Flow My Tears, the Detective Said

      Проходит время. Детектив полиции Нью-Йорка Стюарт Томпсон успевает забыть, в какой момент он перестал на автомате направлять свои стопы — точнее, колеса своего автомобиля — в сторону своего бывшего участка, да и нет больше никакого бывшего участка, есть только эта, новая его жизнь. Воспоминания о мягких грудях, рыжих лобковых волосах, оспинах на щеках Монтгомери и еще чем-то — ну, понимаешь, о чем я? — все эти вещи отходят далеко в прошлое, перестают иметь значение. А что имеет значение, Стюарт?       Шеф больше не вызывает его к себе на ковер — да и ковра в его кабинете нет. У детективов Кэмпбелла и Томпсона рекордная по участку раскрываемость. Не может не радовать. Должно же это иметь какое-то значение? Имеет же?       По выходным Стюарт просиживает штаны в гольф-клубе. Иногда отрабатывает новые удары. Нет, это все-таки не особо значимо.       Нет никаких полицейских предписаний, по которым напарники обязаны быть друзьями. Но лучше, снова повторим эту простую мысль, когда человек, прикрывающий твою спину, относится к тебе хорошо. И Дэниель Кэмпбелл — можно наконец-то сказать это с полной уверенностью — хорошо относится к Стюарту Томпсону.       Если пытаться отследить, в какой момент произошла эта перемена, то, пожалуй, последней точкой в ней стал именно их ужин, которого так ждал и жаждал Стюарт. Он расспрашивает Кэмпбелла о детстве. О Роберте. Хочет спросить о бывшей жене, но так и не решается. Пожалуй, что-то стоит оставить за скобками.       Стюарт многое оставляет за скобками, да так, что все то, что снаружи, начинает давить на скобки, сжимая в невыносимый ком все то, что остается внутри.       Он смотрит на других — как они выглядят? Он видит мужчин, которых женщины точно нашли бы привлекательными, и они совсем ничего не пробуждают в нем. Он видит женщин — красивых женщин — почти таких же, как Мэделин Махони — и ничего не чувствует. Он чувствует странную саднящую радость: он никогда не пригласит ее на свидание, он — Кэмпбелл, в смысле, да-да, мы все это время говорим, имея за скобками именно его, ай, как двусмысленно получилось, так вот, он, Кэмпбелл, никогда не пригласит ее на свидание, потому что он не занимается этим делом, потому что он боится, слава богу, он боится.       Поэтому когда шеф все-таки вызывает Стюарта на ковер, ему не приходится врать. У нас все отлично, шеф.       Если, конечно, не считать…       И этого он никому не говорит, даже самому себе, но если, конечно, не считать того, что Стюарт вздрагивает от собственных мыслей, что Стюарт пытается, задумавшись, рассмотреть форму спины и рук Кэмпбелла под одеждой, если не считать того, что он всякий раз надеется увидеть, как на допросе лицо Кэмпбелла ожесточается, вытравливается вся подаренная матерью мягкость из его имени, если не считать того, что глубоко в душе Стюарту кажется, что он сам заслуживает, чтобы Дэниель, Дэниель Кэмпбелл разговаривал с ним именно так, если не считать того, что Стюарт втайне хочет, чтобы с ним разговаривали именно так — да. У нас все отлично, шеф.       — Однозначно, — Стюарт кивает на вопрос напарника, исподлобья поднимая глаза на Дэниеля — так, чтоб не совсем очевидно было, как зашлось его сердце, как делает оно уже который день подряд — ну точно не в выпивке, сигаретах и красном мясе дело. — Тоже хотел вам это предложить.       — После обеда займемся этим. — кивнет Дэниель, наблюдая за своим напарником. Ему кажется, что тепло разливается по каждому члену его тела. Будто раньше в кабинете было ужасно холодно, и только Стюарт Томпсон повысил температуру.       