика больше не имели смысла.              – Что касается размеров... – продолжил Айзек. – Я соединил несколько колец, чтобы они сформировали одну массивную воронку горизонта событий.              – И все это ты собрал в одиночку? За каких-то несколько часов? Из металлолома? – Генри уставился на него, не веря ни одному слову.              – ...Да, – ответил инженер, немного помедлив. Но этого никто не заметил.              – Браво, сэр Айзек. Вы – наглядный пример того, как следует не сдаваться даже в самых ужасных ситуациях, – сухо похлопал Генри. А затем, с внезапной усмешкой, добавил. – Но знаешь, мне кажется, ты немного перемудрил, наш гениальный мученик. Ты ведь мог просто... вместо Мебиус-ловушки, задать точку выхода на Солнце. Луны бы просто туда выплюнуло – и все они, сгорели бы, как тараканы в печке. Раз уж ты их так умело сумел зацепить.              Айзек замер. В его взгляде мелькнуло понимание – и легкий ужас.              – ...Я не подумал об этом, – признался он, не отводя взгляда.              – Бывает, – спокойно отозвался Генри, пожимая плечами. – Впрочем, нельзя не признать: стиль у тебя есть. Мой вариант – банальнее. А вот ты устроил настоящее космическое шоу. За креативность – твердая пятерка.              ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2514 год, столица Империи       Турианский флот над Горизонтом потерпел сокрушительное поражение и был вынужден отступить, понеся огромные потери. Это событие стало триумфом для всей Империи, еще раз доказавшей свое господство в галактике и расширившей влияние на новый декстро-мир.              Пятилетний конфликт, стоивший обеим сторонам колоссальных ресурсов, завершился полным разгромом Иерархии. Турианцы не смогли противостоять мощи Империи, которая превосходила их не только в технологиях, но и в моральном духе – ведь они сражались против одной из коварных рас Цитадели, что лишь укрепило решимость имперских сил.              Теперь Империя празднует победу, а галактика вновь убеждается в ее непоколебимой силе.              Она была убеждена: Совет Цитадели сам виноват во всех своих бедах. Сотни лет назад они изгнали ее народ, вышвырнув его на обочину галактической политики. Тогда пала прежняя Конфедерация, и на ее обломках родилась Империя – не сломленная, а ожесточенная.              С тех пор Империя стала главным врагом Цитадели – куда опаснее рахни или кроганов. В отличие от них, имперцы были умны, изобретательны и хитры. Они отняли у саларианцев звание самой развитой расы и теперь диктовали галактике свои правила.              А Цитадель? Цитадель лишь пожинала плоды собственной трусости. Они изгнали ее народ, испугавшись их силы, а теперь удивлялись, почему Империя не склоняет голову перед Советом. Никаких унижений. Никакого пресмыкательства.              Конечно, кто-то списал бы ее мысли на работу пропаганды – мол, она повелась на то, чем имперские хакеры замусорили экстранет. Но она-то знала правду. Несмотря на юные годы, она видела суть: Совет Цитадели – это клуб элитарных деспотов, лицемеров, чья власть держится на расизме и двойных стандартах. Именно они разжигали все крупные войны, именно их политика порождала кризисы.              А Империя? Империя – последний бастион, что стоит против этого прогнившего порядка.              Достаточно было бегло изучить историю, чтобы понять всю абсурдность системы – даже ребенок, вроде нее, видел несправедливость.              Первыми пришли азари – грациозные, загадочные, самоназначенные хранительницы "цивилизованного" космоса. Вторыми – саларианцы, хитрые и быстрые, вечно спешащие опередить всех в технологической гонке. И вот, в порыве великодушия, они создали Совет Цитадели – якобы во имя мира и сотрудничества.              Но кто пришел третьими?              Ах да – милейшие пухлые волусы, запыхавшиеся между двумя аммиачными вдохами. Азари и саларианцы переглянулись.              «Посмотрите на этих упитанных чудаков», – проворчали они. – «Нам нужен буфер. Или, скажем так... »              И тогда волусам вежливо объяснили:              «Конечно, мы рады новым друзьям! Но чтобы войти в Совет, ваш вид должен доказать свою ценность. А иначе – кто вас за разумных-то сочтет?»              