Не по сценарию

Она умерла задолго до того, как её сбила машина. Просто тело не сразу сообразило. Катя Старикова шла от университета к общежитию, сунув руки в карманы лёгкой куртки. Февраль в Петербурге — это не зима из открыток. Это серое небо, которое давит на череп, ветер, пробирающий до костей, и вечная слякоть под ногами. В наушниках играло что-то тяжёлое — IC3PEAK, кажется, очередной трек, от которого хотелось разбить что-нибудь или хотя бы заорать в пустоту. «Сессию бы сдать, — думала она, перешагивая через лужу. — А там... а там похер». За полгода она привыкла к пустоте. Пустота стала её частью. Она въелась в лёгкие, поселилась в солнечном сплетении, вытеснила всё, что раньше казалось важным. Друзья — те, что остались, — сначала пытались вытащить её в кафе, в кино, в люди. Потом перестали. Не из-за злости. Просто Катя сама отгородилась от них стеной вежливых отказов и дежурных улыбок. Легче было сказать «я устала», чем объяснять, что внутри всё сломалось. Что она не знает, как это чинить. И хочет ли вообще. Машину она не услышала. Даже если бы в наушниках была тишина, она всё равно не услышала бы. Потому что в тот момент она вообще ничего не слышала — только гул в собственной голове, который заглушал мир. Удар пришёлся в левый бок. Боль вспыхнула мгновенно — острая, невозможная, разрывающая. Катя даже не успела вскрикнуть. Тело переломилось, как спичка, её бросило на мокрый асфальт, и в последнюю секунду, падая, она успела подумать с какой-то дурацкой, совершенно неуместной ясностью: «Ну пиздец». Потом была темнота. Сознание возвращалось медленно. Сначала — звуки. Монотонные писки, далёкие голоса, шарканье шагов. Потом — запахи. Медицина. Стерильность. Чистота, которой не бывает в обычной жизни. И только потом — ощущение собственного тела. Тяжёлого, чужого, словно ей выдали чужую оболочку, а свою куда-то дели. Катя попыталась открыть глаза. Веки были свинцовыми. Она с трудом разлепила их и тут же зажмурилась — даже тусклый больничный свет резанул по глазам. — Она шевелится! Голос был женским, высоким, взволнованным. Где-то совсем рядом. — Кэтрин? Кэтрин, милая, ты меня слышишь? Катя снова открыла глаза. Над ней склонилась женщина. Светлые волосы, испуганные глаза, тонкие руки, сжимающие больничное ограждение. Лицо было красивым, но каким-то... невесомым. Словно ветром сдует. Катя не знала её. Она никогда в жизни не видела этого человека. — Мама здесь, — сказала женщина, и голос у неё дрожал. — Я здесь, Кэтрин. Ты только не пугайся, всё будет хорошо. Мама. Это слово ударило где-то под рёбрами. Катя попыталась вспомнить свою мать — Наталью, которая работала в бухгалтерии и вечно пропадала на работе. Но лицо расплывалось, ускользало, и вместо него перед глазами стояла эта женщина — чужая, но смотрящая с таким отчаянием, будто от Катиной жизни зависела её собственная. — Рене, дай ей воздух, — раздался другой голос. Мужской. Усталый. — Не виси над ней, ты же видишь, она только очнулась. Женщина — Рене — отстранилась, и Катя смогла увидеть комнату. Больничная палата. Маленькая, но светлая. За окном было солнечно — не по-питерски солнечно, ярко, почти агрессивно. Пальмы. Она увидела пальмы за окном и замерла. Пальмы. В Питере не бывает пальм. — Кэтрин, — мужской голос стал ближе. Кто-то сел на край кровати, и тяжёлая ладонь накрыла её руку. Катя перевела взгляд. Мужчина был немолодым, с усталым, обветренным лицом и тёмными волосами с проседью. Он был в полицейской форме, и это почему-то показалось важным. Она смотрела на его пальцы, сжимающие её ладонь, и чувствовала тепло. Настоящее, живое тепло, которое пробивалось сквозь ватную пустоту внутри. — Папа здесь, — сказал он, и в его глазах что-то блеснуло. — Всё будет хорошо. Ты только держись. Папа. Её папа умер, когда ей было двенадцать. Инфаркт. Она помнила эти похороны. Серое небо, холодный дождь, мать, которая держалась из последних сил. Она помнила всё. Но этот человек... она никогда не видела его раньше. Никогда. Что-то