Пока они работают за столами, можно поспрашивать друг-друга о делах — ну, хотя за одну ночь вряд ли что-то произошло важного. То есть, может и произошло, но Дэниель не собирается об этом сообщать. Роберт в это время, бывало, разворачивал утреннюю газету и начинал зачитывать события и фельетоны, не забывая их изыскано комментировать. Чувство вины. Оно давит, давит, давит всё сильнее. Неужели ты просто трус? Отец был прав. Прежде чем мысль об обеде коснется разума Кэмпбелла, зазвонит телефон, и голос, что он услышит, перевернет в нем всё.       — Мисс Махони? — проговорит он.       После короткого разговора, Дэниель посмотрит на Стюарта Томпсона.       — Мэделин Махони. Она хочет о чём-то поговорить. С нами обоими. Сегодня, после работы.       Он не забыл о ее просьбе. Он помнит — она хотела побеседовать с ним. Час расплаты, Стюарт, близится.       Какой расплаты, за что?       Нет, Стюарт, милый Стюарт, это не тот вопрос, который ты должен был задать. Спроси лучше, чьей кровью ты расплатишься?       — О чем? — он отрывается от бумаг и смотрит на Кэмпбелла, ни одним мускулом не выдавая чудовищного душевного напряжения, нет — он само олицетворение спокойствия.       — Не знаю. Но, вероятно… О деле, — Кэмпбелл покачает головой. — Она сказала, что кое-что узнала. Чертовски важное.       Нет, никаких больше нет сил, Стюарт. Ты не каменный. Он прикрывает глаза и качает головой.       — Дэниель, вы… Вы ведь сами знаете, как это опасно, и… — он смотрит на него исподлобья. — Вы занимались этим делом?       Дэниель посмотрит в сторону, постучит карандашом по столу. Поведет плечом неопределенно.       — Нет, нет. Но ее стоит выслушать. В любом случае. Это вежливо.       — Нет? — Стюарт качает головой. Молчит какое-то время, но после сдается. — Хорошо. Я съезжу с вами.       — Ну вот и прекрасно. — кивнет Дэниель.       И все дальше… Будет забито в мыслях только этим звонком, будущей встречей с мисс Махони. Что, если Стюарт будет с ней шибко обходителен. Опять? Ну а разве ты против? Разве имеешь право голоса? Это неприятная тревога. И надо признать, что кое-что приятное, животное, чувство азарта и ожидания. Что узнала мисс Махони?       После работы они поеду к её дому. Стюарт весь день ждёт этой встречи — но не так, как ждут встречи с возлюбленной или возлюбленным (зачем тебе вообще эта опция в мыслях, дружище? О, чем дальше — тем лучше), а так, как ждут приема у дантиста, визита к юристу, или… нет, все не то. Как вызов к шефу, только хуже. В сто раз хуже.       Вся эта затея ему не нравится.       Нет, Стюарт, будь честен с самим собой. Тебе это нравится. Хотя почему бы начинать быть честным с собой сейчас? Она встретит их в длинном шелковом платье, на которое накинуто еще одно. Полупрозрачное, с вышивкой на длинных, расклешенных рукавах. Она предложит детективам выпить. И взойдут на подиум — где низенький диван, подушки, нож для колки льда, граненные стаканы. Ладно, если быть честным, то Стюарту интересно, что чувствует Кэмпбелл, оказавшись в этой квартире. Следовало спросить, бывал ли он здесь раньше. Восходя на подиум, Стюарт чувствует себя человеком, поднимающимся на эшафот.       Она достает шампанское. Откроет его столовым ножом, с восторгом демонстрируя им новый фокус. Очаровательный фокус. У Мэделин есть особое очарование, думает Стюарт. Почти детская непосредственность.       А Дэниель Кэмпбелл чувствует, что тонет тут. Тонет в этой атмосфере и голосе Мэделин. О, он скорее хотел бы жить вот так, чем подобно Шелтону или Хендерсону.       — Невероятно, мисс Махони, — Стюарт улыбается. Кажется, получается немного снисходительно.       