Волусы, моргая своими большими глазами, наивно спросили:              «А что сделали саларианцы, чтобы доказать...?»              «Тихо!» – резко оборвали их. – «Доказывайте или проваливайте!»              Так и работала "великая" дипломатия Цитадели. Одни расы получали власть просто за то, что пришли первыми. Другие – должны были веками за нее бороться.              А потом они удивлялись, почему Империя не желает играть по их правилам.              Волусы, упрямые и трудолюбивые, не стали спорить. Вместо этого они сделали невозможное – создали единую галактическую валюту, связав экономики трех совершенно разных видов. Благодаря им торговля расцвела, а кредит стал символом стабильности во всей известной галактике.              Запыхавшиеся, но гордые, они вытерли пот со лбов и спросили:              «Ну что, теперь мы заслужили место в Совете?»              Ответ Цитадели был гениален в своем цинизме:              «Поздравляем! В награду вы получаете... посольство! Теперь вы можете официально жаловаться на то, что вас нет в Совете!»              «Это же чистой воды надувательство!» – возмущались волусы.              Две тысячи лет. Две тысячи лет волусы терпели. Ни восстаний, ни ультиматумов – лишь вежливые протесты, которые Совет тут же отправлял в архив под грифом "Неактуально".              Она все никак не могла понять: почему? Почему они мирились с таким унижением? Почему в итоге они боялись Империю, а не тех, кто столетиями душил их амбиции?              Но в глубине души теплилась надежда: «Может, однажды они все же прозреют? Может они поймут, что Империя это истина?»              Когда же перед величественными доками Цитадели появились элкоры, Совет брезгливо поморщился:              «Они даже говорить нормально не умеют!»              Она не могла понять – как эти мудрые, терпеливые гиганты мирятся с таким пренебрежением? Может, их врожденная доброта мешала им бороться? Или они просто слишком хорошо видели лицемерие Совета, чтобы тратить силы на протесты?              Затем пришли кварианцы.              «Отвратительно! Эти чужаки вечно кашляют, не могут нормально существовать за пределами своих декстро-миров!»              Но разве это справедливо? Разве они виноваты в том, что на Раннохе не было местных насекомых, и их биология развивалась в тесном симбиозе с родной флорой? Когда кварианцы устремились к звездам и начали бороздить галактику, выяснилось: то, что делало их сильными дома, за его пределами превращалось в уязвимость. Их иммунная система, идеально приспособленная к родному миру, оказалась практически беспомощной в чужих уголках космоса. В чем тут их вина?              Затем появляются ханары – и Совет лишь тычет в них пальцем и смеется.              Позже появляются рахни – и вся пирамида власти Совета трещит по швам. Саларианцы, всегда на шаг впереди, моментально находят решение: вооружают кроганов до зубов и отправляют на передовую, ловко снимая с себя ответственность.              И начинается бойня. Кроганы методично истребляют рахни, пока те не оказываются на грани исчезновения.              «Если бы только существовал другой способ!» – лицемерно вздыхает Совет, попивая вино с закусками. В награду за заслуги кроганы получают памятник... перед тем как их самих отправляют в мусорный бак истории.              Затем – Кроганские Восстания. Когда кроганы наконец понимают, как их использовали, Совет оперативно находит новое решение.              «А что это за юная воинственная раса? Турианцы, говорите? И у них уже есть флот покрупнее нашего? Отлично, предварительно приняты – после небольшого геноцида, разумеется».              «Духи! Давайте применим ваш Генофаг!» – настаивают турианцы.              «О нет, мы не можем! Этика!» – слабо протестуют саларианцы.              «Тогда зачем вы вообще его создали?!»              «Тише!» – шикают саларианцы, пока кроганов стерилизуют, как бродячих животных.              