было не так. — Доктор сказал, что ты сильно ударилась головой, — заговорила Рене, снова приближаясь. В её голосе слышалась истерическая нотка. — Но ты молодец, ты справилась, ты... — Рене, — мужчина поднял на неё взгляд. — Дай ей прийти в себя. Не грузи. — Я не гружу, Чарли, я просто... — Она только очнулась. Катя смотрела на них, и в голове медленно, как в тумане, начинали складываться кусочки пазла. Рене. Чарли. Пальмы за окном. Это не Питер. Это Флорида. Это... это «Сумерки». Она в мать твою «Сумерках». Сердце забилось быстрее. Воздуха стало не хватать. Катя почувствовала, как паника поднимается из груди, сжимает горло, лишает возможности вдохнуть. Она попыталась сесть, но тело не слушалось — тяжёлое, чужое, непослушное. Руки дрожали. Она не понимала, где находится. Не понимала, чьё тело носит. Не понимала, жива ли она вообще или это какой-то предсмертный бред. — Кэтрин? — Чарли наклонился ближе, и его лицо стало обеспокоенным. — Дочка, что с тобой? Ты меня слышишь? Она слышала. Но не могла ответить. Губы не слушались. В голове билась одна мысль: «Это не моя жизнь. Это не моё тело. Это не мои родители. Я не должна здесь находиться». — Позовите врача, — услышала она голос Чарли, и он звучал откуда-то издалека, словно из-под воды. — Рене, быстро. Шаги. Шорох. Потом в палату вошёл кто-то ещё — в белом халате, с профессиональным спокойствием на лице. Врач. Он что-то говорил, но Катя не разбирала слов. Она смотрела в одну точку на потолке и пыталась просто дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. «Ты в «Сумерках», — сказала она себе. — Ты попала в чужое тело. Ты жива. Ты дышишь. Это не сон. Успокойся, блядь. Успокойся, или они сдадут тебя в психушку». Вдох. Выдох. Вдох. Она заставила себя сосредоточиться на ощущениях. Простыня под пальцами — грубая, больничная. Запах антисептика. Свет за окном — тёплый, совсем не такой, как в Питере. Собственное тело — оно было её. Катя провела рукой по лицу — скулы, нос, губы. Всё было на месте. Она опустила взгляд на руки. Тонкие пальцы, родинка на запястье, даже шрам от ожога сковородкой в детстве — на месте. Это были её руки. Её тело. Но почему тогда они называли её Кэтрин? Почему она была во Флориде? Почему её «мать» — Рене, а не Наталья? Врач тем временем измерил давление, заглянул в зрачки, задал несколько дежурных вопросов. Катя отвечала односложно, механически, потому что голос всё ещё не слушался. Когда врач вышел, в палате повисла тишина. Рене сидела на стуле у окна, теребя край кофты. Чарли остался на краю кровати, не отпуская её руки. А в углу, у двери, стояла ещё одна фигура. Катя не сразу её заметила. Девушка. Худощавая, с длинными каштановыми волосами, застывшая в неестественной неподвижности. Она смотрела на Катю тёмными глазами, и в этом взгляде не было ни тепла, ни беспокойства. Только холодное, настороженное любопытство. Белла. Катя узнала её мгновенно. Та самая Белла Свон, из-за которой в каноне чуть не сгорел весь Форкс. Та самая, которая ради вампирского мальчика готова была подвергнуть опасности всех, кто её окружал. Та самая, которую Катя всегда ненавидела за тупость, эгоизм и полное отсутствие инстинкта самосохранения. Белла не подошла. Не спросила, как она себя чувствует. Просто стояла у двери, скрестив руки на груди, и смотрела так, будто присутствовала здесь по обязанности, а не по зову сердца. «Ну конечно, — подумала Катя с горькой усмешкой. — Любимая сестричка». Чарли проследил за её взглядом. — Белла, — сказал он, и в его голосе послышался укор. — Подойди. Сестра очнулась. Белла медленно переместилась ближе. Остановилась в ногах кровати, глядя на Катю сверху вниз. — Ты как? — спросила она. Голос был ровным, безразличным. Вопрос прозвучал как формальность, которую нужно отбыть. Катя посмотрела на неё. На это лицо, которое она столько раз видела на экране. На холодные глаза, в которых не было ни капли сестринской любви. И внутри что-то щёлкнуло. Паника отступила. Страх растворился. На их место пришла