Она чувствует снисходительность, как и любые другие эмоции, так же чутко, как собака чувствует запах своего хозяина. Она улыбается скептично молодому детективу, выгнув бровь, и наливает себе шампанское.       — Стюарт, как ваши дела у ваших способностей? Что еще ваше подсознание вам успело подсказать? Обо мне… или о Дэниеле?       — Ничего нового с тех пор, как мы говорили в последний раз, мисс Махони, — он покачает головой.       — Интересно. Что вы чувствуете при этом? Или кем? Способности даруют особые самоощуения. Разве не так?       — Наверное, вы правы, — Стюарт хмурится. Сам доливает себе виски из граненого графина в граненый стакан. Все граненое. Сама Махони — как ни посмотришь, не увидеть настоящую картинку. Он делает щедрый глоток.       — Я чувствую что-то вроде дрожи, мисс Махони. И знаю, что в это мгновение я могу задать вопрос и получить на него ответ. Не буквальный. Это что-то вроде видений.       Дэниель покачает свой стакан, позволив льду удариться о его стенки. Дрожь и сумеречное зрение. Разве это не прекрасно? Губы Мэделин Махони, полнокровные и сочные, разъедутся в улыбке.       — Я видела сон о вас, Стюарт. О будущем. Хотите послушать?       Стюарт поджимает губы и смотрит на нее исподлобья. Джентльмен не должен смотреть так на леди. Но и мы не совсем леди и джентльмен, не так ли, Мэделин? Ему хочется сказать: «Кажется, у меня нет выбора. Кажется, вы расскажете мне, даже если я отвечу, что не хочу ничего знать.»       Он делает неопределённый жест рукой, который можно проинтерпретировать как угодно, и снова прикладывается к стакану.       — Я видела вас спустя много лет. Вы были одиноким, и, видимо, только потому решились на этот шаг: наладить какие-то отношения со своим сыном, — она вздохнет, дернув плечом. — Но это было тщетно. Он ненавидел вас, как и ненавидела его мать. Ваше имя для него — пустой звук.       Стюарт бледнеет и смотрит на нее с таким лицом, будто его вот-вот вырвет, или он упадёт в обморок. Дэниель не сможет удержать шокированного взгляда на него. Это было похоже на удар по сердцу. Как видеть, что дорогое тебе существо топит безвинного котенка. Именно так? Нет, должно быть, он просто не знает, что у него вообще есть ребенок. Или не знает, что он от него.       — Я не хочу этого слышать, — Стюарт встанет, доставая сигареты. Его разум абсолютно пуст. Где здесь ебучий балкон? — Мне нужно на воздух.       Мэделин Махони указывает вниз, с подиума, в сторону балкона, и Дэниель смотрит вслед Стюарту. Может быть, для него это вообще новость? Не может же быть такого — такого, чтобы Стюарт бросил собственное дитя. Или вот это — знак настоящего мужчины? Дэниель Кэмпбелл не хочет в это верить. И Дэниель Кэмпбелл просто завидует.       — Я думал, мы о чем-то другом поговорим.       — Ничего. Он вернется, — улыбнется Мэделин. — И мы всё с вами обсудим.       — Хорошо… — растерянно соглашается Дэниель. Он начинает ей говорить о её песнях, чтобы и самому отвлечься. О других, других делах.       Великая мать открыла свой древний рот и изрекла пророчество для тебя, Стюарт Томпсон, детектив полиции Нью-Йорка: ты проклят. На тебе лежит печать одиночества. Оно разъест тебя изнутри, словно кислота, до такой степени, когда ты готов будешь сойти с ума. И тогда ты потянешься к своему отпрыску, ты, дрянной человек, не мужчина, не джентльмен. И он отвернется от тебя, как ты отвернулся от его матери. Он не захочет даже слышать тебя.       Твое имя для него — пустой звук.       Он смотрит на сияющий Нью-Йорк. И болото может красиво блестеть в лунном свете. Сейчас ему, кажется, лет пять. Он уже может ходить, говорить и мыслить. Интересно, досталось ли и ему сумеречное зрение? Задается ли он вопросами о том, где его отец, или удостаивается полных яда объяснений своей мамаши? Ну, Стюарт — отец это громко сказано. У тебя не было отца, и у него его тоже нет. Вы лишь мужчины, которые осеменили женщин. Быть отцом — это совсем о другом.       