Flow My Tears, the Detective Said

      Кэмпбелл даже не смотрит в сторону Стюарта Томпсона. Он уязвлен и сломлен. Да, уголки губ смотрят совсем вниз, как у грустной куклы. Мужчина бы скрыл хотя бы эти следы своего поражения. А ты — пуст. Ты не обладаешь сумеречным зрением. И рабочими сперматозоидами.       Он не спрашивает про разговор с мисс Махони и принимает в целом недружелюбный вид. Сложно даже представить, что было бы с ним, услышь он, как Стюарт говорит Махони: вам хорошо одной, хоть вам и нравится быть горном любви.       Вот тебе подсказка, Стюарт: если хочешь хороших отношений с напарником, не лезь между ним и женщиной, от которой он без ума. Вот так просто. В этот раз бесплатно!       — Я думал про историю Дональда и жену, бывшую, Хендерсона, — говорит Дэниель мрачно, когда они уже сидят в машине. — То расхождение, что случилось с Люсиль у Дональда, могло случиться и с этой мадам. Есть что-то в том треугольнике.       — Имеете в виду, что и она была влюблена в него? — Стюарт щурится, прикидывая вероятность. — Рад, что мы пришли к одному выводу по поводу Джонсон.       — Вроде того. Иначе, какое ей могло быть дело до тех, с кем он спит. Или скорее — зачем ему уведомлять женщину о том, что он с кем-то спит, если только она о том не спрашивает. Так что… Миссис Хендерсон предлагала, например, союз, любовную связь Шелтону. Мистер Хендерсон об этом знал, и потому затаил обиду — и развод где-то в этом промежутке.       — По этой логике, он мог и выдавить его из бизнеса с отелем. Но с этим слова Люсиль уже не сходятся. И ничто из этого пока что не похоже на мотив для убийства. Разве что убийственная страсть. Но я не уверен, что женщины способны на подобное.       — Я в фильмах такое видел, — скажет Дэниель, пожав плечами. — Но… Страстность в убийствах… Да. В целом… Знаю. Но это могло быть убийство не страсти. А мести. И господи, не забывай чертов ковер. Их вообще могло быть двое!       — Двое… женщин? И одно орудие убийства? Или они взяли два одинаковых ножа для колки льда? — да-да, Стюарт, Мэделин и Дэниель оба убьют тебя и займутся сексом под стеклянным взглядом твоего остывающего трупа. Дэниель будет так счастлив, что будет плакать, но не по тебе.       — Это был ритуальный обед в доме Хендерсона, все взяли по ножу для колки льда, — посмеется мрачно Дэниель. — И о, et tu, Сара. И вы, бывшие партнеры по бизнесу. Он пал жертвой темной мессы.       — О, — Стюарт молчит некоторое время, потрясенный. — Я… в восторге. Вам бы романы писать.       Дэниель насупится. Нет. Этот комплимент не залечит так быстро ту рану. Рану, нанесенную своим же. И довольно странную. Как будто бы удар… Удар, Дэниель, был совершенно под другим углом. С другой стороны, он-то левша, давай, думай, думай.       — У тебя сейчас… И девушки нет?       — Что? Нет, — Стюарт качает головой. — И никакого желания менять эту ситуацию.       — Да? — Дэниель кивает, и старается с каким-то даже пониманием это делать, чтобы не выглядеть торжествующим. — Времени мало?       — Честно говоря, детектив, мне кажется, после моего последнего опыта у меня появилась аллергия на систематические любовные связи.       — Что там такого было?       — Карьерный крах и физические увечья, детектив, — Стюарт фыркает. — Я предпочту больше не рисковать.       — А, ну мало ли, — Кэмпбелл пожмет плечами. — Все-таки время прошло, месяц. Я думал, мало ли… Ты же явно… Тебе. Ладно. Я отстал.        Дэниель сконфуженно отворачивается к окну.       — Я не пытался быть грубым, Дэниель, — детектив усмехается, косо глядя на него. — Договорите. Мне любопытно.       — Я подумал так… Понятно, что я просто маловато знаю тебя… Что тебе не имеет труда завести роман. И тебе это нравится. И довольно… часто.       Вот, какое впечатление ты производишь, Стюарт. Эти слова доставляют ему больше наслаждения, чем следовало бы.       — Не сказать, что вы не правы, — он кивает. — Но я бы не стал называть это романами. Слишком громкое слово. Я больше мастер беспорядочных связей, чем легендарный романтик.       — Ну… Ладно.       Любовник. Зверь в постели. Стюарта почему-то странно заводит эта повисшая тишина. Он стучит пальцами по рулю. Да, ему точно нужно… что-то такое. Для разрядки. Что-то темное, животное, сильные руки, тяжелое дыхание, пахнущее алкоголем — и это не отталкивает, это притягивает, это возбуждает.       Что конкретно ты сейчас представляешь, Стюарт? Следил бы ты лучше за дорогой, дружок, а то приедешь ровно туда, куда представляешь. Сильные руки, запах алкоголя — ну, ничего не напоминает? Стюарт, у тебя катастрофический недотрах, и исправлять это нужно немедленно.       В смысле, не прямо сейчас, конечно. В твой выходной, Стюарт. С женщиной, совсем не похожей на Махони.       Дэниель кивает и отворачивается окончательно, чтобы никаким образом не подать сигнала, что этот разговор следует продолжать. Хватит на этом.       Погоди, дружок, тебе стало как-то физически неудобно сидеть. Погоди.       Дэниель, что если это ты — левша, и удар был нанесен не Стюартом Томпсоном. А… Мэделин Махони?       Дружок, как давно ты задумываешься о странной, пряно пахнущей накрашенными губами своего напарника свободе? Придаешь значение своей небритости, ревностно сравнивая её с качеством скульптурности кожи другого мужчины. Или, давай даже точнее, ловишь какие-то фантомные перегрузки и наркотические ощущения, которые тебе дарят его слова? Ну или давай еще так — Боготворишь, Наслаждаешься и практически Вожделеешь. Мы можем это с тобой хорошенько встряхнуть в твоей нелепой, глупой голове, как в банке с мелочью, чтобы из множества разрозненных фактов сложилось кое-что возмутительное, невероятное, предосудительное, ужасное и смешное. Ты находишь своего молодого напарника настолько сногсшибательным, что не можешь связать и пары слов нормально, как на первом свидании, когда он выкидывает из себя что-то вроде па в танцевальной партии. Ты настолько погряз в этом мартышечьем танце, где пытаешься спасти свой авторитет, что, судя по всему, глубоко опустился по иерархии к самому низу, тому самому подвалу, где Сссстюарррт Томпсон…       Погоди, мы приехали? Давай, давай, вываливай свое бесполезное тело из машины и просто иди след в след. Дыши ему в спину!       …затягивает корсет какому-то педику. Ты вошь, а он звезда. И ты отдашь ему право на Мэделин Махони, чтобы быть самым разнесчастным, жалким и…       Господи! — думает во весь голос в своей голове Кэмпбелл. Господи, это же просто несусветная хрень! Господи, да я ведь так никогда не брошу пить!       -… Да, детектив Кэмпбел… Полиция округа… — бормочет Кэмебелл, кажется, вторя Стюарту и прячет значок.       В галерее все в глубоком ужасе и шоке от новостей о смерти мистера Шелтона, конечно же. И Дэниель надеется, обратившись весь в одно большое детективное чутье — можно сказать, детективный половой орган — что расследование собьет его мысли, как кегли в боулинге. Но всё идет не по плану. Как-то невразумительно, тягостно, нудно. Картины вводят в зевоту, белые стены слепят глаза. То и дело приходится возвращаться взглядом к Стюарту. Но Дэниель позволяет себе отвлечься на эту бездну только на короткое мгновение. Боготворишь? Да, да. Объективно он красивый. Красивый человек. Нос, глаза, подбородок и руки. Всё очень красиво. Достаточно.       