Дети Мертвого Космоса

«Вознесем души наши, вознесем сердца к Тебе, о Луна – Владычица Света Вечного,

Ты – Источник Жизни и Путь Непостижимый, Ты – Зов, что пронзает Тьму и ведет в Вечность.

Во Тебе едины мы, как звезды во мраке Небес,

Ты – Дыхание Бессмертия, Ты – Пламень Святой, горящий вечно.

Славим Тебя, о Луна, Госпожа Единства и Слияния,

Святая Мать, что собирает разрозненные искры в одно Целое,

Ты – Обитель Душ и Тел, Ты – Утешение для заблудших,

Ты – Мать Вечной Песни, что звучит сквозь пространство и время.

Во Тебе – благодать безмерная, во Тебе – любовь непрестанная,

Через Тебя сливаются Жизнь и Смерть, Свет и Тьма, Вечность и Мгновенье.

Мы – сосуды Твои, плоть и кровь Твои, мы — свет Твой несокрушимый,

Мы поем Тебе псалмы с трепетом в сердце и смирением в душе.

Даруй нам, о Луна, крепость духа и веру нерушимую,

Да не собьет нас страх, да не ослепит сомненье, да не разделит сомненье.

Веди нас тропой Единства, веди сквозь мрак и бурю,

Да возрадуемся в слиянии, где нет ни страха, ни раздора.

Пусть падут стены между нами, как ветры уносят песок,

Пусть исчезнет «я» и «ты», и будет лишь «Мы» – единый и священный.

Пусть взойдут Обелиски, светильники Слияния и Вечной Надежды,

И вознесутся души наши в сиянии Нового Света.

О, Луна, храни и веди нас, храни во Тьме и в Свете,

Мы взываем к Тебе – будь нам опорой, будь нам утешением.

Служим Зову Твоему, сердцем и душой,

Пусть песнь наша будет вечной – во славу Единства и Любви.

Аминь. Аминь. Аминь.» – Песнь Единства (Удлиненный церковный вариант).

      ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2524 год, Тау Волантис              Генри Лоусон встретил утро с гнетущим раздражением.              Или, может, оно нахлынуло позже – когда он обнаружил, что его кофе кончился, и пришлось пить ту дешевую бурду, которой потчуют всех на этом проклятом объекте. Неважно. Суть в том, что день начался мерзко, а Черный Обелиск лишь усугублял это состояние.              – Ну же, сверхъестественный булыжник! Проснись и пой! – Генри пнул монолит ногой, но тот остался холодным и безмолвным, как обычная глыба с дороги.              В этом-то и заключалась главная проблема последнего десятилетия. С тех пор, как его вытащили из обломков старого корыта времен Суверенных Колоний, Обелиск молчал. Будто уснул. Или умер.              – Ладно, понимаю, ты фанатеешь от Кларка и не хочешь работать ни с кем, кроме него... ну, может, еще для Альтмана сделаешь исключение, если он вдруг восстанет из гроба, – Генри саркастично хлопнул по камню ладонью и тут же сморщился – ледяной холод пробирал даже сквозь климат-контроль. – Но послушай, мы же знакомы целых десять лет! Для человека это ого-го срок. Все мои браки разваливались быстрее! Ну активируйся хоть на час, а? Мне всего-то пара экспериментов – хочу понять, чем ты отличаешься от своих красных собратьев.              Но Черный Обелиск молчал, притворяясь мертвым.              Генри отказывался верить, что эта древняя штуковина могла сломаться – она пережила миллиарды лет, убила динозавров, пережила смерть Альтмана, впав в спячку и снова пробудившись десятилетие назад. А теперь вот – игнор.              – Слушай, – он устало провел рукой по лицу. – Если будешь упрямиться, мне придется взять плазменный резак и пустить тебя на сувениры.              Он уперся руками в боки, сверля Обелиск взглядом, но тот не шелохнулся. Возможно, понимал, что это пустая угроза – разрезать его было бессмысленно. Даже если бы Генри стал – а вряд ли – это стало бы катастрофой для науки. Эта штука единственная в своем роде, пока что.              – Знаешь, разговаривать с камнями – верный признак помешательства, – раздался насмешливый женский голос.              Генри обернулся и встретился взглядом с Евой Кор, которая стояла, скрестив руки, и смотрела на него с явным удовольствием.              – Ева! Дорогая моя, ты уже здесь? – он искренне удивился.              Он не ожидал ее так скоро – ведь у нее только позавчера был день рождения. Будь это он, устроил бы месячный запой на Шаланкс-3. Хотя… может, и правильно, что она не такая. Последний раз, когда он так отрывался, родилась Ориана – от какой-то модели, а следом его бросила жена, мать Миранды. Да и сама Миранда теперь общается с ним только ради сестры.              – Конечно, я не могу позволить себе долгие отвлечения, – Ева нахмурила брови, – особенно учитывая, что за последние десять лет я не добилась ни одного стоящего результата. Мне нужно работать в два раза усерднее, если я хочу хоть как-то приблизиться к разгадке тайны Обелисков.              – Тебе не наука нужна, Ева, а хороший мужик, – Генри разочарованно покачал головой, но тут же осклабился, – но раз уж мы заговорили о таких… интимных вещах, как тебе мой подарок? Уже опробовала? Понравилось? Могу заказать целую партию, если хочешь!              – Клянусь, Генри… – Ева вспыхнула, глаза буквально метали молнии, а палец дрожал от ярости, указывая на него. – Если ты хоть раз… хоть раз!.. снова пришлешь мне какую-то свою похабщину, я… я лично засуну это тебе в твою высокомерную, развратную, бесстыжую задницу!              – О-о-о, Ева… – Генри расплылся в сладострастной ухмылке, делая шаг ближе. – Не знал, что ты увлекаешься такими играми. Честно? Меня еще никто не страпонил… но если ты попросишь красиво, я, пожалуй, соглашусь на твои правила. Только ради тебя.              – Генри, я не шучу! – она взвизгнула от возмущения.              – Я тоже! – парировал он, но тут же нахмурился. – …Что, правда не понравилось?              – Генри, ты подарил мне вибратор в форме Обелиска,– сквозь зубы процедила Ева, сжимая виски пальцами. – Ты представляешь, каково было распаковать это перед матерью?              – А что, ей не понравился дизайн? – Генри игриво приподнял брови, но, поймав ее смертоносный взгляд, театрально поднял руки в знак капитуляции. – Ладно-ладно! Никаких больше артефактов для взрослых. Просто подумал, раз уж ты так фанатеешь от этих штук...              – Я фанатею?! – Ева фыркнула. – Генри, это мы только месяц наблюдали, как ты уговаривал Обелиск наслать тебе галлюцинации в виде дюжины фотомоделей и популярных порноактрис, чтобы ты мог переспать с ними!              – Возможно, мне просто одиноко по ночам, – он усмехнулся, бросая язвительный взгляд на немой Обелиск. – Ладно, а как там твой проект? Совсем никакого прогресса?              – Ни капли, – она скривилась, будто откусила лимон. – Что бы я ни пробовала – Обелиски отказываются формироваться на чем-то, что не висмут. Будто сознательно саботируют все мои попытки!              Она раздраженно махнула рукой.              – Другие материалы просто рассыпаются в пыль, при конечном результате. Не то, что излучать энергию – даже форму держать не могут!              Генри понимающе кивнул. Он прекрасно знал эту одержимость Евы – создать Белый Обелиск, чистый, без побочных эффектов. Но сам он скептически относился к этой идее. В его глазах Обелиски всегда были оружием, даже не вышедшим из-под контроля, а таким и задуманным, для чего-то, что находится за пределами человеческого понимания. Все, как прописал дедушка Лавкрафт.              – Но, кажется, буквально недавно, я кое-что поняла, – Ева внезапно оживилась, и он криво усмехнулся, ожидая очередной теории. – Думаю, проблема в чертежах. Все наши схемы изначально заточены под висмут. Даже если бы мы синтезировали тот черный материал, из которого сделан этот Обелиск, – она ткнула пальцем в молчаливый монолит, – мы все равно не смогли бы его воспроизвести. Потому что наши чертежи уже испорчены самой основой.              Она устало потерла переносицу, будто пытаясь стереть десятилетнюю усталость.              – О каком Белом Обелиске вообще речь? Чтобы его создать, нужно полностью переписать их «код»… А мы до сих пор не понимаем, как они работают. Откуда берётся энергия? За десять лет мы не продвинулись ни на шаг.              Генри молча задумался, глядя на холодную глыбу.              – Может, они и не должны работать так, как ты хочешь? – наконец произнес он. – Может, они и есть то, чем кажутся – совершенным оружием, а не сломанным лекарством?              Ева резко повернулась к нему, глаза вспыхнули – но не гневом, а чем-то другим. Почти… страхом.              – Мы это уже обсуждали, Генри! Я... – она внезапно замялась. – Я искренне надеюсь, что ты не прав.              Он пожал плечами, но в его взгляде было все, что он хотел сказать.              – Я все-таки думаю, что Обелиски других цветов в принципе возможно создать. Возможно, но у нас просто не хватает знаний. А эти каменные молчуны явно не собираются делиться секретами, – она горько усмехнулась, встретившись с его взглядом. – Если так пойдет и дальше, Джек закроет мой отдел. И тогда можно попрощаться с мечтой о Белом Обелиске.              – Дорогая моя, Джек – не повелитель вселенной, а всего лишь галактики, – Генри подмигнул, неожиданно обнимая ее за плечи и разворачивая к своему крылу. – Не переживай – я, если позволишь скромно заметить, чертовски богат. Так что твой… э-э-э… научный фетиш с Обелисками я с радостью профинансирую.              – Спасибо, Генри… – Ева смущенно опустила глаза, слегка краснея.              – Да брось! – он махнул рукой. – Мы с тобой умнее, чем весь этот сброд вместе взятый! Умные люди должны держаться вместе, чтобы эти тупоголовые бюрократы не решили, что могут нами командовать.              – Еще раз спасибо, – она неловко высвободилась из его объятий, избегая взгляда. – И за то, что выслушал… и за предложение помощи. Увидимся позже.              – Увидимся, – Генри кивнул, не без удовольствия провожая взглядом, как ее бедра, обтянутые комбинезоном, соблазнительно покачиваются при ходьбе.              Запечатлев эту прекрасную картину в своей фотографической памяти, он резко распахнул дверь своего отдела и взрывным тоном рявкнул:              – Что за бунт на корабле?! Вы тут деньги за трату кислорода получаете?! Быстро за работу, инфузории-туфельки проклятые! И через час хочу видеть отчет о последних тестах по некро-тканям на своем столе, или кто-то сегодня будет мыть полы своим языком!              ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2524 год, Тау Волантис              Тау Волантис была поразительной планетой, с невероятной историей.              Что в ней было поразительнее?              То, что миллионы лет назад здесь кипела жизнь инопланетной расы, которая не смогла избежать той катастрофы, что едва не стерла человечество?              То, что изначально это был водный мир с бескрайними океанами и архипелагами островов – пока отчаявшиеся пришельцы не запустили гигантскую машину терраформирования, заморозившую не только планету, но и Кровавую Луну на орбите?              То, что здесь когда-то стоял секретный комплекс Суверенных Колоний, где изучали Обелиски – до тех пор, пока EarthGov не разгромила их в войне?              Или тот факт, что здесь Айзек Кларк – обычный инженер – прошел сквозь ад юнитологов и некроморфов, отключил эту ледяную машину, уронил Луну на планету… и, вопреки всему, выжил, чтобы сражаться в другой день?              Но Джека Харпера, президента EarthGov, интересовало другое.              Ледяная могила Тау Волантис сохранила технологии древней расы почти нетронутыми.              Правда, за это человечество уже заплатили кровью. Технологии расы розетта очень дорого обошлись EarthGov, в экономическом плане.              После разгрома Кровавых Лун и – вопреки всему – выживания человечества, EarthGov балансировал на краю пропасти. Сол, сердце человеческой цивилизации, был разорван так, как не разрывала ни одна система за всю его историю. Даже война с Суверенными Колониями, где целые миры обратились в стекло под ударами плазменных бомбардировок, не унесла столько жизней. В мгновение ока самая густонаселенная – или, точнее, перенаселенная – система лишилась десятков миллиардов душ.              