Ему не нравится думать об этом.       Он не собирается думать об этом.       Он не будет думать об этом.       По крайней мере, не сейчас.              — Прошу прощения, — Стюарт возвращается на место и залпом вливает в себя то, что оставалось в стакане. Дэниель, поджав губы, внимательным взглядом встречает его теплый и поджарый силуэт. Наверняка он одумается. То, что рассказала ему Мэделин, проявит покинутое дитя вновь в его разуме, и он возьмет ответственность за того, кого привел в мир. Да ты просто святая дева Мария, Дэниель!       Стюарт решает напомнить:       — Детектив Кэмпбелл сказал, вы хотели поговорить о деле.       Самое время задуматься о том, куда катится твоя жизнь, Стюарт Томпсон, детектив полиции Нью-Йорка.              Ты взрослый мужчина, верящий в вещие сны и загадочные сверхъестественные способности, позволяющие тебе заглянуть в самую суть вещей. Это уже само по себе сомнительно. Ты можешь говорить себе — все нормально, все в пределах нормы; но давай приглядимся — это действительно так?       Нет, совсем нет, потому что если бы ваше нынешнее дело было о сиамских близнецах, а не просто о двух связанных близнецах, ты бы нисколько не удивился. И ты всерьез рассматриваешь возможность проанализировать знаки зодиака, созвездия, думаешь о том, что детективу Кэмпбеллу, Дэниелю Кэмпбеллу понравились бы твои мысли, он бы счел их интересными, а еще ты всерьез задумываешься о том, что понравилось бы Дэниелю Кэмпбеллу, а не просто твоему напарнику, ты думаешь о том, что следует сказать ему, когда они выйдут отсюда, что ты скажешь о своем сыне, о деле, в которое ему нельзя соваться, Стюарт, ты отказываешься от ИСТИНЫ, Стюарт, отказываешься от нее, потому что не готов поплатиться кровью своего дражайшего Дэниеля.       — Да. О деле, — Мэделин кивает. — Я познакомилась с одной женщиной. Богатейшая семья Нью-Йорка. Она рассказала мне ужасную историю о том, как она потеряла дочь. У бедняжки было какого-то рода легкое умственное расстройство. Она не могла учиться, как все. Но однажды с ней начали происходить странные вещи. Мать думала… что девочку охватило демоническое существо — она даже не раз вызывала экзорцистов. Но всё оказалось бесполезно. В конце концов девочка покончила с собой. Она вскрыла свою шею ножом.       Стюарт внимательно смотрит на Дэниеля, и ему кажется, что тот буквально ловит каждое слово из накрашенных губ Махони. Его разрывают на части желания закричать — нет, нет, Дэниель, это убьет тебя, это убьет нас всех, я боюсь, что не смогу тебя защитить, желание встать и уйти отсюда, убежать, трусливо и малодушно сбежать, не принимать никакого участия в этом — и желание вгрызться в эту зацепку, словно голодная уличная псина.       — Хм… — Дэниель нахмурится, потирая лоб. — Сколько девочке было лет?       — Двенадцать.       — Может быть и так, что она поверила в эту историю с вселившимся демоном. Настолько сильно поверила. Если учитывать умственный недостаток.       — Думаю, все равно стоит проверить, — Мэделин пожимает плечами.       — Хорошо, — выдыхает Стюарт, откинувшись назад. — Чего вы хотите этим достичь? В идеале.       — Это случилось довольно давно, — говорит Махони. — Быть может, тогда, когда наш убийца не был настолько осторожен.       — Если только он не действует на расстоянии. И тогда шансов нет.              — Я уверена, что он всё равно должен был для начала хотя бы узнать об этой девочке.       