Все готовы оказывать любую посильную помощь, но этого недостаточно. Они разговаривают с менеджером, с кем-то, кто называет себя куратором, кто бы это ни был. Здесь нет никого, кто подходил бы под описание от консьержа. И никто не может выделить никого, с кем мистер Шелтон был бы более близок, чем с остальными. Стюарт чувствует закипающее раздражение. Наконец, кто-то из отдела кадров протягивает Кэмпбеллу список работников галереи и художников.       — Ну черт возьми… — вздыхает Кэмпбелл, беря в руки бумаги. Он оглядывается по сторонам и в конце концов усаживается на сиденья напротив картин, кивнув Стюарту, чтобы присоединился. Тот… наверное и не успеет опуститься, как Дэниель звучно ахнет, вцепившись в бумагу до побеления пальцев.       — Томпсон, — хрипло скажет он и ткнет в имя. — Томпсон, блядь, погляди. Срочно. Едем.       — Твою мать, — Стюарт ахает и смотрит на Дэниеля. Внутри возмущается странный порыв, сердце колотится — и Стюарт вскакивает на ноги быстрее, чем успевает дать ему превратиться во что-то настоящее. Они обрывисто прощаются с персоналом галереи и почти бегом добираются до машины.       — Блядь, S.H., Дэниель! — он рывком заводит машину и резко стартует. — Как мы не догадались раньше?!       — Тут не о чем было догадываться, Стюарт, — покачает головой Дэниель, продолжая глядеть в злополучный список. — Ты же понимаешь, это мог быть кто угодно.       — Я готов поспорить, что у богатенького засранца в охуительно продуманном интерьере есть дыра в форме ковра! — Стюарт рассмеется. — Как думаете, он признается сразу или даст нам попотеть?       — Кто? Этот юноша? — в голосе Дэниеля звучит удивление. С тем же чувством смотрит на него Стюарт — и становится даже стыдно за этот порыв.       — Вы же… сами сказали — убийца наверняка любовник.       — Я сказал это довольно давно по меркам нашего расследования. И по моим… ощущениям, — задумчиво покачает головой Дэниель. — Но мне кажется теперь, что это дело нас еще удивит.       Сбивает спесь, не так ли, Стюарт? Он выдыхает и лезет одной рукой в карман.       — Что ж, — говорит он, зажав сигарету в зубах и закуривая, глядя на дорогу, — будет забавно, если он вообще никак не связан со всем этим, да?       — Да. Вот так и живут обычные люди. Или кто-то, как я. Чаще предполагая, что скорее он неправ, — улыбнется Дэниель. — Может это и неправильно. Но я все держу под подозрением.       — Обычные? — Стюарт удивленно посмотрит на него. — А. Без… сумерек. Сумеречного зрения, — почему-то это смущает. Ты необычный, понял, Стюарт?       — Без него. Наверняка это сильно влияет на личность. То есть, это и есть часть личности. Но и ее катализатор.       — Интересно, каким бы я был без этого.       Он действительно задумывается — впервые в жизни — о том, какой бы эта самая жизнь была без того, что так верно и в точку ознаменовал Сумеречным Зрением Дэниель. Был бы он другим человеком, более скромным, более смирным, более жестоким, более ограниченным? Стал бы он копом? Как если бы он родился без ног или без языка. Дэниель посмотрит искоса на Стюарта. Все спокойно. Это может быть просто больной фантазией на почве глубокого похмелья? То, что бывает у потерявших душу алкоголиков — потеря человеческого достоинства? То, что приводит к убийствам, инцестам, изнасилованиям и кражам.       — Нет. Сложно представить.       Адрес приводит их к многоквартирному дому на верхнем Ист-Сайде — логично, что Хендерсон оплатил сыну жильё прямо рядом с университетом. Никаких надоедливых консьержей. Ничего подобного. Они беспрепятственно поднимаются на нужный этаж.       Звонить в дверь приходится долго. В конце концов из-за двери раздаётся негромкий голос:       — Кто вы?       — Детективы Томпсон и Кэмпбелл, мистер Хендерсон. Мы хотим задать вам пару вопросов.       Дверь приоткрывается. На пороге стоит… Боже, он буквально мальчишка. Светлые волосы, опухшее лицо, неряшливый вид нетрезвого человека — совсем не так представляешь себе наследника Хрустальной горы.       — Что вам нужно?       — Мистер Хендерсон, мы бы хотели задать вам несколько вопросов о смерти бывшего партнера вашего отца, Дональда Шелтона.       Стивен размашисто качает головой.       — Я ничего об этом не знаю.       — Мистер Хен…       — Я сказал, что я ничего об этом не знаю! — в голосе юноши появляются истерические нотки.       — И тем не менее, мистер Хендерсон, — встревает Дэниель. — Мы опрашиваем весь круг знакомых Дональда Шелтона. Давайте вы успокоитесь, и мы с вами поговорим.       — Господи, блядь, — он толкает дверь так, что она со всей дури влетает в стену, распахиваясь, и уходит вглубь квартиры. Стюарт смотрит на Кэмпбелла, подняв брови, и осторожно ступает вслед за юношей.       Стивен Хендерсон судорожно закуривает, встав к ним вполоборота — у окна. Очень драматично. Интересно, он наслаждается этим? Нет, одного только взгляда на квартиру достаточно, чтобы стало понятно — нет. Бутылки, полные окурков пепельницы, разбросанные тетради, клочки бумаги, одежда и грязная посуда. И, конечно, ебучий ковёр посреди комнаты. Дэниель оглядывается. Выглядит как поле битвы. Этот молодой человек теперь тоже вступил в ряды воинов Скорби. Увещевания Стюарта о том, что он избрал не лучший путь служения, ему бы сейчас никак не помогли.       Детектив Томпсон аккуратно присаживается на свободный край дивана, отодвинув в сторону пальто.       — Мистер Хендерсон, — он вдруг щурится. Что-то в этом юноше цепляет его внимание — и, наконец, когда тот отводит руку от лица, он понимает, что — на правом мизинце — кольцо-печатка. Стюарт открывает блокнот и быстро черкает «КОЛЬЦО» во весь листок так, чтобы это увидел Кэмпбелл.       — Начнем с простого. Сколько вам лет?       — Двадцать один, так что за распитие вы меня не повяжете, ясно? — Стивен говорит резко и поджимает губы, раздувает ноздри. Да, он заставит их попотеть. Дэниель искоса смотрит на запись Стюарта и открывает свой блокнот.       «То самое?»       Двадцать один год. В отцы ты ему пока не годишься, и все равно. Щенок. Настоящий щенок.       — Как давно двадцать один? — вдруг спрашивает Дэниель.       — С девятого июля, — Стивен переводит полный ярости взгляд на Кэмпбелла. — Я думал, вы хотели поговорить о Шелтоне.       «Почему нет?»       — Да. О нём. — кивает Дэниель и смотрит себе под ноги. Вертит карандаш в пальцах.       — Это обычная процедура при опросе. Не беспокойтесь. Где вы учитесь?       — В Джулиарде.       — Будете художником? — уточняет Стюарт.       — Есть такая вероятность.       — Джулиард как-то связан с искусством? — спрашивает Дэниель неизвестно кого из них двоих. — Я просто… Вообще. Как-то это все мимо… меня… — он машет ладонью у своего уха и снова обращается к блокноту.       «Посмотрите на следы, когда я сделаю кое-что»       — А работаете в галерее, значит, «Куб»?       Стивен фыркает и закатывает глаза. Стюарт думает: он пьян, он не ведёт себя так в обычной жизни. Он пьян и в отчаянии.       — Джулиард — школа искусств, детектив, — он качает головой. — Я не работаю там. Я нигде не работаю. Там висит пара моих картин.       — А. Ну хорошо, — Дэниель кивает и проворачивает неудачно карандаш так, что он летит прямо под столик. Чертыхнувшись, он наклоняется и в конце концов становится на четвереньки, пролезая под столик. Демонстрируя чудеса неповоротливости, он стукается спиной о край, вылезая, что опасно приподнимает столик со стороны Стюарта.       — Черт. Черт. Извините, — запыхавшись, он садится на садится на колени и возвращает на места все, что съехало, или упало.       — Я… Кхм. Я… Все… — Дэниель, красный как рак, садится обратно на диван. Стивен воздевает свои ясные очи к потолку, как великомученик, проявляющий чудеса терпения, и сжимает челюсти. А Стюарт с трудом скрывает восторг — о, детектив Кэмпбелл, что за находчивость, что за актерство! Он обращается к своему блокноту.              «оч. глубокие следы, стол тут давно»       — Мистер Хендерсон, вы живете здесь один? — Томпсон, игнорируя происходящее, продолжает допрос.       — Да.       — Сейчас разве не учебное время?       — Я болею, — безапелляционно заявляет Стивен. — Кхе-кхе. Разве не заметно?       — Что ж… — кивает Дэниель, как будто бы справившись со своим смущением. — Давайте поговорим о Дональде. Насколько хорошо вы его знали?       — Он друг моего отца, — Стивен пожимает плечами. — Как друга моего отца.       — Скажите, пожалуйста, что-то вы знаете о продаже доли Дональда вашему отцу? Как прошла сделка?       — Нет. Ничего. Меня не интересует бизнес отца.       Стюарт едва заметно двигает бровью. Даже несмотря на то, что именно он оплачивает ему квартиру, учебу и каждый карандашик?              — Я должен предупредить, что дача ложных показаний — даже свидетельских — это преступление с точки зрения закона Штатов, — замечает Кэмпбелл.       — Я знал, что сделка состоялась, понятно вам? — лицо Стивена ожесточается. — Если вы собираетесь мне угрожать, получите сначала ордер. Я знаю свои права.       — Я не угрожаю, а напоминаю, — покачает головой Дэниель. — И это похвально, что вы знаете ваши права. Напоминаю, потому что у нас не сходятся данные. А они говорят о том, что вы состояли в сексуальной связи с Дональдом Шелтоном. Похожего на вас человека часто видели в доме, где он проживал. Именно в вашей галерее он был заинтересован. И, в конце концов, портрет в квартире Шелтона. С вами же он часто встречался, если ваше имя Стивен Хендерсон. Получается, вы его знаете… знали гораздо лучше, чем хотите нам представить. Так? — он нахмурится, наклоняясь вперед. — Вы с ним спали. Спали наверняка уже больше полугода. Из-за чего в вашей семье разгорелся некий скандальчик по поводу половых извращений. И вы наверняка после того, как спали с Дональдом Шелтоном, так или иначе говорили с ним в постели не только об искусстве, да? Так что да, я думаю, вы, может, не заинтересованы в бизнесе или в чем-то еще, но многое знаете. О многом успели пощебетать.       Лицо Стивена бледнеет, краснеет, затем снова бледнеет. Детектив Томпсон наблюдает за тем, как в голове у этого молодого мужчины проносятся один за другим различные варианты развития событий.       Глаза юноши начинают предательски блестеть.       — Вы ни хуя не знаете, — он старается заставить свой голос звучать уверенно, но не получается, как было сказано, ни хуя. Достаточно моргнуть, чтобы по щекам прокатились симметрично две слезы.       Плечи юного Хендерсона округляются.       — Умоляю… не говорите ничего моему отцу, — он почти падает на подкосившихся ногах в кресло напротив них. — Он ничего не знает. Он убьет меня, если узнает.       — Он не знает? — Дэниель вскидывает брови в искреннем удивлении. — Почему вы уверены, что он не знает?       — Потому что если бы знал, он бы уже запер меня в психушке, — Стивен трясущимися пальцами пытается прикурить новую сигарету. Стюарт вздыхает и наклоняется вперед с зажигалкой. Пусть почувствует себя в безопасности.       — Откуда вы знаете о таком конкретном способе воздействия?       — Это предположение, — он нервно усмехается. — Он часто говорил об этом… когда Дональд был в гостях. После этого. Говорил, что Дональд — хороший человек, но всех… педиков мой отец запер бы в газовой камере.       Дэниель подожмет губы и почешет лоб.       — Н-да. Что ж. Нет, сообщать ему ничего мы не собираемся. Тогда вернемся к началу. Какие отношения у вас были с покойным? Как вы это описали бы?       — Не называйте его так, — Стивен закрывает глаза. — Мы… любили друг друга. Я знал его с детства, но… он никогда… мы не… — он хватает с пола полупустую бутылку и прикладывается к ней. — Мы встретились на открытии галереи. Случайно. Больше года назад. Мы разговорились… я увидел его таким… другим. Мы понимали, что нужно быть осторожными. Но просто отказаться от этого было невозможно. Нас… тянуло друг к другу, — его голос звучит совсем иначе. Так, будто он забыл об их присутствии.       — Он не хотел, чтобы я хоть сколько-то зависел от него. Поэтому продал отцу свою долю в бизнесе. Я был против, но Дональд был уверен, что поступает правильно. И, может, вы думаете, что раз он был патроном «Куба»… нет, ничего подобного. Он хотел, чтобы я сам добился всего. Он уважал меня.       И сейчас он мертв, да, мальчик?       — Когда вы видели его в последний раз? — тихо спросит Дэниель.       — В воскресенье, — Стивен поднимет на них абсолютно пустой взгляд.       В день перед убийством.       — Мы завтракали вместе каждое воскресенье.       — О чем вы разговаривали?       — О нашей поездке в Европу. Мы должны были поехать вместе следующим летом.       — В каком настроении он был?       — Все было в полном порядке. Вечером, когда мы говорили по телефону, он показался мне взволнованным. Но он утверждал, что все хорошо.       — Вечером, — Кэмпбелл кивает, делая пометку в блокноте, — во сколько? Он что-то сообщал вам о своих планах на этот день?       — Около десяти. Он говорил, что у него будет пара встреч, и он позвонит, когда вернётся домой. Но он… так и не позвонил, — его подбородок начинает дрожать. О боже. Дэниель сглотнет. Признай, самого проняло? Стюарт думает о том же, не зная этого, и опускает взгляд.       — У него могли быть враги?       — Нет. В смысле… я так не думаю. Он хороший человек… Был. Был хорошим человеком. Он не говорил ничего подобного.       — После завтрака с вами куда направлялся, вы знаете?       Стивен покачает головой.       — Кажется, в банк. Он хотел заняться инвестициями.       — Может… Знаете, в какой? — кажется, этот вопрос Дэниеля стал последней каплей.       — Господи, блядь, да проверьте вы по его бумагам! Вы детективы или кто?! — Стивен вдруг роняет лицо в ладони. — Пожалуйста. Я не могу больше.       Стюарт растерянно посмотрит на напарника.       — Над бумагами мы работаем, мистер Хендерсон. А сейчас мы общаемся с вами, — Дэниель сощурится. — Я понимаю, вы потеряли близкого человека. Осталось недолго. Детектив Томпсон, вопросы?       Да-да, детектив Томпсон, вы здесь для этого. Чтобы задавать вопросы.       — Кто знал о ваших отношениях, мистер Хендерсон?              — Никто.       — Вы уверены?       — Мы знали, что поставлено на карту. Мы были осторожны. Очень осторожны, — Стивен отвечает сдавленно, будто из последних сил, явно надеясь, что каждый следующий вопрос окажется последним.       — У вас был план на крайний случай?       — Да. У него были отложены деньги и сделаны поддельные документы для нас обоих. Мы уехали бы во Францию под новыми именами.       — Вы как будто описываете ситуацию при совершении преступления, — Дэниель покачает головой. — Вы не знаете, он всегда был настолько осторожен в отношениях?       — Да. Но не настолько. Он понимал, что… я сын его друга и партнера. Это не лучшая ситуация. И мы оба понимали, к каким последствиям это может привести.       — Вас в сумасшедший дом, а его…?       — В тюрьму. Они могли бы заявить, что он растлил меня в детстве. Конечно, ничего подобного не было.       Дэниель кивнет.       — Скажите. В десять вечера откуда он вам звонил?       — Из дома. Он был дома.       — Вы случайно не дарили ему часы?       — Боже, да. С гравировкой… — Стивен бледнеет. — Они были на нем?..       — Кхм. Да, — Дэниелю на мгновение становится неловко. — Чего на нем не было, но должно было быть — кольцо на мизинце.       — О… — Стивен сглатывает и касается печатки на своем мизинце. — Он… подарил мне такое же, как носил сам. Я надевал его только на наши встречи, чтобы не вызывать подозрений. Он никогда не снимал его. Оно с монограммой, видите? — он продемонстрирует кольцо. — D.S.       — Что же на его кольце было?       — То же самое. Это его именное кольцо.       Дэниель закроет блокнот, кивая. Этому юноше теперь даже некому выплакаться, ибо свою любовь он держал в строгом секрете. Детектив Кэмпбелл отличался всегда своей высокой чувствительностью, зачастую так плохо подходившей для его работы. Сколько же раз люди разбивали ему сердце своими историями? Как только еще биться способно.       — На этом все пока что, Стивен.       Стюарт вздрагивает.       — Это тебе, Стивен. Знаешь, почему здесь мое имя? Потому что я хочу, чтобы я, ну, всегда был с тобой, понимаешь? Знаю, романтик из меня так себе, но теперь ты владеешь моим именем, Стив, оно твое, пока ты этого хочешь.       Стюарт вздрагивает. Чудовищно. Это чудовищная любовь, намного хуже и разрушительнее обычной.       — Спасибо за уделенное время, мистер Хендерсон, — детектив вслед за напарником закрывает блокнот и встаёт.       — Вы ведь… не сообщите ему? — Стивен вскидывает на них испуганный взгляд снизу вверх. Щенок! Интересно, Шелтон просто мастерски запудрил ему мозги, или это были настоящие чувства?       — Пожалуйста. Я понимаю, что это трусость, но…       — Нет, мистер Хендерсон, — детектив Томпсон спокойно качает головой. — Вы совершеннолетний. Мы ничего не обязаны сообщать вашим родителям.       Они уходят прочь.       Стюарт молчит, пока не закуривает, сев за руль. Кэмпбелл скрестит руки, усевшись в автомобиль, и уставится тупо перед собой.       — И что вы думаете, детектив?       — Об этом мальчишке как об убийце и думать не приходится, — Дэниель пожмет плечами. — Там такой склад личности и характер, что убийство бы оставило определенный отпечаток. Что-то случилось в день их встречи. И надо будет позвонить в галерею и узнать, какого черта он там делал в день своей смерти. Что касается… Кольца… Я думаю, что просто кто-то хотел чуть-чуть задержать опознание. Потому ни документов, ни кольца. Но все остальное при нем.       — Как-то это все… пиздец, — Стюарт выдыхает и чешет аккуратную бровь аккуратным ногтем большого пальца руки с сигаретой — экая странная у тебя, человек, анатомия. — У нас ещё мать мальчишки на очереди. Поедем?       — Да. Поедем, — кивает в пустоту Дэниель. Зато, гляди-ка: ничего не думается об ужасе, о том, что твое тело способны выкрасть, как кошелек. Как будто бы опасность миновала? Или просто пока рядом Стюарт и пока он помнит про свое обещание, можно не беспокоиться.       — Когда мы уже уходили почти… я слышал голос этого Дональда, — нехотя признается Стюарт, выезжая с парковки. — Когда он дарил кольцо. Он сказал парню, что хочет всегда быть рядом с ним. И что отдает ему свое имя. Символизм, блядь.       — Жаль, только делу это не поможет. — отзовется Дэниель, поморщившись. Нет, не очень он хотел это знать, чтобы теперь чувствовать, как усугубилось давление на сердечную мышцу. Интересно, что Томпсон думает по этому поводу. Отвращение?       — Ну, и мальчик смог быть с ним до скончания времен Дональда, — скажет он в порядке мести. — Символизма достаточно.       Стюарт качает головой.       — Я почему-то… в смысле… — он вздыхает. — Это очень бессмысленно. Такая смерть. И их… отношения…       На какое-то время он замолкает, а после проговаривает уже тише:       — Если все действительно так, мы первые, кому он вообще рассказал об этом.       — Ну хватит, — уже рассмеется Дэниель и тряхнет головой. — Давай лучше поговорим о тебе. Твой дар был с самого детства?       — Да. И удивительно, но головой я не бился.       — Как ты к этому относился?       — Честно говоря, я даже не помню, как понял, что не у всех так.       — Что ты видел тогда, интересно?       — Однажды я увидел своих родителей в постели и испугался до полусмерти.       — Ну и ну… — Дэниель усмехнется. — Ну, а рассказывал кому о сумеречном зрении?       — Нет. Мне нравилось, что это тайна. А потом я догадался, что меня, возможно, посчитают сумасшедшим, — Стюарт пожмет плечами. — Так что у вас есть все поводы чувствовать себя особенным, детектив Кэмпбелл.       — Это неплохо, что ты первому рассказал именно мне, — улыбнется он слабо. — Я не считаю тебя сумасшедшим.       — Осторожно, детектив, я могу и зазнаться, — Стюарт тоже усмехается.       — Почему зазнаться?       Томпсон фыркает, не уверенный, что лучше на это ответить.       — Не знаю. Это просто шутка.       Дэниель хорошо теперь прочувствует это ощущение: какая-то мягкость, на которую спокойно в ответ улыбаешься. Он вроде просто сказал какую-то глупость, не подумав. Это забавно. Может, и нечего притворяться, что тебе это не нравится? Или что ты вообще удивлен? С твоими-то странными мыслями. Просто… Тебе наверняка конец. Ты покончишь с жизнью, дружок. От несчастной любви.       Стюарт старается очистить голову от мыслей, но совершенно не понимает, как сейчас это сделает. Он то и дело возвращается к Стивену. Что он делает сейчас? Как сильно этот человек запал в сердце юноше, что тот не выходит из своей квартиры?       Истинный рыцарь скорби.       — Как вы думаете… — раз начал, Стюарт — придется договорить. — Как вы думаете, это… действительно любовь? Или Дональд просто запудрил ему мозги? Я имею в виду… он ровесник его отца. Богатый, красивый мужчина со связями.       — Смотря с какой стороны посмотреть, — пробормочет Дэниель, к тому времени обхвативший себя руками и привалившийся к своему плечу головой. Это он все пытается еще урвать немного дремы, раз уж все маски сорваны да расставлены точки над «и». Трепыхаться больше не имеет смысла.       — Кто-то скажет, что там и не может быть никакой любви между одним полом. Но им кажется иначе. Смысл-то ему пудрить мозги. Уж шибко… замороченно. Или ты хочешь сказать, что пошел бы на такие сложности, чтобы просто залезть в белье какой-нибудь красотке? Ее отец мог бы тебя убить, ты даришь ей подарки, а ее вычурный подарок носишь каждый день и оберегаешь как зеницу ока ваш секрет, да только ради такого? Ну, я думаю, что тебе бы зашла в голову такая мысль, что эта девица тебе не просто интересна за ее тело.       — Может, это ему и нравилось? Ощущение власти. Риска. А секс был мало при чем. Просто приятное дополнение, — Стюарт пожимает плечами. Приятное? Ты допускаешь, что это может быть приятно? Смелое заявление, Стюарт.       — Стоило бы спросить у Стивена, возможно ли, что у Шелтона были другие любовники, но я боялся, что в нас полетит что-то… высокохудожественное.       — Ну, а бизнес продал по какой-то другой причине, а наплел, что ради него? Вся эта власть… Её предостаточно и в браках. Только обычно она не сочетается со словами «он уважал меня». Что построено на власти, уже такое не включает в себя.       Откуда вам знать, детектив? Говорите по опыту?       — Мы… приехали.       Очередной дом — но явно менее шикарный, чем фамильное гнездо Хендерсонов. Им открывает худосочная женщина.       — Чем я могу вам помочь?       — Миссис Хендерсон? Я детектив Томпсон, это детектив Кэмпбелл. Мы…       — Вы должны были приехать еще несколько часов назад, — она поджимает губы и вздергивает подбородок. О, это будет весело.       — Простите, но было еще несколько необходимых заездов, — Дэниель покосится на Стюарта. Он решил не доказывать ей ничего с порога. Ничего хорошего им это не сулит. Выдворит не раздумывая. — Вы же можете нас сейчас принять?       — Мм-хм, — она кивает, явно недовольная этим положением вещей — она бы предпочла не иметь возможности принять их сейчас.       — Дорогая? — из-за угла выглядывает мужчина с усами. Усы спрашивают, в порядке ли все, дорогая; миссис Хендерсон говорит, что да, все в порядке, детективы наконец пришли.       — И я мисс Хендерсон, мы с ним в разводе.       Усы скрываются в кабинете. Мисс Хендерсон (в разводе с мужем) говорит, что они могут сесть в гостиной.       — Итак, — она садится на кресло и указывает взглядом на диван. — Что вы хотите знать, детективы?       Детектив привычным взглядом оценивает обстановку. Ковра нигде не видно.       — Когда вы видели мистера Шелтона в последний раз?       — На ужине у моего бывшего мужа.       — О чем вы с ним разговаривали?       — Не помню, чтобы мы вообще разговаривали наедине, — мисс (ис) Хендерсон хмурится.       — Мне показалось, что вы хорошо общались. И даже дружили. Он познакомил вас с бывшим мужем.       — Вы же понимаете, что это было много лет назад? — она усмехается. — Не один десяток лет назад. Люди меняются.       — И как изменился мистер Шелтон? — невзначай интересуется Стюарт.       — Не к лучшему, на мой взгляд.       — Расскажите об этих изменениях, — с готовностью кивнет Дэниель, открывая блокнот.       — Он был гомосексуалистом. Я не одобряю подобный стиль жизни, — она подожмет губы.       — Вы почувствовали облегчение, когда мистер Шелтон продал свою долю бизнеса мистеру Хендерсону? — предположит Стюарт.       — Какое мне дело до этого?       — Например, вам бы пришлось с ним меньше общаться, — Дэниель пожимает плечами.       — Он все еще друг семьи, нравится мне это или нет.       Стюарт хочет сказать, что она бы предпочла иное положение дел. Уже во второй раз за день. Но она бы закатила истерику, сказала бы, что они обвиняют ее в чем-то. Он качает головой.       — Скажите, мисс Хендерсон, чем вы занимаетесь?       — Я домохозяйка.       — А мистер…?       — Гринвич. Он владелец транспортировочной компании.       Дэниель почувствует, как всё в нем напряжется в этот момент.       — Ага. Хорошо. Скажите, после реорганизации гостиницы у вас должны были быть вещи оттуда — в частности, ковер. Где он у вас?       — Ковер? — она нахмурится, а затем кивнет. — Да. Да, был. Я разлила на него вино на прошлой неделе, пришлось выбросить.       — Скажите, пожалуйста, на ваш взгляд, какие могли быть у Дональда враги? — спросит Дэниель, стараясь сделать это как можно непринужденнее и даже не глядя на женщину.       — Понятия не имею, — она поджимает губы и пожимает плечами. Стюарт чувствует, что они думают об одном и том же. Она убила Дональда, и все, что им остается, это доказать содеянное.       — Мы не были настолько близки в последние годы, чтобы разговаривать по душам.       — Вы могли что-то видеть со стороны. Если нет… Очень жаль… — выдохнет сквозь зубы Дэниель и растерянно глянет на Стюарта, закрывая блокнот, будто вот-вот уже соберется уходить. — Просто это расследование, поэтому мы стараемся создать полную картину из разрозненных кусочков. Вдруг… кто-то что-то, понимаете. Да… — снова вздыхает. — Так что не имеет такого уж значения, общались вы или нет. Все равно общий круг общения. Общие знакомые. На этом основании мы, собственно, даже бывали у вашего сына с этими вопросами. Хотя, казалось бы. Да, детектив Томпсон?       — М-мм, да, — Стюарт кивает. — И вот удивительное дело — даже он был более сговорчив, чем вы, мисс Хендерсон.       — Вот как? — если бы взглядами можно было метать ножи, Стюарт Томпсон был бы мертв. Ножи для колки льда, разумеется.       — Да.       — Не понимаю, на что вы намекаете, детективы.       — Я бы отметил другую деталь, — покачает головой Дэниель. — Он был очень расстроен. Как могут быть расстроены потерей близкого друга. Или ближе, — он вскинет брови. — Вы созванивались с ним? Ему, может, нужна поддержка сейчас.       — Мой сын в полном порядке, — отчеканит женщина.              — Нет, мисс Хендерсон. Он в трауре, — Стюарт даже невольно подается вперед.       — Я сказала. Что с моим сыном. Все в порядке, — она цедит слова сквозь зубы.       — Ваш сын — гомосексуалист, — спокойно проговорит Дэниель. — Его отношения с Дональдом Шелтоном подтверждены.       О, Дэниель, лучше бы ты был прав. Лучше бы мы оба были правы.       Лицо Сары Хендерсон стремительно краснеет.       — Мой сын никакой не гомосексуалист. Мой сын запутался.       — Вы не удивлены, мисс Хендерсон, — Стюарт старается не выдать облегчения. Правы. Мы оба правы.       — Проваливайте, — она вскакивает на ноги. — Вы не имеете права разговаривать со мной таким образом в моем доме. Захотите сказать еще хоть слово — говорите с моим адвокатом.       — Что ж. — Дэниель поджимает губы. — Спасибо за беседу, мисс Хендерсон. Идемте, детектив.       Он кивает и оборачивается напоследок на диван, закрытый шалью — последний аккорд в этой композиции. На пороге дома Стюарт закуривает.       — Что ж. Нужно запросить ордер на обыск. И вскрыть сейф Шелтона. Потому что сейчас я попросту надеюсь на чудо.       — Едем в участок. Сейф уже должны были отправить на вскрытие, думаю. А вариантов, как все это провернуть, достаточно. Например, как насчет подловить ее муженька, и поболтать с ним отдельно, пока завтра будем готовить документы для ордера? А, черт. Ты. Ты будешь готовить. У меня выходной.       — Вот как? — Стюарт начинает неспешно идти к машине. — Что собираетесь делать?       — Это вопрос завтрашнего дня, — Дэниель неопределенно пожмет плечами. — Возьму работу с собой, например.       — Не стоит. Отдохните, — Стюарт отмахивается, открывая дверь машины. — Если кто и умрет от этого… мы раскроем убийство в субботу.       — Да, и основательно повысим статистику. — фыркнет Кэмпбелл. — Ну все, вези.       Следующий вопрос Стюарта взрезает установившееся за полпути молчание.       — Как думаете, Стивен Хендерсон… с ним все будет в порядке? — почему тебя это интересует, Стюарт? У железного дровосека в груди оказалось живое сердце? И что ты вообще можешь сделать для мальчишки? Дэниеля этот вопрос вырывает из сладкой дремы. Что же. Его задело. Основательно. Наверняка и сам Стюарт Томпсон не знал, что такое вообще возможно. Что-то жуткое вроде Джастина Кроуфорда? Да. Но такое…       — Не знаю, не знаю. Но живые и невинные… Не наша проблема, Стюарт.       — Отвратительно, — заключает Томпсон. — Мы почти приехали, Дэниель, лучше не засыпайте. Мне не очень понравилось вас будить. У вас очень… обвинительный вид, — если быть внимательным, то можно заметить, что губы собрата находятся в этом странном положении, которое они занимают, если человек очень хочет улыбаться, но очень не хочет этого делать.       — Ладно. Как скажешь, — Дэниель же, не скрываясь, улыбается, как есть. Ну что, приятно, если тебя все-таки уважают настолько, чтобы не хотеть будить. Уже что-то. — А что, тебя расстраивает наша роль? Воинов скорби. Только среди мертвецов… и отморозков. Как она могла бы подговорить своего текущего любовника, как думаешь, детектив Томпсон?       — Что? — Стюарт не сразу понимает, как сработала эта связка. — Любовника?.. а. Понял. Да. Все ещё выглядит как неспланированное убийство. Она могла и начать ему угрожать. Сказать, что повесит убийство на него, если он не поможет. Вот, как я себе это представляю. Они вывезли тело на корпоративной машине, завернув его в ковёр. Вероятно, водитель даже не знал, что везёт.       — Ага. Пила вино. Она что же, за идиотов нас принимает?       — Она чувствует себя миссионером, очищающим мир от скверны, Дэниель.       — Она чувствует себя львицей, защищающей свое дитя. — так же возденет палец к небесам Кэмпбелл и зайдет в кабинет. Чудеса! Пока они говорили со Стюартом, ничего Дэниелю не было заметно вокруг.       Оказавшись среди бумаг, включив лампу для видимости, окинув взглядом доску и стену, заполненную аккуратными руками Стюарта Томпсона, Дэниель как бы остановится, притормозит. Отсюда, с его места, ему очень удобно наблюдать за Томпсоном, чтобы продолжать обследование своего душевного состояния и не быть замеченным. Это Томпсону придется ощутимо разворачиваться, чтобы обратить свой взгляд на напарника; Кэмпбеллу же открывается совершенно бесплатный и постоянный вид крышесносного (Да! Да! Да!) профиля Стюарта Томпсона.       Ну замечательно. Не сдохни от радости, дружок. Да и чему ты, собственно, радуешься? Еще и дня не прошло от твоего нового статуса, а ты уже готовишь наблюдательные позиции и вовсю окучиваешь новые словечки и эпитеты. Как будто бы дорвался до маминого гардероба. И теперь… Время сиять? Нет, время страдать. На часах пробило ровно это ебанное время, и сотри ты уже со своего лица свою загадочную ухмылку. Уткнись в документы.       Дэниелю Кэмпбеллу всегда нравилось влюбляться. Он считал это чувство исключительно облагораживающим и вдохновляющим. Что-то вроде песен Мэделин Махони. Но к вечеру он поймет, что совершенно ничего нет вдохновляющего в том, чтобы как минимум работать с тем, кто тебе нравится. Это похоже больше на тупую пилу, которой тебе пытаются отрезать больную ногу. Нет, не настолько и драматично, но… Можно сказать, что Дэниель перетренировал свою сердечную мышцу совершенно ненужными упражнениями и умственными экспериментами, которые только глубже загнали его в ловушку. Никакого летящего чувства? Нет, идиот. Стюарт Томпсон — не красотка, которую позовешь в долбанный музей. Ты просто застрял.       Стюарт с наслаждением заполняет доску с уликами новыми пометками. О, Стюарт, это твоя вселенная — и Иисус заплакал, ведь не было больше новых миров, которые он мог бы покорить.       И все же…       Он чувствует глубокий внутренний порыв. Сначала принимает его за желание покурить, но спустя три сигареты это чувство не унимается, а становится только сильнее, только неумолимее; не голод, не жажда кофеина, не потребность приложиться к Граалю (стоит отметить, что присутствие рядом Дэниеля изрядно дисциплинирует его и не дает прихлебывать жидкое золото прямо в процессе работы), не дискомфорт от одежды или неудобной обуви, не духота, не жара и не холод, это что-то, что заставляет собственную кожу казаться чужой, что-то, от чего хочется вывернуться наизнанку, чтобы кто-то каменным ножом, словно пещерные люди, выскреб начисто все твои внутренности, искоренил заразу, жрущую тебя изнутри, оставил лишь пустую шкуру, высушил, вывернул обратно, расправил складки и сказал — встань и иди, и ты пойдешь, спокойный, счастливый, безмозглый, бездушный и бессердечный.       Это правда, правда твоя мечта, Стюарт? Стюарт, скажи, скажи, старина Стю, в чьих руках ты видишь грубое, неказистое каменное орудие? Чье лицо покрыто зарослями доисторических волос?       ЧЬИ ЯСНЫЕ ГЛАЗА ВЫГЛЯДЫВАЮТ ТАМ ИЗ-ПОД ПУШИСТЫХ РЕСНИЦ       О, внешне ты, Стюарт, конечно, выглядишь истуканом, ты хорош собой, это признает даже Кэмпбелл, и это воспоминание — оно заставляет Стюарта Томпсона лишний раз оправить осанку, опустить плечи, вздернуть подбородок, провести рукой по волосам, пригладить ворот пиджака — так, конечно, чтобы это не выглядело намеренно; нет, это как мышечная память, как водить автомобиль, как ездить на велосипеде, как трахаться, нет, как заниматься любовью; Стюарт, ты хоть раз занимался любовью? Может, стоит попробовать?       — Я посижу допоздна, — скажет Дэниель в конце рабочего дня, не отрываясь от клацания по клавишам. — Иди домой.       Стюарт чувствует холодок на холке и оборачивается на Кэмпбелла — нет, Стюарт, нет никакого холодка, нет никаких экстрасенсорных способностей, ты просто больной, больной на голову человек, которому кажется, что на него смотрит его напарник, которому ХОЧЕТСЯ, чтобы на него СМОТРЕЛ его напарник! Это полный, полнейший пиздец, Стюарт!       Ты не в порядке. Это тебе нужен выходной.       Очнись, твой напарник алкоголик. И вы оба сумасшедшие.       Он уточняет у Кэмпбелла, точно ли ему следует уходить. Да, да, говорит тот. И Стюарт слышит — проваливай.       Повторять ему не нужно.       Вечер проходит совсем не так, как хочется вспоминать, но раз уж приходится, то вот она, неприглядная правда — Стюарт чувствует себя в силах войти в собственную квартиру, да куда там, выйти из машины, только опустошив Грааль. Как думаешь, Стюарт, ты теперь правда бессмертный? Ты неуязвим для пуль, холодного оружия, каменных орудий и ножей для колки льда? Знаешь, от чего тебя не защитит даже Чаша Христова?              От разбито сердца, Стюарт Томпсон. Ты умрешь от разбитого сердца. Плохой идеей было засовывать его в свою железную грудную клетку. Оно задохнется там, уже задыхается. Не лучше ли было — большие груди, чужая жена, мягкие волны волос на лобке, рыжие облака подмышек, нет, нет, ничего не работает; это не то, Стюарт, это не возбуждение, это усталость, невыносимая усталость, от которой хочется орать. Но знаешь, в чем невыносимая и очень горькая ирония? Если ты опоздаешь на работу, никто не придет сюда готовить тебе противопохмельное зелье и яичницу с беконом, поэтому даже не вздумай напиваться, Стюарт.       Стюарт Томпсон, детектив полиции Нью-Йорка, пьет снотворное.       Какое тупое утро.       