Flow My Tears, the Detective Said

      Дэниеля оставляют одного, и все, все происходит сразу. Желание скрутиться, закусить удила, избить себя, его, кого угодно, чтобы справиться с собой. Давай, давай, ты сможешь. Надо вытряхнуть из головы то, се, это и то. Надо поставить себя на ноги. Бросить себя на кровать, трястись, как жалкое насекомое на паутине, пока раздирающая горло жажда охватывает твое маленькое существо. Нет, даже если не хочется, то как быть с собой, со своим желанием выместить это все на Стюарте — сжать его до смерти, или заставить себя самого сжать до смерти. Нарыдаться и наблеваться, но вымолить пощады у себя самого и ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА БУТЫЛКИ.       ДА! Вот спасение, и подумай только, стоят ли твои страдания этого всего? Ты же уже не вспомнишь отчего принял такое идиотское решение.       Он проводит ночь, ворочаясь с бока на бок, куря прямо в постели, не раскрывая одеяло — вот она, причина доброй половины домашних пожаров. Радио и телевизор выдают — шшш, гул, которым пользуются призраки, когда все остальные спят. ШШШ, мягкий укус сначала цветет на губах, потом поглаживает язык, в конце концов воспевает Осанну в пищеводе, а потом — а потом этот хоровод, это желание станцевать, а не это желание вышибить себе мозги. Он это делает для, ну, для Стюарта, в конце концов? Должен же быть какой-то смысл в этом странном и тоскливом чувстве?              Дэниель Кэмпбелл засыпает под утро. Но уже как будто бы легче. Легче, легче до того момента, как он не встречается нос к носу с рыцарем скорби в сияющих латах, принцем Флоры и Фауны, инкубом, точно — запах впивается в его ноздри, и он широко раскрывает глаза, кладет руку на косяк двери и кивает. Ну, просто подросток, не иначе!              — Точно. Идем, выпьем кофе. Не смотри на мой вид. Я… Была тяжелая ночка. Не так просто распрощаться с алкоголем, как оказалось, — он слабо улыбнется. — Но у меня получилось.       Стюарт хлопает его по плечу, сжимает чуть пальцы, смотрит прямо в глаза.       — Браво, детектив. Полагаю, что за такое полагается отменный ломоть черничного пирога на завтрак.       — О… — Дэниель быстро отводит взгляд и потирает шею за воротником. Что-то придумать еще? Нет? — Спасибо. В смысле да. Конечно. Идем.              Он резко разворачивается и уходит вниз, сдерживая собственные мысли в узде. В узде — посмотри только, к чему ты меня принуждаешь. Это же просто смешно.       Огромные и черные, как ночь, ягоды и шарик лимонного мороженого рядом. Стюарт заказывает все сам. Вот что делает с человеком отсутствие похмелья! А еще тост с яичницей с беконом и салат, будьте любезны.       — Куда мы отправляемся в первую очередь?       — Лонг-Бранч, — ответит Дэниель, придвигая к себе кусочек пирога. — Три часа пути и мы на месте. Оттуда дальше на запад. После переночуем и будем ехать обратно.       — Мне раньше не доводилось уезжать из Нью-Йорка для расследования. Местные копы нормально относятся к вторжению в их юрисдикцию?       — Мы же им не будем ничего сообщать, — фыркнет детектив Кэмпбелл. — А где же ты тогда бывал? Ну, не в качестве расследования?       В голову Стюарту Томпсону сразу бросаются странные образы — смутные, никогда не виденные, но все равно отдаленно знакомые. Сосны, лес, река, горы, заснеженный городок у их подножья. Жа-ме-вю. По-французски это значит «Что за херня?».       — Огайо, — Стюарт чуть хмурится и отпивает кофе из своей чашки. — Моя мать живет там. Еще… в Вермонте. У одной моей подружки… у ее семьи, точнее, был там домик у озера. Удивительно идиллические места. Но это, пожалуй, все.       Это, пожалуй, все. Так и скажут, Стюарт, когда ты наконец подохнешь. Откуда только берутся такие мысли, скажешь, да? А ведь это правда. Это, пожалуй, все. И нигде-то он не бывал, не считая пары затхлых границ штатов, и ничего-то не видел, и никого-то не любил. По крайней мере, насколько нам известно.       — А ты?       — То тут, то там. Ездили с родителями. Потом с женой. Можно сказать, что страну немного да повидал. Но… Не был за пределами.       — Истинный патриот знает, что за пределами — только морские чудовища и иные враги, — хмыкает Стюарт, пряча в чашке ухмылку. — А вы, детектив Дэниель, не патриот, по-видимому.       — Черт его знает. Я ко всему отношусь с подозрением. К политикам, к патриотам, к коммунистам. Нас так и воспитали, кажется.       — Точно. Еще инопланетяне. Зеленые человечки, — добродушно подсказывает Стюарт. Стюарт Томпсон, такой собранный, профессиональный, в выглаженной рубашке, с уложенными волосами и сдержанно пахнущий одеколоном, да и в принципе по жизни довольно сдержанный, Стюарт Томпсон, заковавший свое сердце в каменные латы, теперь вдруг хочет знать, где хотел бы побывать его напарник, и совсем не знает, как об этом спросить. Шутка ли! Нет, увы. Совсем не шутка. Он бы и больше вопросов задал, дай ему только волю, но милосердны силы небес (или ада — скорее уж ада), и им пора отправляться. Но вопросы продолжают роиться в голове Стюарта, обращенные уже не столько к Дэниелю Кэмпбеллу, сколько в его собственную черепушку (как дуло пистолета — в рот, тррррах! И нет ни черепушки, ни вопросов). Вот, например — включит он радио в машине?       А Дэниель хотел бы побывать подальше отсюда. В нежных руках Мэрелин-Меделин в гангстерском десятилетии или, пусть в крепких Чарлтона Хестона в трюме римской галеры. Столько сладких возможностей, столько вариантов жизни, но из доступного — сверхурочные и кредит на дом в пригороде вместе с набором на кухонную утварь. И еще, конечно, сны. Это, кстати, бесплатно.       Нефть сгорает в двигателе автомобиля Дэниеля Кэмпбелла. Поршни достигают дна, открываются клапаны, происходит движение колес по асфальтовой дороге — нефтяному битуму с твердым наполнителем. Древние углеводороды, продукты распада мелких организмов, животных и растений, живших миллионы лет назад, уносят двух детективов все дальше от Нью-Йорка. Если прислушаться, возможно ли услышать в шуме двигателя дыхание доисторических животных? Стюарт прислушивается. Пластиковая фигурка на приборной доске мерно постукивает. Может, это оно?       — Я бы хотел побывать во снах, — запоздало добавляет к уже остывшему разговору Дэниель свое слово. Путь, наполовину уже проеденный машиной, открывает бесконечные дали, за которыми вот-вот вскроется Канадская граница.       — Жаль, туда не купишь путевок, — хмыкает он, согбенный над рулем. Бесстыжий, что уж там. До границы Канады не добраться, но границу дозволенного можно перемахнуть без автомобиля, только позволив себе лишние воспоминания. Но чем дальше они от участка, тем больше гложет коварное чувство, как будто бы последствий и странных причин быть не может. Все один только смазанный пейзаж в неведении Господа. Он продолжает:       — Но и не увидишь то же самое. Те же места. Или сюжеты. Вот, что всегда обидно. Люди всегда думают… люди много думают о потустороннем. Сумеречное зрение, пришельцы, древние цивилизации. А тут вот под носом, уже черт ногу сломит. Не разобраться как все работает… Д-да? — его голос предательски вздрагивает в такт вилянием бедер гавайской девчушки на ухабе.       Путешествия по снам. Искривляющееся время, полое тело. Стюарт вздрагивает.              — Да, — он тихо соглашается и искоса, будто бы воровато смотрит на напарника. — Порой такое приснится, лучше бы и не просыпаться потом вовсе. Знаешь, может, в этом и есть что-то… Ну, похожее. Не даром же мисс Махони, — как ты умудрился вставить ее и в этот разговор, а? — видит нечто именно в своих снах. Тебе снились когда-нибудь вещие сны, детектив?       — Нет. Никогда. Я в этом смысле пуст. Никакая черника не спасает. Этим славится только мисс Махони. Но мне… Она ничего не предсказывала, — слабо улыбнется Дэниель.       — Может, ты просто не знаешь, — невпопад брякает Стюарт. — Я имею в виду, о снах. Есть легенда из Рамаяны. Бхарата приснился его отец, плавающий в навозе и пьющий масло. Земля в том сне высохла, раскололась, луна упала с неба. Кажется, было еще что-то о колеснице… потом отец Бхараты умер. В общем… — он шумно выдыхает. К чему была эта история? Дэниель вскинет брови. Это вот совершенно неожиданно. И надо признаться, впечатляюще. Сам Кэмпбелл знает о древних индусах только: «…теперь я стал Смертью, разрушителем миров».       — А бывало с тобой такое, будто ты спал, но управлял собой? Знал, что хочешь говорить и делать.       На загривке покроется мурашками кожа Кэмпбелла, будто бы Стюарт пытается пролезть прямо вовнутрь нее.       — Ты… Имеешь в виду, что… Как будто бы я знал, что это сон?       — Да. Да, что-то вроде того, — руки пассажира шарят по карманам в поисках сигарет. Стюарт закуривает. Дэниель даже решает — нет, это и сейчас сон. Пограничное пространство по дороге в никуда. Такое просто не может происходить, но он продолжает. Он, Дэниель, даже не он. Он поршень.       — Что-то вроде того, когда можешь сном управлять? Или даже вызывать определенные ситуации?       Огромный брахиозавр поворачивает голову на невероятно длинной шее, чтоб сквозь миллионы лет взглянуть на Дэниеля Кэмпбелла. Стюарт сглатывает и чуть кивает головой динозавра. Нет, это Стюарт и был, конечно. Как бы брахиозавр поместился в машину?       — Да. Начать в одном месте, но оказаться, скажем, в совсем другом.       — Исключительно по собственному желанию. Я, представь, Томпсон, я об этом и говорил, про путевку туда, — Дэниелю кажется, что в этот момент вздрагивает все в нем; атомы челюсти начинают дребезжать. Черт возьми! Поршень, зубы и язык — все просто перемалывает газ и слова. И Кэмпбеллу хочется расхохотаться от нервной дрожи. Потухшие нейронные клетки жгут пустоту, они нервически брызжут желанием получить чертов алкоголь, топливо. Он не прекращает.       — Это было со мной только один раз, но я знать не знаю, как это повторить, Томпсон.       Какие-то древние клетки шевелятся внутри черной коробки с именем Стюарт Томпсон. Что-то вязкое, влажное, что-то доисторическое разворачивается внутри. Он дергает себя за ворот рубашки и старается заставить свой голос звучать спокойно и уверенно — ведь нет никакого шанса, что Дэниель знает, о чем они говорят:       — Значит, ты все-таки допускаешь, что это возможно? Испытать подобное снова.       Ведь нет никакого шанса.       — Я не знаю, — Дэниель качает головой. — Ты мне скажи. Что это такое? Магия? Неисследованные возможности мозга?       — Сумеречные сны? — Стюарт усмехается. — Может, просто причудилось. Может, то, что вовсе невозможно исследовать. Значит, и с тобой такое бывало? Я подумал, что окончательно тронулся умом или допился до чертиков.       — Нет. Мне… Я слышал еще от кого-то, что так бывает. Так что же, — он выдыхает. — Если и ты. То что… что… Когда это было?       Стюарт фыркает.       — Только не смейтесь. В ту ночь, когда ты оставался у меня. Сдается мне, вы плохо на меня влияете, детектив Кэмпбелл.       Стоп. Кэмпбелл лишается языка. Его двигатель внутреннего сгорания просто разлетается на куски. Он просто кивает замедленно и ничего не говорит. Он совсем не смеется. Стюарт чувствует вдруг, как встают дыбом мелкие волоски на загривке. Он хмурится и смотрит на него.       — А у тебя?       — Я? — он на секунду отвлекается от дороги, чтобы взглянуть на Стюарта так, почти испуганно, не моргая. — Ну… что ж… Не могу… Не знаю.       Мямлишь как мальчишка, Дэнни. Будь мужиком. Ха-ха. Нет. Он совершенно запутался. Быть свободным, быть сильным, быть собой. Что, страшно? Не улети в кювет от такой свободы. Но по сути это ощущается скорее как что-то обратное, как будто несколько железных обручей стягивают его голову. И стоит ему снова открыть рот, как чувствует, что на обессиленном языке торчит желудок, кишечник и иже с ними. Позороще.       