Страницы нашей жизни

В мотеле всегда пахло дешевым сигаретным дымом, отбеливателем и потом. Этот запах был настолько родным, что Сэм перестал его замечать годам к тринадцати. Сейчас, в пятнадцать, он замечал только то, что делал Дин. Дин сидел на краю кровати, снимая армейские ботинки. От него пахло кровью — не его, вурдалака, которого они завалили сегодня ночью, — и дешевым виски. И ещё чужими духами. Цветочными, приторными. Телефонный номер, который Дин нацарапал на клочке бумажки и небрежно бросил на тумбочку, кричал об этом громче любых духов. Сэм смотрел на его спину, на шрамы. Дин был выше — намного выше. Когда они стояли рядом, макушка Сэма едва доставала до его подбородка, и эта разница каждый раз напоминала, кто из них старший, кто — защитник. Сейчас, сидя на кровати, Сэм чувствовал себя ещё меньше. Он перевел взгляд на номер, и внутри разрастался холодный, липкий ком. Он знал эту девушку. Блондинка с острыми локтями и громким смехом, которая липла к Дину в баре, пока Сэм сидел в машине и делал вид, что доучивает параграф по биологии. Он видел, как Дин ей улыбался. Своей особой улыбкой. Той, которую Сэм считал своей. — Чего уставился? — Дин стянул футболку, не оборачиваясь. На его спине уже были шрамы, которые не успевали заживать до новых. Сэм знал каждый. Знал, откуда какой. — Ничего, — Сэм отвернулся к окну. В стекле отражался их номер, две кровати, вечно собранный рюкзак Сэма у двери и хаос Дина, разбросанный по всей комнате. — Опять будешь пить? — А тебе-то что? — в голосе Дина не было злости. Только усталая усмешка. Он наконец повернулся, и Сэм позволил себе посмотреть. Дин был красивым. Не той гладкой, картинной красотой, которая нравилась девушкам из его школы. Нет. Дин был красивым той опасной, хищной красотой человека, который слишком рано научился убивать. Скулы, разбитая губа, зеленые глаза, которые видели слишком много дерьма для девятнадцати лет. Сэм ненавидел девушек, которые видели в Дине только «горячего парня». Они не знали, каким Дин может быть тихим по ночам. Как он иногда просыпался с криком и долго смотрел в потолок, не двигаясь, пока Сэм, притворяясь спящим, не начинал дышать ровнее, чтобы Дин услышал и успокоился. — Мне не все равно, — Сэм сказал это тихо, но твердо. Он уже не был тем щенком, которого можно было отправить в машину со словами «посиди тут, малыш». Он вырос. Дин, казалось, этого не замечал. Дин хмыкнул, взял бутылку виски с тумбочки и сделал большой глоток. Горло дернулось. Сэм проследил за этим движением, и в животе у него что-то сжалось — привычно и больно. — Ты бы лучше уроки делал, чем следить, с кем я трахаюсь, — бросил Дин, и в этой фразе не было жестокости. Для Дина это была забота. «Не лезь в это, Сэмми. Это грязно. Это не для тебя». Но Сэм уже был в этом дерьме по уши. Он ревновал. Ревновал с двенадцати лет, когда еще не понимал, как называется это чувство, когда внутри все кипит, а Дин треплет какую-то официантку по попе. Потом понял. И возненавидел себя за это. Потому что то, что он чувствовал к брату, было неправильным. Грязным. Греховным. Пастор в Канзасе, куда они заезжали на неделю, когда Сэму было четырнадцать, очень красочно расписывал, что ждет таких, как он. Сэм тогда испугался. Не ада. А того, что Дин узнает и посмотрит на него с отвращением. Но страх оказался слабее ревности. Сейчас, глядя на клочок бумаги с номером, Сэм чувствовал, как что-то обрывается внутри. Очередная. Потом будет следующая. А он будет сидеть в машине, в мотеле, на заднем сиденье Impala, чувствуя запах дешевой помады на воротнике куртки Дина, и ненавидеть всех этих женщин, которые могут брать Дина так легко. Просто так. Без боли. Без этой вечной, выматывающей