Турианцы снова пытаются выстроить экономику – и снова бросают на полпути. В отчаянии они обращаются к волусам:              «А сделаете это за нас? Взамен дадим вам те же права, что и нашим детям».              Волусы лишь покорно смеются:              «Черт возьми, да почему бы и нет?» – и без лишних слов принимают условия.              Тем временем на солнечной Рахане дреллы медленно гибнут от голода. Ханары, вечные философы, наблюдают за этим с мучительной дилеммой: как может разумная раса вымирать, пока Совет пожирает икру с их миров? Наконец, в их студенистых сердцах шевелится искра совести, и они робко вопрошают:              «Этот смиренно предлагает… помочь этим страдающим…»              Ответ Совета громоподобен:              «Хватит нянчиться с этими грязными ящерами!»              Но ханары уже не слушают – их щупальца судорожно хватают всех дреллов, которых могут унести.              Позже кварианцы совершают роковой шаг своей истории – создают искусственный интеллект.              «Это преступление!» – громогласно осуждает Совет. – «ИИ – это зло, а его использование ничем не лучше рабства. И раз уж вы избрали этот путь – забудьте о нашей поддержке. Более того – ваше посольство на Цитадели упразднено. Наслаждайтесь изоляцией и медленной гибелью».              Кварианцы пытаются возразить:              «Но вы же терпите батарианцев, чья вся культура построена на рабстве!»              «Какая досада», – сухо парирует Совет.              Впрочем, Империя и не ждала от них иного. Империя презирала Совет Цитадели – и она прекрасно понимала, за что. Несмотря на свою молодость, она уже успела узнать, каково истинное лицо этого альянса: из школьных уроков, из отцовских рассказов, из горького опыта своих друзей, что пострадали от них. И возненавидела его всей душой – особенно турианцев, которые так любят убивать беззащитных: будь то кварианцы… или геты.              – Легио, быстрее! Мы опоздаем на речь Императора! – взволнованно крикнула десятилетняя Тали’Зора нар Раннох, вцепившись в голову гета, сидя у него на плечах. Ее глаза сверкали от нетерпения, а маленькие пальцы судорожно сжимались в такт бегу платформы.              – Вероятность опоздания составляет ноль целых и одна сотая процента, – невозмутимо ответил Легио, плавно обтекая толпу. – Согласно расчетам, при текущей скорости мы достигнем точки назначения за три минуты, пятьдесят пять секунд и восемьсот пятьдесят миллисекунд, тогда как начало запланировано ровно через...              – Смотри! – перебила его Тали, восторженно тыча пальцем в сторону.              С балкона открывался потрясный вид, и над морем голов внизу уже виднелся высокий помост на главной площади столицы – не только Ранноха, но и всей Кварианской Империи. Их балкон был также заполнен народом: кварианцы в парадных мантиях и геты с мерцающими оптическими сенсорами – все собрались, чтобы услышать своего правителя.              И он уже стоял там. Величественный. Непреклонный.              Император был облаченный в мантию пурпурного цвета – цвета власти, кварианской крови и далеких звезд. Серебряные символы Империи на мантии переливались при свете солнца Ранноха, что придавало правителю еще более величественный вид.              – Он ждет нас... – прошептала Тали, забыв про все расчеты Легио.              – Действительно, – ответил Легио, и его металлические брови медленно приподнялись, когда маленькие ручки Тали снова заслонили линзу платформы. – Вам следует знать, маленькая Тали, что, будучи синтетиком, я не испытываю раздражения… но что-то очень близкое к нему возникает, когда вы перекрываете мне обзор.              – Ой, прости! – тут же отдернула ладошки девочка, но в ее голосе скорее читалось смущение, чем раскаяние. – Это было некрасиво… Ведь ты, наверное, тоже хочешь посмотреть выступление Императора, несмотря на свое притворное занудство!              – Занудство? – Легио издал звук, отдаленно напоминающий возмущенный перегрузкой процессор. – Это называется здравый смысл, который, видимо, недоступен юным органикам вроде вас! Адмирал Зора будет не в восторге, когда обнаружит, что вы не только стащили одну из платформ под его командованием, но и загрузили на нее тысячу сто восемьдесят три программы. Вы оставили его без половины гетов на флагмане, фактически парализовав управление кораблем!              – Папа ничего не заметит, – беспечно махнула рукой кварианка. – Мы вернемся раньше, чем он… О! Начинается!              Десятилетняя Тали’Зора, устроившаяся на плечах Легио, замерла, широко раскрыв глаза. Ее пальцы непроизвольно вцепились в металлические пластины его корпуса, но синтетик не подал виду – он и сам был захвачен моментом.              Гул толпы стих, словно кто-то выключил звук. Император поднял руку – и его голос, усиленный сотнями ретрансляторов, раскатился над планетой, наполняя пространство мощью и неумолимой правдой.              – Триста лет, – прозвучало, и каждое слово падало, как молот. – Триста лет нас называют изгоями. Триста лет клеймят еретиками. Триста лет они пытаются стереть нас из истории, вычеркнуть, как будто мы никогда не существовали.              Он сделал паузу, и в наступившей тишине его следующий шепот был слышен так же ясно, как если бы он стоял рядом с каждым:              – Триста лет Совет Цитадели лжет всей галактике. Они называют нас ошибкой. Наш союз с гетами – безумием. Они требуют, чтобы мы… уничтожили наших детей. Чтобы преклонили колени. Чтобы отреклись от своего прошлого.              Толпа затихла, завороженная.              – Но правда в том, – голос Императора прорезал воздух, словно клинок, – что Совет Цитадели боится нас! Они боялись всегда!              Толпа замерла, впитывая каждое слово. Даже геты замедлили мерцание своих оптических сенсоров, будто затаив дыхание.              – Они боятся, потому что знают – мы правы.              Над площадью прокатился гул, словно предвестник бури. Тали’Зора невольно сжала кулачки, ее сердце бешено колотилось в груди.              – Мы сильны! – его рука взметнулась вверх, и толпа взорвалась ревом. – Мы не вымаливали их милости! Не пресмыкались, выпрашивая место за их жалким столом, как остальные!              Где-то внизу кто-то завопил в восторге и одобрении. Легио заметил, как пальцы Тали впиваются ему в металлические плечи.              – Мы брали то, что хотели – потому что мы лучше! Потому что мы сильнее! Потому что мы умнее!              Каждое утверждение било, как молот, и толпа отвечала ему оглушительным ревом. Даже геты, обычно столь сдержанные, начали синхронно пульсировать кроваво-алым светом.              – Мы – доминирующий вид этой галактики! – его голос гремел, перекрывая все. – И нам, и нашим детям, нет равных!              Площадь взорвалась. Кварианцы вскидывали руки, геты гудели, сливаясь в один мощный, почти механический рев. Тали закричала что-то, но ее голос потонул в этом хаосе.              – Они изгнали нас! – Император продолжал, и его слова проносились над толпой, как ураган. – Назвали опасными! Боялись наших умов, наших детей-гетов, нашей воли!              Где-то в толпе уже начали скандировать:              – Раннох! Раннох! Раннох!              – Они думали, что, отрезав нас от галактики, сломят нас! – его смех прозвучал ледяной нотой. – Но они ошиблись.              Скандирование нарастало, сливаясь с гулом гетов в единый, пульсирующий ритм.              – Но я говорю вам сегодня – мы не станем, как они! – его голос внезапно стал тише, но от этого только мощнее. – Мы не будем новыми угнетателями. Мы освободим галактику от их лжи. От их «правил», созданных лишь для того, чтобы одни расы господствовали…              Он сделал паузу, и в этот момент казалось, что замерла сама планета.              – …а другие – ползали у их ног! Волусы, элкоры, ханары и дреллы… – голос Императора звучал теперь с холодной, неумолимой яростью, – даже те же турианцы – все они заслуживают правды. И мы дадим им ее.              Толпа замерла, ощущая, как напряжение нарастает. Геты синхронно переключились на тревожное багровое свечение, словно предчувствуя грядущую бурю.              – А Совет… – Император медленно поднял руку, и его пальцы сжались в кулак, – который осмелится встать у нас на пути… Будет. Уничтожен.              