Он берет у Бойла кофе, отправляется в кабинет — необходимо разобраться с содержимым сейфа Дональда. Что тут у нас, давайте по списку:       • фальшивые паспорта с фотографиями Шелтона и юного Хендерсона;       • приличная сумма денег наличными;       • несколько украшений — Стюарт узнает изумруд, рубин, сапфир и бриллиант, названия остальных камней ему не знакомы;       • стопка фотографий — на них Стивен, Стивен без одежды, Стивен широко улыбается, стоя где-то на ночной улице; Стивен спокойно спит; что пробуждают в тебе эти фотографии, Стюарт? Не конкретно они, а скорее то, что они олицетворяют;       • бумаги, господи, сколько же здесь документов, разберемся с ними позже;       •завещание, составленное еще несколько месяцев назад — все состояние свое, господи, ВСЕ свое состояние Дональд завещал Стивену Хендерсону (будто этот золотой мальчик мог стать еще богаче; хотя, знаете, судя по всему, судя по этой бумажке — мог);       • целая кипа однотипных записных книжек с датами на обложках — начиная с 1945 года; так-так;       …Так-так.       Стюарт судорожно шарит по ним, где же эта заветная — о боже, только бы             28 октября 1959             Сегодня я завтракал с моим милым мальчиком. Я чувствую себя неотесанным чурбаном, которому в руки попало невероятное сокровище. И теперь мне необходимо быть особенно осторожным.             О, мой нежный ангел!       Так, это, пожалуй, можно пропустить.             О, нам следовало быть осторожнее!             Завтра я встречусь с Сарой — и…       — Детектив Кэмпбелл, — Стюарт даже не пытается скрыть в своем голосе возбуждение. — Мы поймали ее. Я знаю, что это ваш выходной, но в сейфе Хендерсона… он вел дневник, Дэниель.       Химический состав Дэниеля Кэмпбелла поменялся. Он почувствовал это, оказавшись дома. Всё-таки не настолько все плохо, и есть запал вдохновения, о котором ты уже и не мечтал. Будто бы ты сам стал человеком куда большим, чем был когда-либо. Конечно же, он проведет вечер с бутылкой, но другой рукой — он убирает те, пустые, что разбросаны по всей квартире. Под пластинку с песнями Мэделин, конечно же.              Утром запал останется. Он будет ходить по квартире, присматриваясь к окружению. Не надо ли что-то поменять? Не пора ли убрать с глаз то, что уже давно не имеет никакого значения? Из этого состояния его и вырвет Стюарт Томпсон.       — Что? — Дэниель широко улыбнется и продолжит удивительно трезвым голосом. — В таком случае… Оформляй и ордер на арест. Идти туда следует только с обоими. Задержишь ты ее ненадолго, адвокат наверняка вытащит её. Но хватит, чтобы еще и прищучить ее любовничка и усложнить сразу жизнь любому адвокату уликами.       О, адвокат точно вытащит ее, но они успеют найти засохшую кровь на диване, мотив и средства. А Дэниель не похож на человека с похмелья, и от этого внутри что-то взвивается пружиной. Если он и пил вчера, то не столько, чтобы не мочь сегодня ответить на звонок Стюарта — довольно импульсивный, признаемся себе.       — Да-да, я отправлю запрос, как только повешу трубку, — Стюарт улыбается, и с другой стороны это слышно. — У него было написано завещание. Представляете? Он завещал все Стивену Хендерсону. Все счета, квартира, активы…       — Ого. Я бы из любопытства просто позвонил Стивену, чтобы услышать, что он соберется с этим делать.       — Да… — Стюарт даже хмурится почему-то. — Да. Это… своего рода лучший подарок, который мог бы сделать ему Дональд посмертно, не так ли?       — Ты беспокоишься? — на другом конце провода Дэниель вскинет брови. — Как будто тебя эта история зацепила.       Стюарт молчит. Что тут уместно сказать?       — Он тоже рыцарь Скорби, Дэниель. Скорби и отчаяния.       — Я тоже так подумал, когда зашел в ту квартиру.       — О…       Вы начинаете их узнавать, детектив. Вы начнете видеть их в толпе.       — Что ж, — Стюарт коротко откашливается. — Хорошего выходного, детектив Кэмпбелл. Не буду вас больше задерживать. Просто хотел поделиться хорошими новостями.       — Вам не нужна помощь?       — Нет, детектив, — и голос Томпсона из трубки прозвучит неожиданно мягко.       А вам?       Ну, спроси?       — А вам? — он мягко усмехается.       — И мне нет… — Дэниель дергает провод, улыбаясь. Как-то задерживается разговор, не так ли? И снова у тебя это отупение. Ноль мыслей. — Ну, тогда работайте, детектив Томпсон.       Он вешает трубку. За работу.       Детектив полиции Нью-Йорка Стюарт Томпсон отправляет заявление на получение ордеров на обыск и арест — они будут у него ближе к вечеру. Мисс Хендерсон и мистер Усы, должно быть, к этому моменту уже оба будут дома. Хоть бы не вывезли диван. Грязная шлюха — эта мысль пронзает мозг и сердце детектива. О, она оперирует аргументами какой-то высокой морали, но при этом развелась с мужем — наверняка потому что уже давно трахалась с кем-то на стороне, и вряд ли это были те же самые Усы; она раздвигала ноги перед половиной совета директоров, а после развода оставила себе фамилию бывшего мужа, потому что — как он сказал? — слишком много в этом городе дверей, которые распахиваются от звука этого имени, совсем как ноги его неблаговерной; о, не волнуйся, Сара, скоро ты постареешь, ты станешь дряхлой, твои сиськи обвиснут, ты разжиреешь, одрябнешь и станешь лишь старой блядью, которую никто не захочет, никогда; наверняка ее злило еще и то, что ее сын может предпочесть взрослого мужчину, человека, даже старше нее, но ни один юноша его возраста не позарился бы на его стареющую мамашу, а она наверняка хотела…       Нет, стоп, Стюарт, тебе стоит остановиться прямо сейчас, серьезно, послушай дружеского совета, потому что — нет, тебе сказать, к какому выводу ты подходишь прямо сейчас? Что ж, сам напросился. Ты думаешь, что Дональд Шелтон — не тот, что лежит в морге, а тот, на рисунках и фотографиях, в дневнике, в воспоминаниях Стивена Хендерсона — он привлекательнее Сары Хендерсон. А ты еще явно не готов справляться с такими мыслями.       Точно. Не готов.       В равной степени он не готов и звонить Стивену, но выбирает одно зло вместо другого. Сложно было ожидать, что он обрадуется — когда детектив Томпсон сообщает о вскрытии сейфа Шелтона, Хендерсон в первую очередь испуганно спрашивает о фотографиях. Да, они все здесь, мистер Хендерсон, они не попадут ни к кому в руки, и когда расследование завершится, вы получите все обратно. Он не уверен, не ложь ли это — но, кажется, это именно те слова, которые необходимо сейчас произнести. Я звоню несколько по другому поводу, видите ли, говорит детектив Томпсон, видите ли, в сейфе было также завещание мистера Шелтона, и он оставил все вам, а в трубке тишина, и Стюарту приходится уточнить, слышит ли его Стивен, тот спрашивает, в каком смысле, он оставил мне все, а детектив отвечает, что все значит все, все его активы, квартира, банковские счета, все это перейдет в полное, абсолютное и неоспоримое владение Стивена Хендерсона, когда закончится расследование, вы что, шутите, нет, я буквально держу в руках нотариально заверенное завещание, мистер Хендерсон, вы понимаете, что это значит, вы будете свободны от своих родителей, вы сможете больше не опасаться за свою независимость и безопасность, вы сможете жить так, как вам угодно, как этого бы хотел…       После этого разговора Стюарт некоторе время сидит, тупо уставившись на кипу улик на его рабочем столе. Выходит пообедать, пешком доходит до закусочной. Берет зачем-то чертов черничный пирог — никак собрался улучшать Сумеречное Зрение, дружок?       К вечеру ордеры выданы, и на патрульной машине они едут в дом мисс Хендерсон. Ее арестовывают, и она смотрит на Стюарта глазами, полными ненависти. Будто это он самолично сделал из ее милого, хорошего, одаренного мальчика чудовище, социального отброса, извращенца, которого ждет лишь одна участь — жалкая смерть на грязной обочине жизни, подобие существования. Но она не права. У Стивена Хендерсона все будет хорошо.       