Дэниель нахмурится, пожираемый багровым цветом, ползущим от шеи, как будто бы его прямо сейчас застали за чем-то неприличным и включит радио. Вот. Не герои делают подвиги, а подвиги — героев. Что, блять? Стюарт глупо открывает и закрывает рот, как выброшенная из воды рыба, то собираясь, то передумывая задавать очередной вопрос. Ты же блядский детектив, Стюарт! Но этого просто не может быть. Хорошая новость в том, что ты не оказался на месте несчастных ублюдков, обнаруживающих, что их напарник — грязный коп. Плохая, дружок, новость в том, что теперь ни перестать пялиться на Дэниеля Кэмпбелла не возможно, ни представить, как смотреть теперь ему в глаза. А хочется ведь, Стюарт? Древность, шевелившаяся в нем ранее, копошится где-то глубоко внутри. Может, у тебя просто глисты, приятель? Бабочки в животе? Можно было бы даже подумать, что время остановилось, но равнодушный к его метаниям пейзаж продолжает свое медленное и хладнокровное движение по стеклу автомобильных окон. Стюарт молча вставляет в губы новую сигарету.       Они замолкают оба. Вместо них говорит шум дороги и радио. Летящие назад пейзажи и заправки, городки и дома, голые ветви деревьев и пасмурное небо. Что говорят? Тшшш…       В смысле… ТШШШ       Прислушайся, Стю!       ТШШШШ       Это говорит радио.       ТШШШШ и звук ЩЩЩЩЩШ и после ДЗЩЩЩЩЩЩЩЩ       Кэмпбелл сидит спокойно, не обращая внимания, не видя, как ведет автомобиль прямо в зияющую рану, простирающуюся куда то на северо-запад. О, Стю. Неужели ты решил, что все будет просто для тебя. Вы провалитесь туда вместе и никогда не выберетесь. Знаешь, что внутри этой раны? Этой Великой Раны?       Это…       ТШЩЩЩЩЩЩЩ       Брахиозавр?       Ха-ха, смешно.       Может и он, но как если бы брахиозавр был бы лишь частью его не-конечности, лишь то, что он попирает и давит всмятку в своем равнодушии. Даже если ты задерешь голову, высунув ее из автомобильного окна, то никогда не увидишь, чем оно кончается. И если высунешь, если покажешься, то странная цепочка событий и взаимодействий физических и невидимых сил приведет в движение нехитрый механизм, что сдвинет твою шею вместе со стеклом наверх, пока не раздастся грубый чавк. И твоя мертвая голова, Стю, быть может, только она и поймет, что видел ты живым. Но будет поздно. Вот она правда.       Ты чертовски хороший детектив, но на этом все. На этом все, на этом все — бесповоротно и окончательно все. Дальше тупая, глухая стена, в которую не пробиться. Ты ни черта не поймешь, ты ничего не узнаешь. Ты вынужден не знать. Ты слеп от рождения. Ты одинок и несчастен навеки. И единственное, что ты можешь, пока оно тебя не потребило в предел себя — только на мгновение не быть одиноким. Это будет только миг. И он ничего не исправит. Великое — это — нависает над Нью-Йорком, над миром навеки. Но…       Великое нечто простирается над Нью-Йорком, раздирает небосвод снизу доверху. Есть ли у небосвода верх и низ? Нет, Стюарт, это не тот вопрос, неправильный вопрос. Правильных, знаешь, в общем-то и нет. Словно во сне он видит, как не-своими руками опускает стекло, высовывает не-свою не-динозаврову голову дальше, еще дальше из машины, пальцами впиваясь в шею, в горло, словно пытаясь выцарапать оттуда тот ком, который не дает тебе нормально дышать. На великой скорости он встретит придорожный придорожный столб, и столкновение это так сокрушительно, что голова Стюарта Томпсона начисто отлетает от тела.       Стюарт вздрагивает. Он оборачивается, изгибая непропорциональную доисторическую шею, оглядывается назад — там, на обочине, остается его лицо, его затылок, его челюсть; завтра его череп станет обителью муравьев. Откуда взяться муравьям в ноябре?       ЩЩЩЕЛК — неправильный вопрос.       — Стюарт. Томпсон, ты в порядке? — спрашивает Дэниель, прищурившись глядя на напарника. Его голос вырывает Стюарта из мира сумерек.       — Блядь! — он хлопает ладонью по подолу пальто, на котором красуется прожженная сигаретой дыра. Дыра, рана, она… Дэниель, нет, не в порядке, ничто не в ебаном порядке. — Сука, — Стюарт щелкает зажигалкой, пытаясь снова прикурить. Трет дрожащими пальцами переносицу. Мгновение. Всего мгновение. — Когда мы… долго еще ехать?       — Недолго. Пятнадцать минут, думаю. Что с тобой? Остановиться? Ты как будто призрак увидал.       — Да-да, своего и увидал, — Стюарт кивает, потом мотает головой. — Нет-нет. Дэниель… — он сглатывает встающий в горле камнем трепет. К черту. — Знаешь, я хочу, чтобы ты знал, что я думаю, что мне охуительно повезло с тобой… работать. Мне с тобой, возможно, больше, чем тебе со мной, непропорционально больше.       — Стюарт? — осторожно говорит Дэниель, потирая висок. Он быстро-быстро переводит взгляд с Томпсона на дорогу и обратно, будто боясь что-то пропустить.       — Звучит это несколько тревожно. — он усмехается. — Но, черт возьми, и да… — и поршень вновь входит в движение. — Да. Я тоже. Ты скажи только, с чего это ты. Я… Вижу, руки… Ай, не важно.       За пятнадцать минут — в мир снов. Слабо так догнать реальность, детектив Кэмпбелл? Стюарт запрокидывает лицо наверх, закрывает глаза. Нет никакого больше смысла врать: мол, я устал, детектив, нет, просто мучаюсь животом, не выспался прошлой ночью. Ложь ни к чему и ни к чему блеф, когда все карты разложены на столе. Башня. Мечи. Линия жизни. Повешенный. Что-то внутри Стюарта Томпсона наконец доломалось окончательно, и отдача лишь теперь дошла до всего его тела: одно только мгновение счастья настигнет тебя спустя долгие поколения тягот и глубочайших ран, и стоит ему закончиться, как недалеко и до конца. Кто бы здесь не слетел с катушек? Все бессмысленно, говорит Стюарту бездна. А кто проебет свой последний шанс на счастье — сам дурак. Не пишите потом жалобных писем в газеты!       — Я думаю, я не умею говорить о таком, Дэниель, — и со скрипом открывается дверь в родительский дом, где никогда не знал любви и покоя маленький мальчик Стю. Открывается, чтобы дать ему последний шанс найти хоть какое-то оправдание собственной безъязыкости, косности, неповоротливости. Ни разу не был женат, не мог удержать с собой ни одну женщину.       — Я… только надеюсь, что научиться не поздно.       Дэниель съезжает вдруг на обочину, даже не переменившись в лице. Что тебя накрывает с головой? Тревога? Усталость? Нежность? Ужас? Острое желание НАДРАТЬСЯ? Он выдыхает и закуривает, приоткрыв окно.       — Да. Просто продолжай, — и Дэниель прислонится плечом к стеклу. Что бы дальше ни было… Мир закончится со всхлипом, как-то так было, да? Но в машине тихо — так, будто никто и не открывал окон. чтобы курить. Так, будто от всего внешнего мира они ограждены. Нет, не так, Стюарт: вы в оцеплении. И когда это Дэниель Кэмпбелл начал разрешать ему курить в своей машине?       — Я так… не могу. Я так просто сдохну, ничего не успев, — Стюарт давится своим дыханием, впору еще только заплакать — но глаза и горло даже режет внезапная сухость. Ему хочется ударить кулаком в окно — как тогда, в самый первый день, но не один раз, а много, и много сильнее, ему хочется пиздануть со всей дури приборную панель, ему хочется избить себя, избить его. Стюарт. Это полумера, Стюарт. Ты уже в полушаге от падения, Стю — прыгай!       — Я… Дэниель, я… И если ты — нет, я клянусь, что исчезну, когда мы покончим с ним. Но если я не… Если это действительно было, Дэниель, то ты должен знать, что я тебя тоже.              Разве это не то, чего и хотел Дэниель? Чтобы произошло некое чудо. Но стоило ему случиться — и кровь стынет в жилах. Стюарт… Что он еще не понимает в этом человеке. Человеке ли?       — Да как это вообще возможно, Стюарт? — качает головой Дэниель, говоря совсем тихо. Он смотрит на Томпсона и не смеет отвести взгляд. Стыд… Стыд куда-то ушел. Заткнулся писк невыносимой жажды. Их только двое.       Их только двое.       — Я понятия не имею, Дэниель, — Стюарт сжимает кулаки, вгоняя ногти, кажется, на полтолщины ладони. Дэниель смотрит на него глазами в нимбе пушистых ресниц. Как тебе не стыдно, Стюарт! Но стыда тоже больше нет.       — Но мне сейчас абсолютно похуй.       — Да? — зачем-то спрашивает Дэниель и кивает сам себе. — Да. Я… Сейчас счастлив.       Улыбка, дрожа, наконец расцветает на его лице. Он затягивается сигаретой с невиданным наслаждением и смеется, отпуская всего себя в какой-то поток вечно подвижный и вечно текущий — к другому. Там, в его глазах всегда красота и осмысленность мира.       — Как никогда.       Что-то внутри Томпсона вопит, надрываясь из последних сил. Чему ты радуешься, блаженный идиот? Вы оба скоро сдохнете. Вы противоестественные, мерзкие выблядки, идущие против самой сути природы, самой сути мироздания…       Нет. Нет, я мерзкая тварь, ублюдок и выблядок, распоследний мудак. Но я вписан в ткань мироздания. Как и он.       Все стихает. Стюарт смотрит на Дэниеля, и видит мироздание в нем.       — Значит… так, — он кивает. Задумывается на мгновение над сигаретной пачкой, но вместо этого — и сердце собственное заходится от такой наглости! — широким жестом протягивает руку, чтоб забрать сигарету из пальцев Дэниеля. Он ее отдает, смеется вновь. Это еще понять, понять нужно как-то. Стюарт сказал — я твой. Наверное, так это читается. Или никак не читается. Эти слова, сказанные им дают доступ к какой-то бездне, где слова умирают, не иначе.       Дэниель не заберет сигарету. Дэниель заберет ладонь и крепко сожмет ее.       — Сейчас. Мы поедем. Теперь ты, вот, поспокойнее выглядишь. Чуточку.       Стюарт, кажется, густо краснеет, но не смеет отворачиваться. В голове насмешливо мелькают образы из его фантазий: Дэниель, который арестовывает его в подвале с громкой музыкой и приглушенным светом, Дэниель, бьющий его по щеке и зажимающий у стены, что это за человек в твоей голове, Стюарт? Не тот, что сидит на водительском кресле, не тот, что крепко сжимает твою руку — и самое время сжать его пальцы в ответ. Стюарт погибает от неумелой нежности. Стюарт Томпсон, звездный детектив и зверь в постели, ни разу за жизнь не произносивший слов любви.       Он кивает.       — Выдержка у меня, Дэниель. Просто отменная. Да. Охуенная выдержка.       Предмет зависти Дэниеля. Выдержка, мужской авторитет и власть. А ты сам? Разве не можешь похвалиться своей, Дэниель? Точно-точно. Он закрывает поспешно окно, и выдохнув, заводит автомобиль, выдирая руку из чужой.       Выдержка. Не думать, боясь сумеречного зрения, боясь, что о тебе узнают правду. С этим покончено. Теперь Дэниелю нужно, чтобы о нем узнали правду.       Они продолжают свой путь через ноябрьский морок. Они два детектива, которые едут опрашивать свидетелей, искать подозреваемых, раскрывать убийство. Какой бред! Стюарт во все глаза смотрит на Дэниеля, ничего не говоря; затем отворачивается, когда понимает, что вот-вот — и он рассмеется от нелепости происходящего. Случился ебаный апокалипсис, второе пришествие Христа и страшный суд, но из-за больших очередей всех, кто еще не успел вознестись, отправили по своим делам. Платите налоги, покупайте телячий фарш, делайте зарядку, принимайте обезболивающие средства — до вас еще доберутся, но очередь пока не пришла. Business as usual. Какой бред! Его жизнь только что перевернулась, а он должен притворяться, что ничего не стряслось, что все в порядке, что ему не хочется…       А чего тебе хочется, Стюарт?       Эта мысль оглушает его, как удар наотмашь — он знает, чего хотел от женщин; наверное, знает, чего хотел бы от женоподобных мужчин; но чего он может хотеть от настоящего мужчины, чего он может хотеть от Дэниеля Кэмпбелла?       