злость. Глухая, тягучая злость на всё: на то, что она здесь оказалась, на это чужое тело, на эту девушку, которая даже не пыталась притвориться, что ей не всё равно. — Жить буду, — ответила Катя, и голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Видимо. Белла чуть приподняла бровь, но ничего не сказала. Рене шумно выдохнула, прижимая руку к груди. — Слава богу, — прошептала она. — Слава богу, с тобой всё в порядке. Я так испугалась, Кэтрин. Если бы что-то случилось... я бы себе не простила. Катя перевела взгляд на Рене. Женщина выглядела искренне напуганной. В её глазах стояли слёзы, руки дрожали. Она действительно переживала. Но это переживание было каким-то... поверхностным. Словно она играла роль заботливой матери, а не была ею на самом деле. — Я не помню, — сказала Катя. В палате стало тихо. Чарли замер, не донеся стакан с водой до её губ. Рене перестала дышать. Даже Белла, кажется, слегка напряглась. — Что ты не помнишь? — осторожно спросил Чарли. Катя посмотрела на него. В его глазах было столько боли, что у неё на секунду защипало в носу. Но она заставила себя говорить дальше. — Ничего, — сказала она. — Ничего не помню. Как меня зовут. Где я. Кто вы. Ничего. Рене всхлипнула. Звук получился громким, истерическим. Она закрыла лицо руками и откинулась на спинку стула. — О господи, — прошептала она. — О господи, Чарли, она не помнит... — Тихо, — Чарли поднял руку, но сам побледнел. Его пальцы, сжимавшие Катину ладонь, задрожали. — Тихо, Рене. Врач говорил, такое возможно. Сильный удар головой. Это... это может быть временным. — А если нет? — голос Рене сорвался на визг. — Если она никогда не вспомнит? Если... — Я сказал, тихо! — Чарли повысил голос, и Рене замолчала. Катя смотрела на них обоих и чувствовала странную отстранённость. Словно смотрела кино. Кино, в котором она играла главную роль, но не знала текста. — Кэтрин, — Чарли повернулся к ней, и его голос стал мягче. Он говорил с ней так, будто она была маленькой и напуганной. — Ты меня помнишь? Хоть что-нибудь? Катя посмотрела в его глаза. Тёмные, усталые, с морщинками в уголках. В этом взгляде было столько надежды, что ей захотелось отвернуться. — Нет, — сказала она честно. — Простите. Чарли сглотнул. Кивнул. Отвёл взгляд. — Ничего, — сказал он тихо. — Ничего, дочка. Мы... мы что-нибудь придумаем. Ты главное поправляйся. А остальное... остальное не важно. — Тебя зовут Кэтрин Свон, — вдруг заговорила Рене, вытирая слёзы. Она говорила быстро, словно боялась, что Катя исчезнет, не дослушав. — Тебе шестнадцать лет. Это я — твоя мама, Рене. А это твой папа, Чарли. Мы... мы в разводе, но это не важно. Важно, что мы тебя любим. Очень-очень любим. А это... Она махнула рукой в сторону Беллы. — Это твоя сестра. Изабелла. Белла. Вы... вы не очень близки, но... — Рене, — Белла перебила её, и в её голосе послышалось раздражение. — Не надо ей сейчас всё это рассказывать. Ей нужен покой. — Но она же не помнит! — воскликнула Рене. — Она должна знать, кто она! — Она узнает. Потом. Катя переводила взгляд с одной на другую. Белла выглядела раздражённой. Рене — истеричной. Чарли — потерянным. И все они смотрели на неё так, будто от неё зависело что-то важное. — Шестнадцать лет, — повторила Катя вслух. Голос всё ещё был хриплым, но она говорила чётко, по слогам. — Кэтрин Свон. Я в аварию попала? — Да, — Чарли кивнул. — Тебя сбила машина. Ты шла из школы... точнее, из библиотеки. Свидетельница сказала, что ты вышла на дорогу, не глядя. Водитель не успел затормозить. «Из библиотеки, — подумала Катя. — Значит, в этом мире Кэтрин Свон — книжный червь. Или просто ходила в библиотеку, потому что делать больше нечего». — Ты была в наушниках, — добавил Чарли, и в его голосе послышался укор. — Я всегда говорил тебе... — Чарли, не надо, — Рене перебила его. — Сейчас не время. — А когда время? — Чарли повернулся к ней, и в его глазах мелькнула злость. — Она могла погибнуть, Рене! Если бы водитель не успел затормозить... — Но она