Офицеры обходят дом, и дивана нет, и Стюарт велит прочесать здесь все, Усы отказываются разговаривать без адвоката, хорошо, мистер Усы, мы просто поднимем на уши всех полицейских, каждый патрульный будет останавливать каждый ваш грузовик, пока ваша компания не окажется парализована; Усы подрагивают, в смысле, настоящие усы подрагивают, он явно раздражен, но сдаваться не намерен, хорошо же, да будет так.       Да будет так.       Он отправляет патрульных на допрос в компанию, пусть запугивают девушек-операторов, пока они не начнут рыдать, пусть говорят с секретаршей Усов, пусть перевернут на уши хоть всю их шарашкину контору, а криминалисты должны с лупой обыскать каждую дощечку в полу этой ебаной гостиной.       И чего ты так загорелся этим делом, Стюарт? Почему оно тронуло тебя до такой глубины души, о существовании которой ты даже не догадывался? Он думает об этом в тишине собственной машины по дороге обратно в участок, где в допросной его ждет Сука-Сара. Стюарт показывает ей фотографии. Стюарт показывает ей завещание, игнорируя слова адвоката о том, что мисс Хендерсон не собирается давать показаний. Он давит, пока тушь не начинает струиться по ее лицу вместе со слезами — нет, не скорби, не боли, это слезы чистейшей злости. Она шипит сквозь зубы, что самолично проследит, чтобы детектив полиции Нью-Йорка Стюарт Томпсон никогда в жизни, ни дня в своей жизни больше не носил полицейского значка. Что ж. Это мы посмотрим.       Патрульному везет. Патрульному, который скоро пойдет на повышение. Он останавливает машину с грузчиком, который без задней мысли сообщает ему, что вчера ночью забрал диван из дома мистера Усов и отвез его на свалку.       Все кончено.       Ей придется пойти на сделку со следствием. Она в конце концов поймет, что ей некуда деваться. И Дэниелю, по его словам, даже немного жаль её. Может быть, всё просто потому что она красивая женщина? Ну, это тоже. Бывает и хуже, и в участке вполне находятся люди, которые сочувствуют ей по другой причине: «Я бы сделал так же на ее месте, если бы какой-то извращенец положил глаз на моего ребенка. А вы, детективы, слишком уж хорошо работаете. Ну, красивая же баба, да и в чём она не права?»       Дэниель соглашается с первым утверждением. Потому что ему всё подходит. Именно так, всё ему подходило. Мир играет новыми красками. И в нем теперь в два раза больше любви, чем было до этого. И поменяло ли это хоть как-нибудь детектива Дэниеля Кэмпбелла? Нет, к его сожалению, нет. Ни его манеры, ни его вкусы и пристрастия в одежде или чем-либо еще. Ничего не поменялось, и не появилась разящая уверенность невероятно свободного человека. Иногда Дэниелю кажется, что все наоборот: он стал только более замкнутым, осторожным, скованным и стеснительным.       Он поймет это, когда Стюарт позовет напарника с собой на ужин в ресторан. И вот, состоялось сближение, которое так и следовало бы давно совершить двум коллегам. Потолковать о том, о сем, чтобы запечатлеть себя друг в друге. Что там, например, о семье еще расскажет Стюарт? Что о первых годах своей работы в полиции? А какое дело стало самым запоминающимся? В ответ — кое-что о детстве.        Оно не было особенным. Если только не считать особенным детство, когда твой отец — офицер полиции. Который ревностно следит за тем, чтобы юный Дэниель во всем соответствовал своему статусу сына офицера полиции. Был мужественнен, отважен, силен и умен. И следил за своей младшей сестрой. Отцу не нравилось имя сына — его выбрала и произносила именно так его мать, отсюда мягкость на конце, будто бы она пыталась тем смягчить и будущий характер сына — чтобы не так, не настолько весь в отца. А он называл его только «Дэн». Типичное детство. Мальчишечьи забавы и игры, те же книги, что у всех, те же фильмы, что у всех, те же карточки с обнаженными женщинами, что у всех. Если Томпсон такие помнит. Передавались из поколения в поколение на улицах, от старших к младшим. Ну а каким был Роберт?       Роберт был славным малым. Женатый с детьми. Тучный, с хроническим насморком, но общий любимец. Немного нелепый, но чертовски эрудированный. Звезд с неба не хватал. Нет, правда, он знал обо всем на свете. О древнегреческой медицине, о хирургах в начале века, о самолётах и засолке овощей. Он был моим другом.       (И ты его предал)       Всё тише голоса вины. Не так ли?       Нет, Кэмпбелл соврет самому себе, если скажет, что никоим образом мыслями не возвращался к этому делу. Соврет, если скажет, что, разбирая квартиру, дабы привести ее в окончательно холостяцкий, но аккуратный вид, не столкнулся с собственными записями и после, деля вечера с бутылкой, не перепечатал их в попытке все организовать, дополнить и собрать.       Это не голоса вины тише, это ослабевает ужас смерти. Но Дэниель соблюдает осторожность, и ничего и никому не говорит, оставляя всё в пределах собственной спальни.       Многое приходится оставлять в ее пределах, не правда ли, дружок? У тебя не осталось никого по настоящему близкого, чтобы раскрыть душу. Иногда это получалось со стартной Эндрю Баркомом. Но старина Эндрю отбыл с экспедицией на Амазонку, фотографировать местную фауну. Мечта детства.       А Дэниель Кэмпбелл привязан. Навсегда. К Нью-Йорку.       И к Стюарту Томпсону, своему напарнику. Навсегда ли? Это вопрос слишком претенциозный. Это не вопрос будущего. Это не может быть вопросом будущего, потому что его просто-напросто нет. Только в фантазиях Дэниеля. Как бы только он ни пытался пресечь их. Но любая шальная мысль, стоит ей только залететь в голову, способна разрастись до неприличных размеров. Неприличных — во всех смыслах. Неприличных, как представлять Стюарта на своих коленях, прямо на своем столе. Дэниелю кажется, что у него прямо волосы дыбом встают, стоит ему только подумать об этом.       Но он рьяно противостоит всем этим мыслям, искренне боясь сумеречного зрения — он встает, уходит за кофе, уходит на улицу, уходит умыться. Но чаще… Это просто настоящее. В котором есть Стюарт Томпсон. На которого можно положиться, который по воле Дэниеля чаще и чаще садится за руль, который понимает его с полуслова, который, в конце концов, каждым своим движением делает каждый день осмысленным и ярким, как солнечный свет в песнях Мэделин Махони. И Дэниелю Кэмпбеллу становится понятно, что никакой свободы он не достиг — а скорее наоборот, вдруг возжелал обратного. Ему не хочется отвечать взглядам мистера Дека, а порой они ему бывают страшно докучливы и противны, ему не хочется спускаться в темные подвалы, пусть он и так же не против сплясать, упоившись вечером до нужной кондиции. Ему нужен только Стюарт Томпсон.        Стал ли родным тебе этот участок, Стюарт Томпсон? Стали ли тебе привычными люди и разговоры, которыми ты обмениваешься утром с коллегами. Стал ли тебе вторым домом этот кабинет?        — По делу с убийством близнецов… — говорит Дэниель Кэмпбелл, даже не поднимая взгляда — он и без того точно знает, кто утром зашел в кабинет. — Что, если мы расширим область возможных свидетелей? Допустим… Не только этот дом, а вообще. Магазины, прачечные?