Земля, колыбель человечества, превратилась в практически мертвый мир. Зона Айзека, пульсирующая вокруг планеты, и гравитационные аномалии, разрывающие ее поверхность в клочья, сделали восстановление почти невозможным. Стоимость реконструкции взлетела вдесятеро против любых разумных прогнозов.              Нельзя забывать ущерб от начала Конвергенции.              Черный Обелиск, о котором никто не знал, пробудился – и ад вырвался на свободу. Мертвая плоть вздымалась в Схождении, опутывая мегаполисы щупальцами тьмы, рассекая небеса и круша города одним лишь своим присутствием.              Нельзя забыть и тот роковой момент, когда флот юнитологов повредил гравитационный трос одного из планетарных потрошителей. Миниатюрная черная дыра, вырвавшаяся на свободу, столкнула Кровавую Луну с Луной Земли – и древний спутник разлетелся на куски.              Обломки обрушились на колыбель человечества.              Чудом, удар пришелся по касательной – вместо того чтобы смести с лица планеты последние города, осколки растянулись в космосе, медленно формируя кольца смерти вокруг Земли. Но даже этого хватило: теперь в небе Земли регулярно вспыхивают метеоритные дожди, напоминая о том, как близко человечество подошло к полному уничтожению.              Другие миры Солнечной системы пострадали меньше – хотя бы потому, что на них не было Обелисков, способных развязать Конвергенцию. Но тень Кровавых Лун коснулась и их. От Марса до спутников Сатурна – потери были чудовищными.              Больше жизней. Больше смертей. Чем когда-либо прежде.              Но EarthGov еще повезло, на самом деле.              Пока остальной Сол корчился в агонии, от полученных ран, верфи Урана и Нептуна оставались нетронутыми. Как и гигантские доки транснептуновых объектов, и таинственные стапели Девятой Планеты. Они не могли сравниться с легендарными орбитальными верфями Марса – лучшими в истории человечества – но у них было другое преимущество: они уцелели.              И потому, едва стих грохот падающих лунных обломков, они начали работать.              Корабли. Оружие. Броня. Флот должен был возродиться, поэтому в Солнечную систему стягивались все доступные ресурсы, для воссоздания планетарных потрошителей. Эти же потрошители, едва законченные, моментально начинали свою эксплуатацию, чтобы притянуть в Сол еще больше ресурсов.              Конечно, верфи были и в других системах – но там заправляли корпорации. И в отличие от государственных предприятий Сола, эти жадные люди не упустили шанса выжать из EarthGov последние кредиты. Пока чиновники метались в панике, корпораты уже точили ножи, готовясь к разделу бюджета.              Но тут на сцену вышли адмиралы. Хакетт, Майрон и Дрешер – слегка отдохнувшие, но не сломленные – явились в офисы этих бизнесменов, в сопровождении уцелевших кораблей на орбите. И очень вежливо объяснили, что Конца Света не избежали – его лишь отложили. И если эти господа хотят дожить до следующего рассвета, то пора забыть о наживе и работать на выживание человечества.              Разумеется, после такого убеждения корпораты быстро вспомнили о патриотизме. А Призрак, довольный исходом переговоров, дал команду запускать пропагандистскую машину на полную мощность.              Проблема Апокалипсиса Кровавых Лун была в его избирательности.              Пока Сол выгорал в огне, колонии же оставались нетронутыми. Они не видели, как рушатся орбитальные города, как гибнут миллиарды. Они не слышали воплей по радиоканалам, не чувствовали дрожи в воздухе, когда с неба падали обломки станций и кораблей, из которых выползала биомасса. Для них это была чужая война – страшная, но далекая.              А раз так – зачем отказываться от своих интересов?              Пока Земля, Марс и Венера истекали кровью, колонии продолжали религиозные войны, начатые после падения Церкви Юнитологии, сводили старые счеты и строили планы, как выжать у ослабевшего EarthGov побольше привилегий. Да, Обелиски коснулись и их – но лишь слегка, намеком, явно недостаточно, чтобы перевесить века ненависти к Солу, который столетиями выкачивал из них ресурсы.              Люди не хотели верить, что где-то еще есть Кровавые Луны. Это было слишком страшно. Гораздо удобнее считать, что угроза устранена – раз создана Зона Айзека, раз уцелевшие корабли EarthGov еще держатся. А значит, можно не паниковать, а давить на правительство, выбивая автономии, льготы, независимость.              Главный враг? Не загадочные монстры из глубин космоса, а юнитологи – еретики, сектанты, поклонники Дьявола, а те, кто осмелился думать иначе, также должны быть уничтожены. Кровавые Луны – проблема столицы, но не колоний, где бушевали священные крестовые походы против всех, кто поклонялся религии Дьявола, удобно забывая, что они сами еще вчера поклонялись Обелискам.              Тогда пропагандистская машина правительства запустилась на полную мощь.              Как только первые волны паники немного улеглись, и колонии начали своевольничать, мир огорошили новостью: на Солнечную систему напало не семь, а восемь Кровавых Лун. И будто бы восьмая – таинственным образом – исчезла в разгаре битвы. Харпер отлично помнит хаос, вызванный этим заявлением. Ведь выходило, что угроза не устранена – где-то в глубинах космоса прячется еще одна Луна, выжидая момент, чтобы обрушиться на их родные миры.              Так началось десятилетие паранойи.              Пропаганда и бесконечные вбросы — «Кровавую Луну видели у Глизе!», «Она приближается к Гипериону!» – заставляли людей в страхе вглядываться в космическую тьму. И понемногу человечество становилось таким, каким его хотел видеть Джек Харпер.              Страх крепчал с каждой новой волной некроморфов, неизвестно откуда возникавших на колониях. Власти объясняли это осколками разрушенных Обелисков – мол, они все еще поднимают мертвецов, так что будьте начеку. Ложь, конечно – даже Обелиски не выдерживают антиматерию. Но кто ж знал? Люди верили, что их практически невозможно уничтожить полностью.              И когда страх достигал предела, миллионы глаз обращались к правительству – спасите, защитите. А в дрожащих руках сжимали амулеты возрожденных культов, которые так и не удалось искоренить.              Конечно, постоянный страх не решил внутренние проблемы государства, но достаточно сломил людей. Они цеплялись за EarthGov, как за последнюю надежду – шли в армию, платили непосильные налоги, лишь бы флот и армия росли быстрее.              «Во имя выживания», – твердили из каждого экрана.              Корпораты скрипели зубами, работая на правительство по диктуемым условиям, но терпели. Над их орбитальными штаб-квартирами, словно дамоклов меч, висели дредноуты – немой намек: «Попробуй взбунтоваться»              Но иллюзия не могла длиться вечно.              Годы шли, люди устали бояться призрачной угрозы. Даже периодические нападения некроморфов – якобы от осколков Обелисков – перестали пугать, поскольку гражданские наловчились их так эффективно убивать, что они стали в представлении народа не опаснее диких животных. Вера в опасность таяла... пока ровно год назад восьмая Кровавая Луна не материализовалась над Яндоа.              Она стерла колонию с карты и двинулась к Элизиуму – культурному сердцу EarthGov. Конечно, доблестные военные остановили ее как раз вовремя... после того, как миллионы уже погибли.              Тайна, которую не должны были знать непосвященные, заключалась в том, что Кровавая Луна была создана искусственно – на Яндоа. Именно там Харпер отдал приказ о Схождении, принеся в жертву шесть миллиардов жизней.              Для этого он использовал подопытного – заставил его вступить в контакт с Обелиском, чтобы добыть чертежи, а затем тем же самым человеком инициировал Конвергенцию. И уж точно никто не должен был узнать, что с помощью сигналов других Обелисков он намеренно приманил ее с Яндоа на Элизиум.              Да, это было бесчеловечно. Но разве не ничтожная цена за будущее человечества?              Когда остатки Кровавой Луны затопили Элизиум в кровавой жиже и гниющей плоти, забрав с собой двадцать миллионов душ – милитаризация достигла немыслимых масштабов. Паранойя разгорелась с новой силой, когда в сеть утекли кадры новой Кровавой Луны – уже над Уксором. Именно той восьмой из Солнечной системы.              И самое страшное, что получилось, это то, что Кровавая Луна, поглотившая Яндоа, была совсем другой.              Конечно, никакой Луны над Уксором не было. Все видео – фальшивка, а так называемые «свидетели» получили ложные воспоминания – благодаря коктейлю из химикатов и нейрочипов.              Немалую роль в разжигании всеобщей паранойи сыграл Айзек Кларк — человек, чье слово в народе значило больше, чем официальные заявления EarthGov. Его не нужно было уговаривать предупреждать людей об угрозе Кровавых Лун – он делал это с фанатичной убежденностью, поскольку верил сам. А уж последователи возрожденных религий древности и вовсе воспринимали каждое его слово как божественное откровение.              И все это – на фоне глубочайшего кризиса веры. Когда истинное лицо Церкви Юнитологии было обнажено, когда люди воочию увидели, во что превратилось обещанное фанатиками «Схождение-Слияние» – религия рухнула в одночасье.              Джек Харпер всерьез рассматривал полный запрет религии в пределах EarthGov. И, казалось, момент для этого был идеальным: юнитологи-террористы, устраивающие кровавые безумные акты, сами выставили себя монстрами в глазах общества. Казалось, что сопротивление будет минимальным.              Но реальность, как всегда, оказалась сложнее. Запрещать что-либо людям – дело гиблое, особенно когда речь идет о такой гордой и своевольной расе как человечество. Джек всегда испытывал невольное уважение к этому упрямству – хоть оно и доставляло ему изрядную головную боль.              Однако теперь это упрямство обернулось против него. То, что творилось в религиозном мире, повергало в ужас.              До падения Церкви Юнитологии человечество раскололось на два главных лагеря: приверженцев Юнитологии и атеистов с агностиками. Последние составляли около сорока процентов, тогда как юнитологи владели умами пятидесяти пяти процентов населения. Остаток – жалкие крохи – приходился на остатки древних верований, едва дотягивавших до пяти процентов, и на сонмища маргинальных культов, ютившихся на окраинах обитаемого пространства.              