жива! — Чудом! — Прекратите, — сказала Белла тихо, но в её голосе прозвучала сталь. Рене и Чарли замолчали. В палате снова стало тихо. Катя лежала, смотрела в белый потолок и чувствовала, как реальность медленно, но неумолимо накрывает её с головой. Она в «Сумерках». Она — Кэтрин Свон, сестра Беллы. Её сбила машина. У неё нет воспоминаний — по крайней мере, они так думают. Она в чужой стране, в чужом времени, в чужой жизни. Она должна была чувствовать ужас. Должна была паниковать, кричать, требовать объяснений. Но вместо этого она чувствовала только странное, почти пугающее спокойствие. В её прошлой жизни не было ничего, что стоило бы оставить. Друзья, которые перестали звонить. Мать, которая работала с утра до ночи и не замечала, что дочь медленно гаснет. Университет, который она ненавидела. Комната в общаге, где пахло чужими носками и дешёвым кофе. Она ничего не теряла. А здесь... здесь был Чарли. Чарли Свон, которого она обожала даже на экране. Чарли, который смотрел на неё так, будто она была его миром. Чарли, который держал её за руку и дрожал от страха её потерять. Катя медленно повернула голову и посмотрела на него. — Пап, — сказала она тихо. Чарли вздрогнул. Его глаза расширились, и Катя увидела в них что-то, отчего у неё самой защипало в носу. Надежду. Огромную, хрупкую надежду. — Ты меня вспомнила? — спросил он, и голос у него дрогнул. Катя помолчала секунду. Она могла бы сказать «да». Могла бы солгать, чтобы не видеть эту боль в его глазах. Но она не умела врать. По крайней мере, в том, что касалось людей, которые ей нравились. — Нет, — сказала она. — Не вспомнила. Чарли сжал губы. Кивнул. Отвёл взгляд. — Но я хочу попробовать, — добавила Катя. — Вспомнить. Если вы поможете. Чарли поднял на неё глаза. В них снова была надежда. Такая же хрупкая. Такая же огромная. — Конечно, — сказал он. — Конечно, поможем. Рене всхлипнула и снова прижала руки к лицу. Белла отвернулась к окну, и Катя не могла видеть её выражения лица. Но ей было всё равно. Она смотрела на Чарли. На его усталое, обветренное лицо. На его тёмные глаза, в которых отражался солнечный свет из окна. На его пальцы, сжимающие её руку. И думала о том, что, может быть, это не самое худшее место для того, чтобы начать заново. — Пап, — снова позвала она. — Да, дочка? — Я... — Катя запнулась. Она хотела сказать что-то важное. Что-то, что объяснило бы ему, что она здесь, что она никуда не уйдёт, что она будет стараться. Но слова не шли. Вместо этого она просто сжала его пальцы в ответ. И этого оказалось достаточно. Чарли выдохнул. Медленно, шумно, как человек, который только что поднял непосильную тяжесть. Он накрыл её ладонь своей второй рукой и покачал головой. — Всё будет хорошо, — сказал он, и в этот раз это прозвучало не как пустое утешение, а как обещание. — Всё будет хорошо, Кэтрин. Мы справимся. Катя кивнула и закрыла глаза. «Ну что, Катя, — сказала она себе, погружаясь в тягучую больничную дрёму. — Ты хотела перемен? Держи. Полный, блядь, пиздец. В пространстве, во времени, во вселенной. Всё, что ты знала — осталось там. В Питере. В 2026-м. А здесь — 2005 год, Форкс, вампиры и сестра-идиотка, которая вот-вот влюбится в кусок мрамора с ментальными проблемами». Она мысленно перебрала плейлисты. IC3PEAK, «Пошлая Молли», Моргенштерн, Instasamka, «Кис-кис», Егор крид,Баста,Ноггано,Гуф... Всё, что она слушала в 2024–2026, здесь ещё даже не придумали. «Ладно, — подумала она. — Буду слушать то, что есть. «Король и Шут», «Сектор Газа», «Агата Кристи», Земфира, Сплин... Тоже неплохо. Да и хер с ним, с плеером. Разберусь. Сама». Она почувствовала, как Чарли поправил одеяло, укутывая её плечи. Как Рене тихо заплакала где-то в углу. Как Белла, не сказав ни слова, вышла из палаты, даже не обернувшись. Катя не открыла глаза. Она просто лежала, чувствуя тепло отцовской руки, и думала о том, что, возможно, это не просто так. Возможно, это — второй шанс. Непонятный, пугающий, несправедливый — но шанс. И она не собиралась его упускать.