битвы за его внимание. «Я устал», — подумал Сэм. Устал быть младшим братом, которого оставляют, как собаку, в машине. Устал смотреть, как Дин уходит к ним, улыбается им, трахает их, а возвращается уставший и злой. Устал быть тенью. Дин допил виски, поставил бутылку на пол и вытянулся на кровати, закинув руки за голову. Глаза закрыты. Грудь медленно поднимается и опускается. Расслабленный. Уязвимый. Сэм смотрел на него, и решение пришло не как вспышка. Оно вызревало годами, и сейчас просто дало плод. Он тихо встал. Сделал три шага от своей кровати к Дину. Половицы под ногами не скрипели — Сэм научился двигаться бесшумно раньше, чем читать. — Сэм? — Дин не открыл глаза. — Иди спать, завтра рано вставать. Сэм не ответил. Он опустился на край кровати Дина, чувствуя, как пружины матраса прогнулись под его весом. И даже в этом положении его глаза оказались почти на одном уровне с глазами Дина. Но стоило Дину приподняться на локтях — и он снова навис сверху, загораживая свет. Сэм ненавидел это чувство — быть ниже. Сейчас оно только подогревало злость. Дин все еще не смотрел. Привык. Доверял. Сэм был «безопасным». Сэм был «братом». — Я сказал, иди спать, — в голосе Дина появились стальные нотки. Командирские. — Нет, — Сэм наклонился ближе. Он чувствовал запах виски, крови, пороха. И цветочные духи. Ненавистные духи. Дин наконец открыл глаза. В полумраке они казались черными. На лице отразилось недоумение, а потом — напряжение. Дин всегда чувствовал опасность за милю, но сейчас он не понимал, откуда она исходит. — Как ее звали? — спросил Сэм. Голос звучал ровно, но внутри все дрожало. — Ту, с которой ты сегодня был? — С чего вдруг? — Дин приподнялся на локтях, сокращая расстояние. Ошибка. — Сэм, что за херня? — Мне не нравится, — Сэм смотрел прямо в глаза. Не отводил взгляд. Внутри бушевал ураган, но снаружи — лед. Он учился у лучшего. — Мне не нравится, когда ты с ними. Дин замер. На его лице промелькнуло что-то — удивление, раздражение, а потом… понимание? Нет. Дин не мог понять. Дин отказывался понимать. — Это не твое дело, — Дин сел, теперь они были почти вровень. — С каких пор я отчитываюсь перед тобой? — С тех пор, как ты начал оставлять меня одного, — Сэм почувствовал, как голос начинает дрожать, и ненавидел себя за эту слабость. — С тех пор, как ты начал уходить к ним, а я сижу и жду, когда ты вернешься. Всегда жду. — Я всегда возвращаюсь! — Дин повысил голос, вскакивая с кровати. Его обычная защитная реакция — агрессия. — Ты что, ревнуешь? Серьезно? Я тебе кто? Девчонка? — Ты мой брат, — Сэм тоже встал. Они стояли лицом к лицу. Сэм был уже почти такого же роста. Почти. Чтобы смотреть в глаза брату, ему всё ещё приходилось чуть запрокидывать голову. Дин же, напротив, смотрел сверху вниз, и в этом взгляде смешивались привычное превосходство и… что-то ещё. Что-то, чего Сэм не мог прочитать. — Но я не хочу быть просто братом. Тишина. Такая тяжелая, что, казалось, стены мотеля сейчас рухнут под ее весом. Дин смотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. Дин Винчестер, который не боялся ни демонов, ни смерти, испугался слов своего младшего брата. — Ты не понимаешь, что говоришь, — голос Дина стал низким, опасным. — Ты выпил? Обкурился? Сэм, это пройдет. — Не пройдет, — Сэм шагнул вперед. Дин инстинктивно отступил на шаг. Дин Винчестер отступил. — Я ревную к ним с двенадцати лет. Я хочу, чтобы ты смотрел только на меня. Я хочу, чтобы ты… — Сэм запнулся, сглотнул. — Я хочу, чтобы ты был моим. — Заткнись, — Дин схватил его за плечи. Сильно. До боли. — Заткнись, Сэм. Ты несешь херню. Ты мой брат. Я тебя вырастил. Я… — Ты меня вырастил, — Сэм усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Дин