Но когда Юнитология рухнула, после нее осталась пустота – зияющая дыра в самой ткани человеческой веры. И природа не терпит пустоты. Ее быстро заполнило Нео-Христианство, чьи проповедники тут же объявили Юнитологию религией Дьявола, Обелиски – клеймами сатанинской воли, а Кровавые Луны – демонами, вырвавшимися из преисподней.              Под одобрительные возгласы более чем половины своих последователей, Нео-Христианство учредило Инквизиторий – и началась охота. Костры заполыхали по всем мирам, поглощая тех, кого подозревали в связях с павшей Церковью. Погромы юнитологических храмов, устроенные Инквизиторием в дни разоблачения юнитологов, превратились из снежного кома в настоящую лавину. Допросы. Экзорцизмы. Публичные казни, призванные явить миру тьму, которую Нео-Христианство поклялось изгнать.              Это началось еще во времена Апокалипсиса Кровавых Лун, когда человечество боролось за выживание – и продолжилось после, разгораясь с яростью всепожирающего пламени.              Но дров в костер подбросили те, кого иначе как безумцами не назовешь – фанатики, для которых Апокалипсис Кровавых Лун стал не концом веры, а ее очищением. Они цеплялись за Юнитологию с еще большим исступлением, превращая ее в знамя войны. Колонии вспыхивали одна за другой, раздираемые религиозными конфликтами. И чем яростнее горели костры Инквизитория, тем сильнее Юнитология кристаллизовалась в сознании людей как культ безумцев, секта террористов, не поддающаяся искоренению.              Она мутировала. Стала подобна Гидре – древнему чудовищу, у которого на месте каждой отрубленной головы вырастали две новые.              Потом был Кларк...              Айзек Кларк, изначально, должен был стать символом чего-то человечного. Простой инженер, который, страдая, боролся за правду, не сгибаясь под ударами судьбы. Но Джек допустил роковую ошибку, выбросив в сеть записи с Тау Волантис – тщательно отредактированные, конечно. Координаты планеты стерты, компрометирующие моменты вырезаны. Остался только образ – измученный, но несломленный человек, прошедший ад и оставшийся верным себе.              Нео-Христианство ухватилось за этот миф. Его прошлые подвиги – "Ишимура", станция Титан, Чиксулуб, Зона Айзека – сложились в житие святого. Кларка объявили Мучеником, Мессией, Апостолом, прозревшим ложь богов Юнитологии и вступившим с ними в борьбу. Его страдания стали символом искупления всего человечества.              Айзека провозгласили Божьим Посланником – прямой противоположностью Майкла Альтмана, Ангела Дьявола, соблазнившего людей и навлекшего на них кару. Каждая его фраза, даже случайная, разбиралась на цитаты, в которых искали тайный смысл. Люди видели в его словах откровение, которого там никогда не было.              И так герой, который должен был напоминать людям о их человечности, стал иконой. Еще одним камнем в фундаменте новой веры. Еще одним оправданием для новых костров.              Но Нео-Христианство так и не смогло заполнить пустоту целиком – его последователи составляли лишь около тридцати процентов населения. Однако теперь оно стало ведущей религией человечества, уступая по численности лишь атеистам и агностикам, чья доля резко выросла с сорока до шестидесяти процентов. Оставшиеся десять процентов разбрелись по десяткам верований, каждое из которых редко выходило за пределы одной планеты.              И это порождало конфликты.              Соседние системы поклонялись разным богам, и столкновения на религиозной почве стали обычным делом, хотя и в малых масштабах, учитывая проценты неверующего населения. Одни колонии славили древних божеств, другие – новых пророков, третьи – культы, возникшие на обломках Юнитологии. И если раньше человечество хоть как-то объединяла общая вера, или ее отсутствие, то теперь галактика раскалывалась на тысячи враждующих фрагментов.              Джек Харпер понимал: запрещать – бесполезно. Любые жесткие меры привели бы лишь к массовым восстаниям, а в условиях дефицита ресурсов и шаткой поддержки нерелигиозного населения, это было бы самоубийством.              Поэтому он выбрал переговоры.              Нео-Христианство, теперь официально поддерживаемое правительством, стало его неожиданным союзником. И ключевую роль в этом сыграл Айзек Кларк.              С ним удалось договориться.              Кларк, хоть и не желал того, стал живым символом для нео-христиан. Его слово значило для них больше, чем любые указы. И теперь, используя его влияние, Джек смог направить фанатизм масс в относительно мирное русло.              Конечно, это не означало конца всех конфликтов.              Но это дало хрупкий шанс на хотя бы временное перемирие. Пока галактика не сгорела окончательно.              – Почти на месте, господин президент, – старый верный Алек прервал его размышления. – Выход из шок-пространства через три минуты.              Джек оторвал взгляд от иллюминатора, где за окном клубилась сжатая материя, искривленная прыжком.              – Как там твои близнецы, Алек? – потянул он, доставая из кармана черного пальто потрепанную пачку сигарет и винтажную зажигалку. – У них же скоро день рождения, если я не ошибаюсь. Пятнадцать будет?              – Девятнадцать, господин президент, – солдат усмехнулся, наблюдая, как тот ловко щелкнул колесиком, поднося огонь к сигарете.              – Дети быстро растут, – невозмутимо констатировал Джек, сделав первую затяжку. Дым заклубился в свете мягких желтых ламп. – Оглянуться не успеваешь, как они уже говорят тебе отвалить, поскольку считают, что уже слишком взрослые, чтобы кататься на твоих плечах.              – Действительно, – кивнул Алек, вежливо отклонив предложенную сигарету. – Вашей тройне ведь недавно исполнилось восемь, да?              Президент прищурился, выпуская дым колечком.              – Да. Но если ты сейчас скопируешь одного моего близкого друга и пошутишь про мою меткую стрельбу, то, во-первых, этот дешевый каламбур уже восемь лет как умер, во-вторых, он смешон только таким кретинам, как Генри с его ужасным чувством юмора, и в-третьих, – он показал сигаретой в лицо подчиненному, – я ведь все еще подписываю твои зарплатные ведомости. Так что следи за языком.              – И в мыслях не было, – Райдер скрыл ухмылку, поворачиваясь к панели управления. – Готовим выход. Три... два... один...              Иллюминаторы ожили, когда корабль, словно тень, выскользнул из шокового пространства. Перед экипажем раскинулся Тау Волантис – но это был уже не тот мир, что десять лет назад. Казалось, орбита открывала вид на другую планету.              Машина терраформирования пришельцев, та самая, что не просто остужала планету, а глушила само ее геотермальное сердце, давно умолкла. И теперь Тау Волантис медленно, неотвратимо таял. Когда-то это был водный мир, усыпанный архипелагами – и теперь же архипелаги проглядывали сквозь темно-зеленые океаны, окруженные гигантскими ледяными континентами.              Континентами-призраками, которым оставалось существовать считанные десятилетия. А потом – конец. Конец искусственному ледниковому периоду, длившемуся миллионы лет.              Да, после падения Кровавой Луны на Тау Волантис – спасибо одному известному инженеру – не только лед начал таять. Растаяла и биомасса. Хлорокруорин – пигмент, делавший кровь пришельцев ядовито-зеленой – теперь окрашивал океаны планеты в этот гипнотически-отвратительный цвет. Даже после того, как в очистку планеты вложили бессчетные ресурсы, инопланетная кровь все равно просачивалась в воду. Конечно, Тау Волантис расчистили намного дешевле, чем Землю. Но дешевле понятие относительное, учитывая, что на потребовавшиеся финансы можно было кормить десятилетиями какую-то колонию.              Военные корабли, замершие на орбите, приветствовали их.              Система теперь кипела жизнью. На Тау Некрис, соседней планете размером с Марс, под прозрачными куполами шумели города – там жили семьи военных, работали доки, а орбитальные верфи день и ночь ковали новые боевые потрошители. Эти корабли сразу же уходили в другие системы, высасывая из них ресурсы, чтобы вернуться и породить еще больше машин войны.              Но процесс шел медленнее, чем хотелось бы. Ближайшие системы были выжжены дотла, в плане ресурсов – лишь изредка удавалось найти что-то ценное, поэтому флоту приходилось совершать долгие прыжки в поисках добычи. Аналитики знали, в чем дело: это все они. Та самая раса, что когда-то называла Тау Волантис своим домом. Они вычерпали все, что могли, прежде чем исчезнуть. А теперь то, что осталось, человечество пыталось добыть себе.              Самое странное – они так и не нашли ни одного другого мира этой цивилизации.              Судя по расчетам ученых, изучавших руины Тау Волантиса, эта раса была куда многочисленнее человечества – ее население исчислялось триллионами. И это порождало жгучий вопрос: где же их миры?              Предполагалось, что семь их планет пали под натиском Конвергенции, породив те самые Кровавые Луны, что атаковали Солнечную систему, ведомые сигналами Черного Обелиска. Но разве могла столь огромная цивилизация ограничиться горсткой миров?              Технологии, извлеченные из ледяных глубин Тау Волантиса, ясно указывали: эта раса намного превосходила человечество. Они наверняка могли преодолевать межзвездные бездны, путешествуя между звезд. Но неужели их колонии были так далеки?              У людей не было карты чужих миров – лишь догадки о том, насколько далеко они разбросаны. И если обитатели Тау Волантиса действительно владели множеством планет… где же остальные Кровавые Луны?              А если кто-то из них выжил – почему космос до сих пор молчит? Человечеству было невероятно одиноко в этой вселенной, и не помешало бы какого-то союзника, против Кровавых Лун, который мог бы разделить их молчаливую борьбу за выживание. За право существовать.              Корабль врезался в атмосферу планеты, как раскаленный нож в лед, сопровождаемый эскадрильей истребителей – бессмысленным, но неизбежным почетным караулом. Лексин бы уже корчилась от этой показухи, но Джек не возражал произвести впечатление.              Едва шасси коснулись промерзшего посадочного поля, он ринулся вниз по трапу – и тут же скривился. Неестественно холодный ветер впился в кожу, словно состоял из ледяных игл.              – Джеееки!              Голос пробился сквозь вой ветра, жизнерадостный, как сигнал тревоги. Джек не стал оборачиваться, лишь глубже втянул голову в плечи, чтобы защититься от холода. Сто лет пройдет, а этот не изменится.              