Дэниель вздохнет, опустив взгляд. Если все правда, и убийца не действует на расстоянии, значит, это может быть кто угодно из его окружения. Абсолютно кто угодно. Но это шанс!       — Вы когда-нибудь думали о том, что если мы и найдем его…       — Или её, — добавляет Мэделин.       — Да. То мы не сможем его посадить. Нам просто не за что. Ничего не докажешь. И что тогда?       — Хороший вопрос, — Стюарт кивает, указав пальцем на Дэниеля. — Вы должны понимать, что самосуд — даже в тех случаях, когда он, возможно, оправдан с моральной точки зрения — все равно недопустим. Точно недопустим для детектива полиции.       — Я его убью, — вдруг заявляет Мэделин, выпрямившись, и смотрит поочередно то на одного, то на другого детектива, будто готовясь отразить любую их реакцию. — Или найму человека, который сделает это.       Дэниель ахнет.              — Мисс Махони! Это же просто опасно для вас тюрьмой.       — Нет, — она покачает головой. Ее губы задрожат. — Мне всё равно. Он… убил моего Марка. У меня больше никого нет на Земле. Вы понимаете?       Дэниель вдруг отметит, что сейчас, когда она так опускает плечи и лицо, Мэделин выглядит сильно старше своих лет. Она выглядит уставшей и измученной.       Стюарт качает головой и отводит взгляд к окну. Все это, конечно, очень, очень неправильно.       — Пока об этом рано говорить, — осторожно, но уверенно напоминает он. — Мы ещё ничего не выяснили. И, мисс Махони, я понимаю вас. И понимаю, что в этом деле я аутсайдер. Но как человек, видящий ситуацию со стороны… здесь невозможно предсказать, возможно ли вообще хоть что-то найти. Все равно, как если бы мы жили в мире, где существуют одни атеисты, а убийства совершал господь бог.       — Вы детективы. И почему-то выбрали эту профессию, — нахмурится Мэделин, откидываясь на спинку дивана и поправляя выбившийся из прически локон. — Вы подвергаете себя не меньшей опасности, чтобы предотвратить преступления и наказать убийц. Если бы и господь был убийцей, разве это повод оставлять его безнаказанным? Чтобы он продолжал и продолжал убивать?       — Он не господь бог! — Дэниель покачает головой, заново наполняя стакан. — Нет, Стюарт, мисс Махони. Он такой же человек, как и вы. Вы тоже обладаете способностями. И у этих способностей есть ограничения. Просто он обладает еще и извращенным умом, который позволяет ему так углубиться в это все, чтобы причинять вред. Он человек. Понимаете?       Последнее слово вызовет дрожь пленки воздуха перед лицом Стюарта. Сладкой, зовущей и ждущей. Да, Дэниель прав. Он — она — оно — действительно человек. Но Дэниель, люди тоже бывают разными. Понимаете, Дэниель?       Понимаете?       Хорошо, хорошо. Стюарт, раз ты так бесстрашен — просто пойди ва-банк. Просто спроси, кто стоит за убийством Роберта, Марка, кто убил эту девочку.       Кто?       — Позвольте… Вы уже что-то заказали? — говорит мужчина.       — Ну… Может, что-то на ваш вкус? — смеется в ответ женщина с сильным британским акцентом.       Он думает о том, как она тупа. Тупа, как пробка. Искусственна. Он думает о ее киске, о запахе ее бедер. Именно это сводит его с ума и даже заставляет не особенно на нее влиять в сексе. Она просто сама всё прекрасно умеет. Хорошая девочка.       Он чувствует взгляд на себе. Он напрягается. И с большим усилием воли он сбрасывает с себя Стюарта, как надоедливую букашку. Надоедливую и вцепившуюся намертво. Клещ! Он чувствует омерзение и резкую усталость.       И всё стихает.       — Значит, и у него должны быть серьезные недостатки и ограничения, — задумчиво кивает Мэделин. — Значит, это не невозможно.       