вздрогнул. — Да. И ты единственный, кто меня не бросал. Но ты бросаешь меня каждую ночь, когда уходишь к ним. Ты возвращаешься, но часть тебя остается с ними. А я хочу всего тебя. — Это ненормально, — прошептал Дин. Его пальцы впились в плечи Сэма, но теперь это был не жест контроля. Дин словно держался за спасательный круг. — Сэм, это неправильно. Ты просто… ты просто не видел нормальных отношений. Ты думаешь, что… — Я думаю, что люблю тебя, — Сэм сказал это спокойно. Без надрыва. Без истерики. Констатация факта. — Не как брата. Не как отца. И ты это знаешь. Ты всегда это знал, Дин. Поэтому ты и бегаешь от меня к этим девкам. Дин отпустил его. Резко, словно обжегся. Отступил на два шага, уперся спиной в стену. Сэм шагнул следом, и теперь ему пришлось смотреть снизу вверх — Дин всё равно был выше, даже когда прижимался к штукатурке, как загнанный зверь. Сэм видел его кадык, дернувшийся при глотке, видел напряженную линию челюсти. Ему хотелось дотянуться, но рост делал это движение не таким уверенным, как хотелось бы. Грудь ходила ходуном. Сэм видел, как он пытается взять себя в руки. Считать до десяти. Как учил отец. Но Джон Винчестер не учил, что делать, когда младший брат говорит, что любит тебя не по-братски. — Ты ничего не знаешь, — Дин покачал головой. Голос сорвался на хрип. — Ты маленький еще. Ты… — Мне пятнадцать. Я уже убил трех вампиров и оборотня. Я не маленький. — Это другое! — Дин ударил кулаком в стену. Штукатурка треснула. — Черт, Сэм! Это неправильно! Ты — это все, что у меня есть! Ты не можешь… мы не можем… это все сломает! — А что ломать? — Сэм подошел ближе. Осторожно, как к раненому зверю. — То, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я сплю? Как ты ищешь меня взглядом в каждой забегаловке? Как ты ревнуешь, когда я с кем-то разговариваю в школе? Дин замер. Его лицо побелело. — Ты… — начал он и замолчал. — Я все вижу, Дин, — Сэм остановился в шаге от него. — Ты тоже меня любишь. Но ты боишься. Ты всегда боишься всего, что не можешь контролировать. — Я не боюсь, — прорычал Дин, но это была ложь, и они оба это знали. — Докажи, — Сэм сделал последний шаг. Теперь они стояли вплотную. Сэм чувствовал, как дрожит Дин. Чувствовал его запах, его тепло. — Поцелуй меня. Если я для тебя просто брат — оттолкни. Скажи, что это никогда не повторится. И я уйду. Буду спать на своей кровати. Буду делать вид, что ничего не было. В горле Дина что-то щелкнуло. Он смотрел на Сэма, и в его глазах была целая война. Желание, страх, чувство вины, которое он носил в себе с детства, и еще что-то — дикое, запретное, что он душил в себе годами. — Ты не понимаешь, — прошептал Дин. — Если я… Если мы… Я не смогу потом. Я не смогу тебя защитить. Я не смогу… — От чего защитить? — Сэм поднял руку и коснулся щеки Дина. Тот вздрогнул, но не отстранился. — От себя? От нас? — От всего, — голос Дина сорвался. — Ты — единственное, что у меня есть, Сэмми. Единственное, что я не… Если я испорчу это… — Ты не испортишь, — Сэм наклонился ближе. Он потянулся к нему, встав на носки, чтобы сократить разрыв. Дин, заметив это движение, инстинктивно наклонился — привычка, въевшаяся в плоть: подстроиться, подхватить, не дать упасть. Их губы встретились где-то посередине, и это «посередине» было новой, непривычной территорией. Поцелуй вышел неуклюжим. Сэм целовался впервые. Он не знал, куда девать руки, как дышать, как наклонить голову. Но Дин — Дин знал. Дин целовался сотни раз, но сейчас его губы дрожали, а пальцы, вцепившиеся в талию Сэма, сжимали ткань футболки так, что она трещала. Дин целовал его жадно, отчаянно, словно тонущий, хватающийся за последний глоток воздуха. В этом поцелуе не было нежности. Была боль, многолетнее «нельзя», сгорающее дотла. Было отчаяние человека, который всю жизнь жертвовал собой, потому что не умел иначе, и который только что понял, что самой главной жертвой была любовь к брату, которую он зарыл так глубоко, что сам почти поверил, что ее нет. Сэм почувствовал на своих губах соль. Дин плакал. Дин Винчестер, который не плакал даже на похоронах матери, плакал сейчас, целуя своего младшего брата. — Прости, — выдохнул Дин в его губы. — Прости, прости, прости… — За что? — Сэм обхватил его лицо ладонями, заставляя смотреть в глаза. Разница в росте сейчас играла против него — ему приходилось тянуться, а Дину — наклоняться, и эта неловкость только подчёркивала, как неестественно было всё, что между ними происходило. — За то, что не уберег? За то, что ты вырос таким? За то, что я… — За то, что люблю? — Сэм улыбнулся. Губы горели, сердце колотилось где-то в горле, но внутри впервые за много лет было тихо. — Не смей просить прощения за это. — Это неправильно, — Дин уперся лбом в его лоб. Они стояли так, дыша одним воздухом. — Папа нас убьет. Мир нас убьет. Ты… — Мне плевать, — Сэм провел большими пальцами по скулам Дина, стирая слезы. — Ты всегда говорил, что семья — это все. А мы с тобой — семья. Единственная. Так какая разница, как мы любим друг друга? Дин зажмурился. Его руки медленно обвили талию Сэма, притягивая ближе. Не как брата. Не как ребенка, которого нужно защищать. А как того, кто стал его центром мира, его навязчивой идеей, его проклятием и спасением. — Я не знаю, как это делать, — признался Дин. Глухо, почти неслышно. — Я умею только убивать и жертвовать собой. Я не умею… любить. По-настоящему. Я боюсь, что сделаю тебе больно. — Ты уже делал мне больно, — Сэм поцеловал уголок его губ. Легко, почти невесомо. — Когда уходил. Когда выбирал их. Когда думал, что я не вижу, как ты смотришь на отца, когда тот говорит, что ты недостаточно хорош. Ты делал мне больно, когда не давал мне защитить тебя так же, как ты защищаешь меня. — Потому что моя работа — защищать, — упрямо сказал Дин. — А моя? — Сэм отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. — Моя работа — сидеть в машине и ждать? Моя работа — смотреть, как ты умираешь, и молиться всем богам, которых нет? — Твоя работа — выжить, — Дин коснулся его щеки. Жест стал мягче. Больше не было в нем той звериной хватки. — Твоя работа — быть лучше, чем я. Уйти из этого дерьма. Жить нормальной жизнью. — Без тебя? — Сэм усмехнулся горько. — Ты правда в это веришь? Дин не ответил. Потому что не верил. Потому что сам не представлял жизни без Сэма, но годами внушал себе, что это ради его блага. Ради того, чтобы Сэм не стал таким, как они. Чтобы у Сэма была нормальная семья, дом, будущее. И только сейчас, держа в руках лицо брата, чувствуя его запах, его тепло, Дин понял, что никакого «нормального будущего» у них никогда не было. Было только «сейчас». Были они. — Я не знаю, что будет завтра, — наконец сказал Дин. — Я не знаю, как нам быть с этим. С отцом, с охотой, со всем. Я не знаю, смогу ли я быть тем, кто тебе нужен. Я только умею… — он замолчал, подбирая слова. — Я умею умирать за тебя. Это я умею хорошо. — А я умею ненавидеть тебя за это, — Сэм прижался к нему, уткнувшись лицом в шею. — Каждый раз, когда ты лезешь под пули, я ненавижу тебя. Потому что ты оставляешь меня одного. И каждый раз я виню себя, потому что думаю, что если бы я был сильнее, быстрее, лучше, тебе не пришлось бы. — Это не твоя вина, — Дин обнял его, уткнувшись носом в макушку. — Никогда не было твоей виной. Слышишь, Сэмми? Это я… я не умею по-другому. Я не знаю, как любить, не жертвуя собой. Это единственный способ, который я знаю. — Тогда научись другому, — прошептал