Генри Лоусон подлетел к нему пружинистым шагом, будто низкая гравитация планеты действовала исключительно на него. Его улыбка могла бы осветить ангар – если бы не раздражала сильнее, чем радиационный фон в зоне отчуждения.              – Генри… – Джек протянул руку для формального рукопожатия, но ученый , как всегда, проигнорировал правила приличий.              – Я так скучал, дружище!              Лоусон вцепился в него, осыпая щеки мокрыми поцелуями, будто они сейчас были не коллегами, а давно разлученными родственниками. Джек стоически терпел, но когда губы Генри опасно приблизились к его рту, резко дернулся назад, скривившись и вытирая мокрое лицо.              – Что, Ваше Императорское Величество соблаговолило покинуть Золотой Трон, дабы удостоить старого друга своим присутствием? – Генри ухмыльнулся во всю ширину лица и, не дожидаясь ответа, развернулся к входу в комплекс, абсолютно уверенный, что Джек последует за ним.              Так и вышло – но не из вежливости, а потому, что даже после десяти лет глобального потепления эта проклятая планета все еще напоминала морозильную камеру.              – Ты сказал, что откопал нечто невероятное, – Джек нарочито медленно выговорил последнее слово, будто проверяя его на прочность. – И что мое присутствие не терпит отлагательств. У меня, на минуточку, гражданская война.              – Разве я так сказал? – Генри притворно-невинно приподнял брови, а затем лицо его озарилось маниакальным восторгом. – О, я соврал! Я откопал не «невероятное», а НЕВЪЕБЕННО НЕВОЗМОЖНОЕ! Джек, ты даже представить...              – К делу, Лоусон.              – Фу-у-у, – Генри надул губы, как обиженный ребенок. — Ты вечно гасишь мою радость, своей кислой рожей, как пожарный – вечеринку анархистов. Но знаешь что? Сегодня не выйдет! Потому что я… – он сделал паузу для драматизма, размахнув руками, – …откопал то, что перевернет все! Нет, не так – ВСЕ!              Джек замер на мгновение. В глазах Лоусона горел тот самый огонь безумия, который обычно предшествовал либо открытию века, либо апокалипсису.              Они вошли в лифт, и он с плавным механическим скрежетом начал погружаться в глубины комплекса. Генри, развалившись у стены, щурился с видом кота, приготовившего каверзный вопрос, но Джек его опередил.              – Говори сразу. Что ты там нашел?              – Но-но-но! – он пригвоздил Джека к стене взглядом, постукивая пальцем по стеклянной панели. – Ты ведешь себя как студент на лекции по квантовой механике – все торопится к выводам, чтобы приблизиться к концу, пропуская самое интересное! Разве не хочешь узнать, куда утекают твои драгоценные кредиты?              – Лучше бы они утекали в канализацию, – Джек достал очередную сигарету, зубы сомкнулись на фильтре. Последнее время он курил слишком много – стресс, недосып, вечный раздрай в его государстве... – Там хотя бы понятно, куда что девается.              – О, вот это уже интересно! – Генри оживился, как профессор, обнаруживший живой экземпляр предполагаемого вымершего вида. – Значит, ты допускаешь, что твоя финансовая политика сравнима с работой очистных сооружений? Наконец-то прогресс в самосознании!              Дым вырвался из ноздрей Джека сердитым клубком.              – Просто констатация факта. Ты тратишь деньги быстрее, чем мои министры придумывают отмазки, чтобы положить парочку в свой карман.              – Зато я хотя бы произвожу что-то осязаемое! – Генри широко раскинул руки, чуть не задев датчики лифта. – Кстати, о твоих министрах... Вчера твой министр финансов назвал мой последний проект дорогостоящей игрушкой. Я, конечно, предложил сравнить КПД его работы и моего – но почему-то он срочно вспомнил о совещании.              Джек невольно хмыкнул.              – Ты угрожал ему отверткой, как в прошлый раз?              – Ради Святого Альтмана! Я просто начал объяснять принцип работы нейтронного дезинтегратора. Очень... наглядно, – Генри сделал паузу, наслаждаясь эффектом. – Знаешь, иногда мне кажется, что я единственный взрослый в этой песочнице, которую ты называешь властью. А ты – тот угрюмый ребенок, что копает одинокую яму в углу...              Лифт дернулся, остановившись. Джек выбросил окурок, придавив его каблуком, чтобы достать еще одну сигарету.              – Зато моя яма хотя бы имеет практическое применение.              – Оу! Это уже почти шутка! – Генри выскочил из лифта, размахивая руками. – Прогрессируешь! Может, научишься смеяться над моими гениальными шутками, и превратишься из обезьяны в человека!              – Когда это случится, мне нужны будут доказательства, что я не под красным льдом.              – Знаешь, я всерьез подумываю удочерить твоих тройняшек, Сунь Укун, – Генри вертел в пальцах пропускную карту, нарочито задевая локтем Джека. – Кто-то же должен привнести в их жизнь крупицу интеллекта, прежде чем твоя солдафонская ДНК окончательно возьмет верх, и они станут, как ты.              Джек выпустил струйку дыма, целясь прямо в карточку в руках у друга.              – Они прекрасно обходятся без твоего "просветления", – они достигли пунктов охраны, где их, как высокопоставленных лиц, быстро начали пропускать. – И хватит называть меня Сунь Укуном – эта шутка умерла еще, когда нам было шестнадцать.              Они миновали последний рубеж охраны – узкий коридор, напичканный датчиками так плотно, что даже воздух казался подозрительным. Охранник в ИКС-костюме нового поколения, напоминавшем своим ребристым дизайном то, что раньше использовали только шахтеры, молча протянул ладонь для сканирования.              Генри, не переставая болтать, ловко обернул свою кисть фольгой от шоколадки.              – Видишь ли, в биометрии есть фундаментальный изъян – она не учитывает принцип неопределенности Гейзенберга. Каждое измерение изменяет измеряемый объект, поэтому...              Сканер завизжал тревожно.              Охранник вздохнул так, словно это была тысячная подобная попытка за смену.              – Доктор Лоусон, хватит уже испытывать систему.              – Но я же почти добился успеха в прошлый раз! Всего пара миллиметров фольги...              Генри с драматической грустью развернул блестящий материал, демонстрируя примитивность подлога.              Джек молча протянул свою карту доступа, но охранник уже отстранился, махнув рукой.              – Проходите. Только ради бога, доктор, не трогайте в этот раз систему вентиляции.              – Ты слышал? – Генри толкнул Джека локтем, шагая вперед. – Они до сих пор вспоминают тот инцидент с гелием. Хотя, должен отметить, система оповещения на высокой частоте звучала куда бодрее.              Последняя дверь перед ними была лишена современной панели управления – лишь массивный терминал рядом и табличка «Критическая зона. Доступ только по коду "Омега"». Генри внезапно стал серьезен, его пальцы замерли над клавиатурой терминала.              – Ты готов увидеть то, что перевернет твое представление о нашем будущем?              Джек лишь стиснул зубы от раздражения – он ненавидел, когда Генри играл в театральные паузы. Но ответить не успел. С шипением гидравлики многотонная дверь начала медленно расходиться.              Перед ними разверзлось зрелище, от которого сжималось сознание.              – Добро пожаловать в Атлантиду! – Генри раскинул руки, и его голос прозвучал как театральный гром. – Ну? Как вам, господин президент?              Город не поддавался описанию. Здесь не было ни прямых линий, ни привычных кривых – лишь изломы пространства. Стены плавно изгибались во всех измерениях сразу, создавая жуткое ощущение, будто стоишь не снаружи, а внутри бесконечности. Башни закручивались в петли, возвращаясь в исходную точку – но уже в ином времени, под иным углом. Некоторые структуры напоминали проекции четырехмерных фигур: их формы искажались так, что глаз не мог зацепиться – они просто были, и от этого холодело внутри.              Ничто не повторялось, но все перекликалось. Геометрия подчинялась не привычным законам, а абстрактной симметрии – словно город был видимой частью уравнения, у которого нет переменных, только ответ. Спирали, вложенные в спирали. Залы, искривленные по законам несуществующих гипербол. Коридоры, заканчивающиеся там, где это нелогично.              Здесь не существовало масштаба. Арки, тянущиеся на километры, соседствовали с щелями, куда пролезла бы лишь тень. Одни стены казались бесконечно далекими, другие – неестественно близкими, хотя до них нельзя было дотронуться. Перспектива лгала: размеры плясали, завися лишь от угла взгляда.              Не было дверей. Не было окон. Ничего, что говорило бы о жизни. Только формы – холодные, чуждые, оторванные от человеческого понимания. Все здесь было построено для существ, мыслящих иными мерностями – или вовсе вне них. Ни одна деталь не предназначалась для движения, ни одна – для обитания.              – Действительно… – Джек на секунду отвлекся от зрелища, грустно посмотрев на сигарету, упавшую на песок. – Так, где мы, собственно?              – На дне океана, прямо как та губка в квадратных штанах! – с гордостью объявил учёный, шагая вперед. Джек нехотя последовал за ним, не отрывая глаз от инопланетной архитектуры. – Как ты знаешь, розетты были полуводными, поэтому большинство их городов построено в глубинах. Этот – один из них. Мы просто накрыли его куполом и откачали воду. Жуткое место, если честно. Здесь есть что-то… чужое.              Он обернулся, сверкнув глазами.              – И именно здесь находится кое-что, что ты обязан увидеть.              – Губка в квадратных штанах – это остроумно, – проворчал он. – Только вот та губка хотя бы понимала, где верх, а где низ. Что-то все здесь странное.              Он поднял голову. Купол, натянутый над руинами, напоминал гигантскую мыльную пленку – переливался фантастическими оттенками, но при этом казался хрупким, как слюда. Где-то в его верхних слоях мерцали огни дронов-ремонтников, крошечные, как светлячки.              Генри, не обращая внимания на сарказм, энергично жестикулировал в сторону центра руин.              – Розетты строили свои города по принципу неевклидовой геометрии. Это не просто руины, Джек. Это... черт возьми, это как если бы кто-то попытался нарисовать четырехмерный гиперкуб на песке. Взгляни на базу колонн – видишь эти грани? Они не сходятся под привычными нам углами. И это не ошибка строителей. Это их геометрия.              