Стюарт часто моргает, пытаясь сбросить с себя это ощущение. Это омерзительное ощущение. Он чувствует себя паразитом, вцепившимся в чужую кожу, и это чувство не хочет его покидать; он хмурится, крутит в пальцах стакан.       Это не истина, Стюарт. Это лишь один человек, один шаг на пути к ней. Мэделин Махони права, и в тебе уже разгорается азарт. Тебе хочется поймать его. Тебе хочется исполнить желание — чьё, свое, Дэниеля, Мэделин? Он растерянно кивает. Да, да. Вы правы, вы все правы.       — Хорошо. Мы посетим вашу знакомую, — заявляет Дэниель. — Как вы нас-то представили?       — Как детективов. Но тех, что имеют представление о необычных вещах.       — Она все еще хочет узнать, что убило ее дочь?       Мэделин кивает, глядя пристально на Стюарта.       — Что она хочет знать? — Стюарт приподнимает брови, как бы побуждая Мэделин ответить на вопрос Дэниеля, и принимает, как может, беззаботный вид.       — Да. Именно это. Что убило ее, — кивает Мэделин.       — Она так и не думает, что это «кто-то», не так ли?       — Что-то. Демон. Дьявол.       — Не знаю, не расстроим ли мы ее только больше, — пробормочет Дэниель и вдруг напряжется, задумавшись. А вдруг это ты, дружок, ошибаешься? И это действительно всегда был сам Дьявол? То, чего ты боялся в детстве. Кто прятался под кроватью, в темных углах и поджидал тебя в кошмарах.       Стюарт внезапно понимает, что он испытывает злость. Он злится на Мэделин Махони. Он злится за то, к чему она подталкивает Дэниеля; о, она ничем не лучше этого человека, она готова пойти на все — она увидела в Стюарте способ отомстить, и ей все равно, какую цену ему придется заплатить за ее отмщение.       У них могло быть все хорошо.       У Дэниеля могло быть все хорошо. Со временем он бы не забыл, но отпустил бы смерть Роберта. Безумная влюбленность в Махони сошла бы на нет — та выпустила бы его из своих челюстей, поняв, что он никак ей не поможет, и нашла бы следующую жертву.       — Иными словами, трудно что-то обещать, — мрачно говорит Стюарт, глядя на обоих исподлобья. — Посмотрим, что можно сделать.       Наступит долгая пауза — каждый погрузится в свои мысли. Мэделин смотрит поочередно то на одного, то на другого детектива, пытаясь что-то сложить в своей голове.       — Ну хватит! — вдруг говорит она, улыбаясь. — Я чувствую большое напряжение. Расскажите, как у вас дела?       Они молча выходят из подъезда. Отойдя на почтительное расстояние, Стюарт сбавит шаг и посмотрит наверх, закуривая, точно пытаясь удостовериться в том, что Махони не услышит их.       — Она права, Дэниель, — вздыхает он, потирая бровь. — В том, что это всего лишь человек. Я… слышал его. Пока мы сидели там, наверху.       — Слышал? — Дэниель даже остановится. — Почему ты ничего не сказал? Что ты услышал, Стюарт?       — Потому что хотел, чтобы сначала об этом услышали вы, Дэниель, — Томпсон выдыхает и качает головой. — Он сидел в ресторане с женщиной. Англичанкой. Это все, что я успел услышать, пока он не заметил меня. Я имею в виду, чужое присутствие.       — О. Он мог и понять, кто ты. Это опасно, — нахмурится Дэниель.       — Не понял, — Стюарт и сам не знает, откуда у него такая уверенность, но отчего-то такая возможность не вызывает у него беспокойства.        — И что ты можешь сказать? Что он за человек?       — Омерзительный. Он думал об этой женщине… — он поморщится. — Думал о том, как она тупа, и о том, как он хочет поиметь ее.       — Самоуверенный, надменный. Может, комплексы, — кивнет Дэниель, возобновляя шаг. — И человек.       Он усмехнется. Да, со Стюартом у него есть шансы. И это заставляет его сердце трепетать, да еще и улыбаться широко.       — Я не знаю, чему вы радуетесь, Дэниель, — Стюарт догоняет его и останавливает за плечо. — Да послушайте вы! Замечательно, вы очеловечили его. Потрясающе, охуенно! Это не делает его менее опасным, пока мы не узнали больше о нем, а я даже не могу быть уверен, что это разумно. Блядь, нет, это абсолютно точно полное безумие. Блядь! — он почти рявкает это на пол-улицы и яростно затягивается сигаретой, мотая головой.       — Вот поэтому, Стюарт! — так же громко ответит Дэниель и предъявит ему бумажку с адресом от Мэделин. — Мы пойдем и узнаем о нем хоть что-то. Именно потому что он человек — он должен ответить. За все преступления и убийство моего друга!       — Хорошо.       Стюарт чувствует себя побежденным, разрывая молчание, и совсем не хочется смотреть Дэниелю в глаза, и совсем не хочется думать о том, что выбора у него и не было.       — Хорошо, Дэниель. Я с вами.       Дэниель, покрасневший, отрывисто кивнет, глядя на Стюарта. Ему бы хотелось еще взять его за руки или встряхнуть от прилива чувств — благодарности или гнева. Нельзя понять.       — Ладно. Я пойду ловить такси. Мы позвоним этой женщине завтра.       — До завтра, детектив. Я… пройдусь, — Стюарт кивает, не глядя на Дэниеля, и неопределённо взмахивает рукой. — Хочу прочистить голову.       Он действительно идет — довольно долго, бездумно направляя свои стопы то туда, то сюда; и кто знает, быть может, если бы он прислушался к своим чувствам, если бы напряг зрение, слух, нюх, осязание — и что-то еще — кто знает, быть может, если бы он действительно постарался, он бы случайно набрел на логово змея, он бы вонзил нож — столовый нож — в его грудь и наблюдал бы, как в удивленно глядящих на него глазах с вертикальным зрачком медленно угасает жизнь. Если бы. Если бы. Вместо этого стопы его направляют Стюарта Томпсона куда-то по пищеводу и прочим телесным каналам Нью-Йорка — куда, в жопу? Ха-ха! — нет, что за ребячество! Вместо этого, вместо триумфального убийства змия, вместо крестового похода и вместо анального отверстия (метафорического, в конце концов, у городов не может быть ануса) стопы его направляются в первый (нет, не первый попавшийся на глаза, а) привлекший его внимание бар.       О, как же ему плевать на завтрашний рабочий день! Как же ему все равно, что он проснется с жутким похмельем, как же до чертиков безразлична собственная беспечность; нет, Стюарт Томпсон с упоением напивается, закрывает лицо ладонью, сжимает свое лицо в пальцах; он на поминках, он оплакивает все хорошее, что могло случиться в его жизни. Брак, воспитание сына, долгая, добрая дружба с Дэниелем Кэмпбеллом — нет, они ведь точно повстречались бы, даже если бы Стюарт не спал с миссис Шеф, да и с чего вы взяли, что брак мог бы такому помешать? Стюарт, не кажется ли тебе, дружище, что даже в идеальной твоей фантазии о несбывшихся надеждах и мечтах (которых у тебя, позволь заметить, даже никогда не было) все равно все выходит как-то вкривь и вкось? Тревога, беспокойство в Эдеме! Стюарт, очнись. Очнись!       Стюарт Томпсон, детектив полиции Нью-Йорка, просыпается за десять минут до начала своей смены и чувствует, что вся тяжесть мира скопилась в его висках и лобной доле и пульсирует там, стремясь взорвать изнутри черепную коробку и разлить ее содержимое по его квартире. Он звонит в участок — говорит, что нездоров и потому опоздает. Предупредите детектива Кэмпбелла, что я задержусь.       Он выходит из дома лишь тогда, когда убеждается, что только очень пристальный взгляд знакомого с ним человека смог бы определить, что у Стюарта Томпсона тяжелейшее похмелье.       — Доброе утро, детектив, — осипло возвещает он о своем прибытии. — Что у нас на повестке дня?