И тогда площадь взорвалась окончательно. Геты засверкали ослепительными всполохами, кварианцы кричали, рвали на себе капюшоны, размахивали знаменами. Даже Легио, обычно столь сдержанный, ощутил странный импульс в своих схемах – что-то очень близкое к гордости.              А Тали’Зора? Она просто сияла, переполненная восторгом, сжимая в руках пластины Легио, будто боялась, что ее унесет этим вихрем эмоций.              – Раннох! – кричала она вместе со всеми. – Раннох! Раннох!              И казалось, что в этот момент вся галактика слышала их.              – Видишь? Видишь?! – Тали яростно трясла Легио за голову, ее глаза горели фанатичным восторгом. – Он же гений! Он – лучший!              Металлический каркас Легио слегка заскрипел под ее напором.              Император между тем продолжал, и каждый его звук врезался в сознание слушателей, как нож:              – Пять лет назад турианцы осмелились угрожать нам и попытаться забрать Горизонт, который является ключом в пространство Империи.              Над площадью вспыхнули голограммы – первые кадры конфликта: турианские дредноуты, нависающие над мирной колонией.              – Пять лет назад они полагали, что могут диктовать нам свою волю – точно так же, как когда-то диктовали ее всей галактике.              Кадры сменились: теперь на них – первые залпы кварианских орудий, разрывающие турианские строй.              – Но сегодня их флот лежит в руинах.              Голограммы взорвались калейдоскопом побед: горящие турианские крейсеры, разваливающиеся под шквальным огнем, десантные отряды гетов, методично выдавливающие противника с позиций, руины вражеских цитаделей, над которыми уже реяли пурпурно-серебристые знамена.              – А наш флаг, – Император вскинул руку, и над трибуной материализовалось гигантское изображение имперского стяга, который завис над Горизонтом, – развевается над новым миром, который теперь навсегда часть нашей Великой Империи!              Толпа взревела.              – Это лишь одна из наших бесчисленных побед, – продолжал он, и голос его звенел сталью. – Которая навсегда похоронила миф о «непобедимых» турианцах – миф, который галактика слепо приняла после Восстаний Кроганов!              Над площадью всплыли новые голограммы – архивные кадры: саларианские советники, шепчущие что-то на уши турианским командирам, дисплеи с тактическими схемами, кроганские орды, гибнущие в ловушках.              – Галактика забыла, что турианцы побеждали лишь благодаря коварству саларианцев, а не собственной доблести! – его слова резали, как скальпель. – Но мы будем напоминать ей об этом. Снова и снова. До тех пор, пока правда не станет единственной реальностью!              – Да! Да! – Тали колотила кулачками по голове Легио, подпрыгивая на его плечах. – Мы их раздавим! Всех! Мы – самые сильные! Мы...              – Теперь, когда мощь Империи не знает равных! Терминус падет перед нами! Миры Терминуса десятилетиями страдали под гнетом безразличия Цитадели – но их страданиям пришел конец. Мы принесем им освобождение. Мы одарим их технологиями, богатством и силой, когда они станут частью нашей великой Империи! Мы дадим им истинный порядок – не жалкую иллюзию, которую Совет Цитадели продает как свободу, а железную волю Империи! Терминус сбросит оковы пиратского беспредела и анархии!              Император усмехнулся. Над площадью развернулась голографическая панорама галактики – и Терминус вспыхнул пурпурным заревом, озаренный ликующими криками толпы и мерцанием гетов.              – Аттический Траверс – следующий! И после него, после трехсот лет холодной войны с Цитаделью, после трехсот лет кровавых схваток за декстро-миры с Турианской Иерархией – мы двинемся на самое сердце их гнилой утопии! И тогда...              Он медленно сжал кулак. Над ним вспыхнул Раннох, а за ним – вся галактика, залитая пурпуром Империи. Тысячи голосов слились в едином реве. Тали’Зора, полностью забыв о сдержанности, вскинула руки, крича в экстазе.              – Имперская Истина восторжествует! Галактика, наконец, сбросит ярмо тирании Совета!              Император на миг замолчал, прежде чем грянуть:              – Да здравствует Империя! Да здравствует Раннох!