Один из исследователей в биозащитном костюме осторожно касался сканерам одной из структур. Приборы взвизгивали, как испуганные птицы.              – А знаешь, что самое интересное? – Генри понизил голос. – В этом городе нет ни одного повторяющегося элемента. Ни одной одинаковой арки, ни одного клонированного орнамента. Как будто...              – Как будто они ненавидели симметрию?              – Нет. Как будто для них это было физически невозможно, или непонятно.              – Я уже начал думать, что ты устроишь мне полноценную экскурсию, – хмыкнул Джек, наблюдая, как десятки людей в защитных костюмах снуют между постройками, что-то замеряя и сканируя. – Но мы видимо решили пропустить эту часть, раз спустились сюда.              – Экскурсия будет, не переживай! Я не отпущу тебя без этого, о король космических обезьян, – Генри размашисто махнул рукой. – Но сначала ты должен увидеть это.              – Можешь просто сказать, что там. А еще лучше – прислать отчет. Без экскурсий.              – Не будь таким нетерпеливым, Джеки, – усмехнулся Генри. – Ты же знаешь – некоторые вещи нужно увидеть своими глазами.              Джек не знал, сколько они шли. Время в этом неевклидовом кошмаре текло иначе – минуты растягивались, пространство изгибалось, а голова гудела от попыток осознать хоть какую-то логику в этих стенах. Генри что-то бубнил, жестикулировал, тыкал пальцем в очередные невозможные углы, а Джек лишь мычал в ответ, стиснув зубы от нарастающей мигрени.              Наконец они остановились перед чем-то, что лишь условно можно было назвать зданием – скорее, это была геометрическая аберрация, воронка, уходящая вглубь. Спуск казался бесконечным. Темнота внизу была настолько густой, что визуально искажалась, будто затягивая взгляд.              – Слушай, мы не заблудимся? – Харпер резко остановился, когда Генри начал лихо петлять между спиралевидными пролетами. – Это же лабиринт, черт возьми.              – Да! – Генри обернулся, его глаза блестели, как у ребенка перед елкой. – Но вот в чем фишка – он построен по принципу квантового сада! Все ходы верны! Куда бы ты ни свернул, все равно окажешься в нужном месте!              – Тогда нахрена ты петляешь?! – Джек едва не схватился за виски. – Можно же просто идти прямо!              – Ох, Джек, Джек… – Генри покачал головой с театральным вздохом. – Что-то ты сегодня нервный. Тебе успокоительное нужно? У меня с собой есть кое-что из лабораторных запасов…              – Генри, – голос Джека прозвучал так низко и опасно, что даже стены, казалось, слегка дрогнули.              – Ладно, ладно! – ученый махнул рукой. – Мы уже здесь.              Они вышли в зал. Безупречно белый. Абсолютно гладкий.              И весь испещренный золотыми светящимися линиями, которые извивались по стенам и полу, словно нейроны гигантского мозга. Узоры сходились к центру, где над пьедесталом мерцала голограмма.              Розетта.              Существо с кожей, напоминающей перламутровую чешую, с многочисленными глазами без зрачков, с длинными пальцами, сложенными в странном жесте. Оно издавало звуки – не речь, а скорее… математическую мелодию, последовательность чистых тонов, которые физически вибрировали в воздухе.              Джек медленно повернулся к Генри. Тот стоял, сияя.              – Познакомься, мой не столь умный, как я, друг… – он сделал паузу для драматизма. – Это не просто голограмма. Это инопланетный ИИ...              ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2524 год, Шаньси              Расставание с Элли не оставило в нем глубокой раны – возможно, потому, что это было не впервые. А может, все его внимание сейчас пожирала другая мысль: как выкрасть Черный Обелиск из-под носа правительства и остаться в тени.              План у него был. Но он рассыпался в прах из-за одной досадной детали – шоковое пространство больше не работало. Будь оно целым, он бы просто пробрался на корабль, перебил пару военных и увел судно по координатам, известным лишь ему. Но теперь этот путь вел прямиком в Ловушку. Попасть в сломанное шоковое пространство значило навеки застрять в аду собственного создания – бесконечно сражаться с Кровавыми Лунами, медленно теряя рассудок под их тлетворным влиянием.              Айзек отбросил мысли, толкнул дверь и шагнул в кабинет. Там его ждал президент, явно желавший о чем-то поговорить. О чем именно – инженер не знал. Да и смысла в этой беседе не видел: всю информацию о Тау Волантис, Кровавых Лунах, спуске в Чиксулуб, похищении Обелиска и Ловушке Мебиуса из него уже вытянули. Что еще оставалось обсуждать?              Он не любил правительство – ни в этой жизни, ни в прошлой. И если ему доведется прожить третью, сомневался, что полюбит и тогда.              Но в комнате не оказалось президента. Вместо него у иллюминатора стояла черноволосая девушка, нервно сжимающая бокал вина. Ее взгляд скользнул по Айзеку – и тут же отпрянул в сторону. Инженер почувствовал, как его глаза сузились от подозрения. Девушка поежилась и что-то буркнула себе под нос. Судя по интонации, ругательство.              «Интересно, насколько это "случайная" встреча», – мелькнуло у него в голове.              – Прошу прощения, я ожидал здесь увидеть президента, – вежливо произнес Айзек, не сводя с нее оценивающего взгляда.              – Да, он... ненадолго отошел, – девушка сделала торопливый глоток вина, будто для храбрости. – Меня зовут Лексин. Лексин Мердок. Я личный секретарь господина президента. Он скоро вернется, так что... присаживайся, Айзек.              Голос ее дрогнул на последних словах.              – Приятно познакомиться, – сухо ответил он, опускаясь в кресло напротив. – Вижу, мне представляться не нужно.              – Нет, думаю не нужно, – неловко рассмеялась она, но смех тут же сменился усталым выдохом. Внезапно она подняла взгляд и прямо посмотрела ему в глаза – настолько неожиданно, что он едва не дрогнул. – Слушай. Не буду врать и скажу честно. Все это подстроил Джек. Но я не собираюсь участвовать в его играх, так что предупреждаю сразу.              – Джек Харпер? – голос Айзека стал чуть жестче. Он намеренно сделал паузу, давая ей понять, что вопрос не праздный. Она кивнула. – И зачем?              – Насколько я знаю, мы с тобой – единственные, кто пережил "Ишимуру"...              Все сразу встало на свои места. Связь была очевидна, и президент явно хотел ее использовать. Вот только для чего? Ответ пришел раньше, чем он успел достроить догадку.              – ...и мы оба знали Николь.              Айзек откинулся на спинку кресла, машинально облизнув пересохшие губы. Мысли на мгновение спутались. Какая Николь? Та самая? Но как...              – Странно, – его голос прозвучал резче, чем он планировал. – Не припоминаю тебя на "Ишимуре". А если ты там была – почему я тебя не помню?              Взгляд его стал холодным. Сейчас она могла казаться искренней, но это легко мог быть спектакль. Может, ее специально подослали – играть на его воспоминаниях, на старых ранах. И если так – то кому на самом деле она служит?              – Конечно, ты прибыл как раз в тот момент, когда я покидала "Ишимуру". Я пыталась связаться с Келлионом, предупредить вас, но...              Она развела руками. Айзек нахмурился. Говорит ли она правду? Сомнения грызли его. Неужели она лжет так откровенно? Но зачем? Какой в этом смысл? Для чего вообще было затевать это знакомство, всю эту историю? Чтобы доказать ему, что он ничем не особенен? Чтобы он почувствовал... что? Сомнение? Страх? Или, наоборот, показать, что он такой же, как все? Тогда зря старались – он и так знал, что никчемная марионетка в лапах Обелисков. Лишь по воле слепого случая ему удавалось противиться их воле – не благодаря силе, не благодаря уникальности, а просто по чьей-то прихоти.              Но разве это правда?              Он существовал и до Айзека Кларка. Делало ли это его особенным? Но, возможно, где-то рядом уже бегали реинкарнации Хармона и Маркова... От одной этой мысли его тошнило.              Но нельзя было отвлекаться. Сейчас важнее было выкрасть Черный Обелиск прямо из-под носа у правительства. Но как? Их истребитель с Карвером все еще пристыкован к "Терра Нове"? Если нет, то...              – Время истекает, Айзек.              Голос Ады прозвучал в его сознании, заставив вздрогнуть. Вспомнились слова Джона: «С чего ты взял, что она не обманет тебя?» Отчаяние сдавило горло, словно незримая длань.              – Как ты выжила?              Он наклонился вперед с искусственным интересом – лишь бы поддержать разговор, лишь бы не выдать бурю в голове. План складывался сам, против его воли, как будто кто-то другой диктовал ход мыслей.              Можно ли обмануть самого Дьявола?              Ада просила спасти ее от правительства – они точно уничтожат ее. Но что, если запереть ее в Ловушке Мебиуса? Технически, это спасение... вот только тогда он потеряет ее навсегда. А без нее – где искать правду?              – Я...              Лексин не успела договорить. Дверь распахнулась.              В комнату вошел высокий черноволосый мужчина в безупречном костюме. Его голубые глаза сверлили насквозь, будто рентген.              – Благодарю, что дождались, мистер Кларк.              Голос президента был спокоен, как лезвие бритвы перед ударом. Он шагнул вперед – уверенно, без колебаний.              Лексин резко поднялась с места, их с Айзеком взгляды встретились на мгновение. Она едва заметно покачала головой – предупреждение? Или прощание? Что она хотела ему этим сказать?              Айзек почувствовал, как лед сжимает грудь.              Чего они добивались?              – Позвольте сразу вас поздравить, мистер Кларк, – президент EarthGov произнес это, едва дверь закрылась за Лексин. Его голос звучал неестественно бодро, словно они обсуждали не что-то важное, а удачную покупку.              – С чем? – Айзек ощутил, как его пальцы непроизвольно сжались. Глаза сузились, сканируя лицо собеседника в поисках подвоха. Где-то на периферии зрения мелькнула тень – Альтман снова материализовался из ниоткуда. Куда он пропадал?              – С новым домом, конечно! – Харпер рассмеялся, будто они старые приятели. – Шаньси – превосходный выбор, для места жительства, уверяю вас. Совсем недавно мы ее... немного доработали, и теперь она идеальна для жизни.              – Я ничего не покупал на Шаньси, – сквозь зубы процедил Айзек, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Все это было слишком похоже на ловушку.              – Нет, – легко согласился президент, доставая платиновый портсигар. – Но правительство позаботилось об этом за вас. Мы же не можем позволить нашему... народному герою ночевать в доках, верно? Ваш дом в Новых Горизонтах... ушел вслед за Луной.              Сигаретный дым заклубился в воздухе, когда Айзек с отвращением отверг предложение. Харпер лишь пожал плечами, делая медленную затяжку. Дым вился между ними, как живое существо.              – Мы все вам кое-чем обязаны, мистер Кларк...              – Хватит игр, – резко оборвал его инженер. Голос звучал хрипло от накопившейся усталости. – Что вам на самом деле нужно?              В тишине кабинета четко щелкнул замок портсигара.              – Сразу к делу? – брови Харпера изящно поползли вверх. Он пожал плечами, словно делал одолжение. – Что ж, будем откровенны. Мне нужно, чтобы ваши... последователи стали лояльны EarthGov.              – Мои... что? – голос Айзека прозвучал глухо, будто эхо в пустом шахтерском тоннеле. Пальцы непроизвольно сжались до хруста.              Президент лениво подошел к резному шкафу, доставая бутылку бурбона с выгравированным гербом EarthGov. Янтарная жидкость с тихим звоном наполнила бокалы.              – Вы пропустили последние новости, – заметил он, протягивая один стакан Айзеку. – Колонии охватила религиозная лихорадка. И знаете что самое забавное? Теперь там молятся на вас. Так же истово, как юнитологи – на Альтмана.              Стекло коснулось губ. Горячий вкус дубовых бочек заполнил рот, прежде чем мозг успел обработать слова. Айзек резко опустошил бокал, чувствуя, как алкоголь прожигает горло.              – Зачем мне вам помогать? – выдохнул он, сжимая стакан так, что хрусталь затрещал.              Харпер сделал маленький глоток, растягивая удовольствие. Затем медленно обвел языком губы.              – О, мистер Кларк... – его улыбка стала вдруг острой, как лезвие гильотины. – Сотрудничество с нами дает... привилегии. В противном случае, – он аккуратно поставил бокал, – вас ждет потрясающая карьера. Посмертная. В ранге святого мученика. Как у вашего предшественника.              Тень Альтмана в углу комнаты вдруг стала четче.              Айзек щелкнул выключателем, и тусклый свет лампы дрогнул, выхватывая из полумрака подвала ряды миниатюрных обелисков. Они стояли ровными шеренгами, словно солдаты неведомой армии, каждый со своим оттенком – от кроваво-красного до темно-синего, едва не черного для глаз.              Он провел ладонью по лицу, смахивая усталость, и включил камеру. Красный огонек замигал, словно живой глаз.              – Третий месяц Шаньси, девятнадцатое число, – голос его звучал хрипло, будто он давно не разговаривал. – Отчет по группе «Радуга»... э-э... наблюдения за последние три недели.              Айзек замолчал, оглядывая свои творения. Внезапно он осознал, как это должно выглядеть со стороны – человек, разговаривающий с мертвой техникой в подвале, окруженный странными артефактами. Но если что-то пойдет не так... если он вдруг исчезнет, если эксперименты пойдут не по плану... Кто-то должен понять, что здесь происходило, и чего он добивался.              – Начну с начала, – он потянулся к полке и снял толстый блокнот с пометкой «Чиксулуб». – Оригинальный Черный Обелиск – Дьявол Чиксулуба – был создан из материала, которого нет в нашей реальности. По крайней мере, мы не нашли ничего похожего, да и не смогли синтезировать. Мы... э-э... пытались заменить его, используя висмут. Отсюда этот... – он поднял один из красных образцов, – ...этот кровавый цвет.              В подвале стало холоднее. Айзек поежился, но продолжил:              – Но что, если попробовать другие материалы? Если нарушить... э-э... предписания?              Его взгляд невольно скользнул к самому темному обелиску в углу – тому, что отливал синевой, словно глубокая океанская бездна.              Внезапно где-то за спиной что-то щелкнуло. Айзек резко обернулся, но в подвале, кроме него, никого не было. Только ряды немых обелисков да слабое гудение миниатюрного реактора.              – В ходе расчетов я выделил группу элементов, близких к висмуту по кристаллической структуре, но с меньшей плотностью – индий, галлий, сурьма и теллур, – бормотал Айзек.              Его пальцы, испачканные в графитовой пыли и следах кислот, дрожали от переутомления.              – Индий показался наиболее перспективным – схожая температура плавления, но принципиально иная электронная конфигурация...              Он поднес к свету миниатюрный Обелиск, едва достигавший тридцати сантиметров. Образец идеальной формы отражал тусклый свет лампы, но вместо характерного красного свечения материал отливал холодным серебристо-серым.              – Кристаллическая решетка сформировалась, но...              Айзек достал из кармана лупу и тщательно обследовал грани, а после поднес к камере.              – Видите эти микротрещины? Они расходятся по этому вектору, именно по плоскостям. У висмутового Обелиска такого не наблюдалось.              Он поставил артефакт на вибростенд и включил прибор на минимальную частоту.              – При сорока герцах начинается...              Еще до того, как он закончил фразу, с края Обелиска посыпалась серебристая пыль.              – Дефекты на атомарном уровне. Вероятно, из-за разницы в энергиях связи. Висмут образует ковалентные связи с металлической составляющей, а индий...              Айзек схватился за блокнот и начал лихорадочно записывать формулы, время от времени поглядывая на спектрометр.              – Плотность электронов на поверхности на пятнадцать процентов ниже, чем у контрольного образца. Возможно, именно поэтому нет когнитивного воздействия... Но и структурная устойчивость...              Внезапно раздался тихий, но отчетливый треск. Одна из граней Обелиска дала глубокую трещину.              – Все. Деградация ускоряется. Потеря массы уже ноль целых и восемь десятых в час...              Он откинулся на спинку стула, сжимая виски пальцами.              – Надо попробовать легирующие добавки. Может быть, галлий немного стабилизирует его... Или, черт возьми, нужно полностью пересмотреть подход к синтезу матрицы...              Его взгляд упал на полку с реактивами, где среди бутылей с кислотами и солями металлов стоял небольшой свинцовый контейнер. В нем покоился еще один кроваво-красный Висмутовый Обелиск, которому уже больше семи лет.              – Почему ты такой особенный? – прошептал Айзек, ощущая знакомое покалывание в висках уже от одной мысли о нем.              Покачав головой, он снова уставился в камеру.              – Затем я перешел к теллуру, – Айзек постучал карандашом по лабораторному журналу, где аккуратная таблица фиксировала параметры каждого эксперимента. – Результат... разочаровал. Обелиск получился оловянно-зеленого оттенка, но по свойствам не отличался от обычного булыжника. Полная инертность – ни энергетических колебаний, ни когнитивного воздействия.              Он устало протер переносицу.              – Я уничтожил образец после недели наблюдений. Перемолол в пыль на центрифуге. Возможно, это паранойя...              Его взгляд скользнул к свинцовому контейнеру в углу.              – Но с такими вещами лучше перестараться. Кто знает, может, он просто ждал подходящего момента, чтобы застать меня врасплох?              На столе осталась лишь горстка металлической пыли. Даже спустя сутки Айзек бросал на нее настороженные взгляды, прежде чем окончательно смести в герметичный контейнер с маркировкой – «ОТХОДЫ. ВЫСОКАЯ РАДИОАКТИВНОСТЬ».              – Следующей была сурьма, – его голос стал резче, пальцы непроизвольно сжали край стола. – Это... это была ошибка.              На мониторе позади него замерцали графики – записи с датчиков во время того рокового эксперимента. Линии энергетических колебаний взлетали почти вертикально.              – Обелиск начал проявлять активность еще до завершения синтеза. Предметы в радиусе трех метров... левитировали.              Он показал на выщербленное пятно на потолке, где в бетоне навсегда застыл отпечаток гаечного ключа.              – Энергонакопление росло в геометрической прогрессии. Пришлось экстренно инициировать распад.              Айзек открыл ящик стола, достал фотографию: половина лаборатории в осколках стекла и перекореженном металле.              – Он все равно взорвался. К счастью, я успел укрыться за свинцовым экраном, – его рука непроизвольно потянулась к едва заметному шраму на виске. – Карвер купился на историю о взорвавшемся реакторе... но сурьма – тупиковый путь. Ее кристаллическая решетка слишком хаотична, d-орбитали создают непредсказуемые резонансы...              Он резко встал, подошел к электронной доске с формулами и яростно зачеркнул колонку с расчетами по сурьме.              – После сурьмы я почти махнул на все рукой, – Айзек провел ладонью по лицу, ощущая, как под пальцами дрожат недоспавшие мышцы. – Но когда просыпаешься в поту от видений, где Обелиски шепчут тебе дифференциальные уравнения прямо в мозг...              Он резко встряхнулся, словно пытаясь стряхнуть с себя остатки тех кошмаров. В них всегда была Ада – сначала живая, теплая, с запахом жасмина в волосах... а потом ее плоть начинала трещать по швам, обнажая хитиновые пластины, а за спиной, словно голограммы, разворачивались трехмерные схемы, горящие кровавым светом. И этот шепот. Всегда этот шепот на мертвом языке, который он понимал, но не мог воспроизвести после пробуждения.              – Галлий, – Айзек щелкнул пинцетом, поднимая пробирку с серебристой жидкостью. Металл уже начал плавиться от тепла его пальцев. – Температура плавления – тридцать градусов. Кристаллизуется в красивую, но абсолютно непрактичную структуру.              Миниатюрный Обелиск на подставке действительно напоминал жидкое зеркало – поверхность переливалась, словно ртуть, но сохраняла жесткую геометрию.              – Он... реагирует, – Айзек поднес руку к артефакту, не касаясь его. Датчик температуры запищал – показатели поползли вверх. – Теплеет при контакте. А вот так...              Он намеренно представил, как вчера разбил колбу с недельным запасом реагентов. Обелиск мгновенно потускнел, покрываясь инеем.              – Психофизическая обратная связь. Энерговыделение мизерное – всего ноль целый и три десятых тесла на импульс, – он кивнул на клетку с дохлой крысой. – Реанимация заняла сорок минут, и то – зверек прожил лишь шесть секунд. Даже чайник этим не вскипятишь.              