Сэм. — Научись оставаться. Ради меня. Не умирать за меня, а жить со мной. Дин молчал долго. Так долго, что Сэм уже начал думать, что он не ответит. Но Дин ответил. Он отстранился, посмотрел на Сэма красными, опухшими глазами, и на его лице появилось что-то новое. Не решимость воина, идущего в бой. Не обреченность мученика. А что-то хрупкое, испуганное и одновременно отчаянно смелое. — Я попробую, — сказал Дин. И это было больше, чем любое обещание. Потому что Дин Винчестер не умел пробовать. Он умел делать или умирать. Но сейчас он выбирал третье. Выбирал Сэма. Сэм улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему. Он снова поцеловал Дина, медленно, изучающе, в этот раз пробуя на вкус. Дин ответил, неуверенно, не так, как целовал своих случайных девчонок. Он словно учился заново. Учился быть мягким, быть бережным. Учился любить так, чтобы не причинять боль. Потом они лежали на узкой кровати Дина, в обнимку, как в детстве, когда Сэм просыпался от ночных кошмаров и перебирался к брату, потому что только рядом с ним было безопасно. Сэм уткнулся носом в шею Дина, и это было удобно — его макушка как раз помещалась под подбородком брата. Дин обнимал его, и Сэм чувствовал себя в кольце этих рук так же, как в детстве: укрытым, спрятанным ото всего. Разница в росте, которая раньше казалась унизительной, сейчас стала просто фактом. Фактом того, что Дин — старший. И что Сэм, сколько бы ни вырос, всегда будет тянуться к нему снизу вверх. Только теперь все было иначе. Сэм чувствовал сердце Дина, бьющееся в унисон с его собственным. Чувствовал его пальцы, перебирающие его волосы. Чувствовал, как постепенно уходит напряжение из его тела. — Сэм? — тихо позвал Дин, когда Сэм уже почти засыпал. — М? — Прости, что я… что я делал тебе больно. Что я не видел. Что я убегал. Сэм открыл глаза. В темноте он не видел лица Дина, но чувствовал его взгляд. — Не убегай больше, — попросил Сэм. — И мы в расчете. Дин усмехнулся, но в усмешке не было горечи. — Договорились. Он поцеловал Сэма в лоб — по-отечески, по-братски, по-любовному, смешивая все эти чувства в одно, потому что для них они никогда не существовали по отдельности. Снаружи шумело шоссе, где-то вдалеке выла сирена, а в дешевом мотеле на окраине города двое охотников, слишком рано повзрослевших, слишком сильно привязанных друг к другу, учились любить так, как не умели раньше. Не через боль. Не через жертву. А просто — быть рядом. Это было страшно. Это было неправильно по всем законам, которым их учили. Но они уже давно жили по своим законам. Законам выживания. Законам любви. Которую никто не называл своим именем, но которая была единственной правдой в их мире, полном лжи и монстров.

***

Утром Дин проснулся первым. Сэм спал, уткнувшись носом ему в плечо, волосы разметались по подушке. Дин смотрел на него долго, очень долго, запоминая каждую черточку. На лице Сэма не было привычного напряжения. Он выглядел моложе. Уязвимее. «Что я делаю», — подумал Дин. И тут же ответил себе: «То, что должен был сделать давно». Он осторожно поцеловал Сэма в висок, чувствуя, как внутри распускается что-то теплое и пугающе нежное. Сэм пошевелился, открыл глаза. Увидел Дина, и на его лице появилась улыбка — та, которую Дин видел только в самые лучшие моменты их детства, до того как мир раздавил их своей тяжестью. — Привет, — прошептал Сэм. — Привет, — ответил Дин. И улыбнулся в ответ. Не той дежурной улыбкой для барменш и официанток. А настоящей. Своей. За окном вставало солнце. Впереди был новый день, новая охота, новый мир, который не примет их такими. Но сейчас это не имело значения. Потому что у них было это. У них были они. А остальное — переживут. Как переживали всегда.