Айзек задумчиво постучал ногтем по поверхности Обелиска. Тот ответил слабой вибрацией, словно кошка, которую почесали за ухом.              – Это напоминает...              Он замолчал, не решаясь произнести вслух. Слишком уж похоже на ту незримую нить, что связывала его с Чиксулубом. Только без боли. Без того ощущения, будто кто-то копается у тебя в черепе раскаленным шилом. Связь была почти дружелюбной.              – Но самый загадочный образец – нитрид тантала.              Айзек аккуратно провел пальцами по темно-синему Обелиску, его поверхность поглощала свет, словно черная дыра, оставляя лишь глубокий сапфировый отблеск по граням.              – Никаких энергетических выбросов. Никакого когнитивного воздействия. Полная тишина... но не бездействие.              Он поставил рядом чашку с кофе, отхлебнул, затем моргнул – и обнаружил, что напиток снова полный, хотя отчетливо помнил вкус на языке. Часы на стене показывали, что прошло двадцать минут, но субъективно – не больше десяти секунд.              – Он не излучает энергию. Он... манипулирует временем. Локально. То ли ускоряет его, то ли замедляет.              Айзек открыл одну из клеток с живой крысой, которая провела рядом с Обелиском неделю. Грызун, еще недавно бодрый и молодой, теперь медленно передвигался, шерсть местами поседела, а глаза помутнели от катаракты.              – Он состарил ее на годы. Без некроморфных преобразований, без мутаций – просто... ускорил время для нее.              Он отодвинулся, внезапно осознав, что провел у Обелиска уже три часа, хотя планировал лишь краткий осмотр.              – Я не решаюсь испытывать его на себе. Пока.              Но идея уже засела в голове.              Он поймал свое отражение в стеклянной дверце шкафа – усталое лицо мужчины за сорок, с небольшими морщинами у глаз и проседью у висков.              А потом представил, каким был двадцать лет назад.              – Если я смогу контролировать этот эффект...              Он фантазировал, как выйдет в люди – молодым, гладкокожим, уверенным в своем бессмертии. И их лица, когда они увидят его – снова двадцатилетнего, с ясными глазами и без единой морщины.              Карвер обалдеет. Ада...              Он резко оборвал мысль. Но Обелиск тихо мерцал в полумраке лаборатории, словно подмигивая ему.              – Пока рано, – пробормотал Айзек, накрывая его свинцовым колпаком.              Инженер прочистил горло.              – Я пришел к выводу, что материал Обелиска определяет его... личность, – Айзек вспомнил, как проводил рукой по поверхности Черного Обелиска, ощущая под пальцами едва заметную вибрацию, похожую на глубокое, размеренное дыхание. – Черный, он был спокоен. Методичен. Как старый профессор, наблюдающий за суетой студентов.              Внезапно его брови резко дернулись вверх.              – Хотя...              Он замер, будто его ударило током.              – Если материал – это "тело", то возраст...              Глаза Айзека расширились. Он представил Красные Обелиски Тау Волантис – древние. Миллионы лет эволюции, адаптации, наблюдений...              – Будет ли древний Красный Обелиск Тау Волантиса менее агрессивным? Более... разумным, чем его новосозданный аналог?              Он нервно потер виски.              – Нет, это пока нельзя проверить. Разве что...              Мысль о путешествии на Тау Волантис мелькнула, как искра, но он тут же потушил ее. Не сейчас, это точно.              С силой выдохнув, Айзек вернулся к текущим наблюдениям:              – Обелиски – не технология. Не инструменты. Это... организмы. С собственной волей. С целью.              Его голос стал тише, почти заговорщическим:              – И я начинаю понимать, в чем она заключается.              Внезапно он осознал, что бормочет в пустую лабораторию. Стесненный, Айзек постучал пальцами по столу и резко закончил:              – В любом случае, теорий больше, чем ответов.              Как странно – проговаривание мыслей вслух, даже без аудитории, действительно помогло структурировать хаос в голове.              Он бросил взгляд на тетрадь с пометкой "Наблюдения", лежащую в углу.              – Может, и правда стоит завести дневник...              В конце концов, если он окончательно сойдет с ума, хоть кто-то сможет продолжить его работу.              Выключив камеру, инженер принялся делать пометки в журнале, записывая дальнейшие идеи для экспериментов.              Закончив последнюю запись, Айзек аккуратно закрыл толстый кожаный переплет и отодвинулся от рабочего стола. Его пальцы автоматически потянулись к биометрическому сканеру – три подтверждающих сигнала, и тяжелая дверь в подвал с глухим стуком закрылась за его спиной. Теперь Карвер точно не сможет сюда попасть.              Он направился в гараж.              Мысль об этом месте заставила его ускорить шаг, но привычная паранойя тут же напомнила о себе. Каждый сантиметр этого проклятого особняка был смертельной ловушкой. Он знал расположение каждой невидимой нити, каждого датчика давления и движения, каждого скрытого в стенах электромагнитного импульсника. Но все равно двигался осторожно, как по минному полю.              Дом был слишком большим.              Этот "подарок" от правительства больше походил на издевательство – бесконечные коридоры, десятки пустующих комнат, огромные залы с эхом. Для человека, который видел угрозу в каждой тени, это было пыткой. Но за десять лет он научился жить с этим. Точнее – существовать.              Внезапно знакомое жужжание вырвало его из мрачных размышлений.              – Хэммонд... – голос Айзека неожиданно смягчился. Он наклонился к круглому роботу-пылесосу, который усердно чистил ковер в гостиной. – Как поживаешь, старина?              Пластиковый корпус был теплым от работы. Айзек провел по нему ладонью, ощущая под пальцами мелкую вибрацию двигателей. Это был, пожалуй, единственный обитатель дома, который не вызывал у него подозрений.              – Продолжай в том же духе, – пробормотал он, выпрямляясь.              Последний отрезок пути до гаража он преодолел быстро, почти бегом, боясь оглядываться назад. Его пальцы дрожали, когда он прикладывал ладонь к сканеру у массивной стальной двери. Секунда проверки... Две...              Щелчок замка прозвучал как выстрел.              Дверь медленно отъехала в сторону, впуская в коридор запах машинного масла и озона. Айзек быстро ворвался внутрь, стремительно закрывая за собой дверь, и прислонился к ней, тяжело вздыхая.              Айзек замер посреди гаража, медленно переводя взгляд с одного проекта на другой. Влажный воздух, насыщенный запахом, щипал ноздри. Где-то в углу капал конденсатор, ритмично отсчитывая секунды его нерешительности.              – Выбор, всегда этот чертов выбор...              Его пальцы нервно постукивали по бедру. Взгляд скользнул к потолку, где за камуфляжной сетью прятались лазерные турели.              – Проверить настройки? Но вчера же тестил...              Повернулся к стене с инструментами – его личный арсенал, каждый промышленный инструмент был тщательно модифицированный до смертоносного совершенства.              – Нет, не сегодня, ребята.              ИКС-доспехи стояли на манекене, титановые пластины тускло поблескивали в свете неоновых ламп.              – Реактивные стабилизаторы... но для этого нужны детали, которых нет...              Гравицикл в углу покрылся тонким слоем пыли.              – Когда я в последний раз его включал? Месяц назад? Два?              Внезапно в голове вспыхнула мысль, яркая и четкая, как искра плазменного резака.              – Стазис-кинезис!              Он резко шагнул к верстаку, смахнув со стола гору чертежей и прочего мусора. Под слоем запчастей лежал его самый ценный проект – объединенный модуль стазис-кинезиса. Корпус был покрыт царапинами от бесчисленных экспериментов, но синий светодиод на боковой панели уверенно мигал, сигнализируя о готовности.              – Если заменить конфигурацию поля...              Айзек потянулся к металлическому ящику с биометрическим замком. После сканирования сетчатки крышка с шипением открылась, обнажив фрагменты Красных Обелисков. Они лежали на мягкой подложке, словно драгоценные камни, излучая зловещее малиновое свечение.              – Всего один маленький осколок...              Его пальцы, покрытые старыми ожогами, дрожали, когда он извлекал самый маленький фрагмент. Вспомнился плазменный резак от Schofield – как преобразился инструмент после интеграции осколка. Теперь, ему не нужна была перезарядка, а мощность была запредельной.              Schofield Tools, кстати, подарили ему десять процентов акций – продажи компании резко взлетели после того, как в сеть утекли записи его приключений на "Ишимуре", Титане и Тау Волантис. Хотя это была маркетинговая стратегия, практическая выгода оказалась значительной: его баланс увеличился на несколько миллиардов кредитов. Кроме того, компания предоставила ему приоритетный доступ к новым разработкам, поставляя экспериментальные образцы инструментов до их коммерческого релиза.              Однако текущий интерес Айзека лежал в другой плоскости. Он мысленно рассматривал возможность интеграции модуля стазис-кинезиса не со стандартным Красным Обелиском, а с фрагментом танталового образца. Теоретически, это могло позволить манипулировать локальными временными полями. Несмотря на высокий риск, связанный с нестабильностью материала и недостатком данных о его поведении, эксперимент должен был пройти в контролируемых условиях. Испытательная камера устройства имела тройное экранирование, что, по расчетам, сводило вероятность опасных аномалий к минимуму... Наверное.              Размышления Айзека оборвал резкий писк. Нахмурившись, он активировал голопроектор на запястье – и тут же встретился с ледяным взглядом Аниты Гойл.              – Айзек, где ты?              – Что?..              Горькое осознание накрыло его волной. Донован Хок. Прием. Они же договорились. Видимо, спустившись в подвал проверить свою ферму Обелисков, он напрочь вычеркнул из памяти это мероприятие.              – Я уже скоро!              Не дав Аните вставить и слова, он отключил связь и рванул вниз. Если уж идти на этот бесконечно скучный прием, то только с куском танталового Обелиска, чтобы попытаться вставить его в свое устройство стазис-кинезиса – хоть какое-то развлечение.