Он снова смотрит на напарника, сосредоточенного на дороге. Возможно, ответ найдет их в конце пути.       Отдерни пылающую завесу, Стюарт. Увидь себя. Ты центр. Тебя берут за руку вновь. Тебя любят в одежде. Тебя любят за то, как ты ее наполняешь. Тебя любят прямо здесь, на сидении. Тебя любят за запах. Тебя любят за красоту. Тебя любят за могущество, ум и выдержку. Но она, она кончилась. Тебя хотят увидеть таким же — наизнанку. Вы едете куда угодно. Вы…       — Приехали… — Дэниель глядит на одноэтажный дом посреди тихой улицы. Американская готика. Белые станы. Старик из соседнего дома сгребает в кучу влажные, гниющие листья со своего газона. Тебя хотят, Стюарт. Никто и никогда не хотел тебя по-настоящему, никто и никогда не захочет тебя впредь. Ему хочется разорваться на самые мелкие элементарные частицы, и чтобы то же произошло с его возлюбленным, чтобы их атомы смешались и больше никто и никогда не смог собрать их воедино. Если произнести это вслух, если даже мысленно составить эти слова в один ряд, то смысл их теряется, но где-то внутри, где-то в древней глубине нечто темное и вязкое жаждет именно этого. Вечного молчания вместе.       Все оказывается совсем не таким, каким пугали его. Конец света был тих и прошел незамеченным. Любовь, воспылавшая в сердце Стюарта к другому мужчине, не заставила его воспламениться на месте, и стрела господня не пригвоздила его к асфальту. Коммунист-друг убитого, открывающий им дверь, не набрасывается на детективов с автоматом Калашникова, выкрикивая какие-то неясные, но крайне воинственные лозунги на лающем русском, а улыбается и предлагает им воды с лимоном. Может, лимоны отравлены? Об этом Стюарт успевает задуматься лишь после нескольких жадных глотков. Если так, пусть смерть будет быстрой, а Дэниель Кэмпбелл будет держать его за руку.       Вместо этого Стюарт Томпсон берет себя в руки сам и старается сосредоточиться на бытии отменным детективом. Какие отношения вас связывали с убитым, мистер Пулковски? Чем он занимался? Над чем работал? Мог ли кто-то хотеть навредить ему? Вопросы не чеканятся от губ и зубов, а неловко просыпаются (и перед глазами Стюарта отчего-то возникает картина чистого кухонного пола с прыгающими по нему ягодами черники). Стюарт трет переносицу и бросает взгляд на Дэниеля.       — …В основном монополии. Монополии и нарушения прав рабочих. У него был широкий спектр интересов, на самом деле. Он умел связывать воедино многие вещи. Нефтяные компании, ЦРУ, Гватемала, космические ядерные взрывы, богатейшие семьи нашей страны. Я думаю, что в основном… Он хотел разгадать какой-то общий план.       Дэниель измулен. Как будто в том перечислении должно быть дальше: «…и ВВС, и сумеречное зрение и сам Стюарт Томпсон». Вот. Это целиком описывает план мира, насколько это возможно. Насколько возможно понять финансовые и политические потоки. Знает он о них достаточно? Примерно столько же мало, сколько и об экстрасенсорике.       — Общий план… Общий план чего?       Стюарт следит за каждым движением опрашиваемого. Ему все кажется, что уж следующий его вопрос точно доберется до сути, уж на следующей подколке мистер Пулковски точно не выдержит и лопнет, как воздушный шарик, и тогда детективы узнают, действительно ли у коммуняк кровь красней. Этого не происходит. Возможно, теперь еще и отчасти сбивает маячащий на периферии зрения Дэниель, не выходящий из поля видимости, даже если на него не смотреть.       — Порядка, устройства. Не какой-то заговор в смысле, вы знаете иудейский или коммунистический или масонский. Но в каком-то таком смысле, что эти взаимоотношения, эти пресечения можно ухватить и предсказать, как они дышат.       — Плохо понимаю… — Дэниель хмурится и смотрит на Стюарта. Стюарта (его Стюарта, который сказал…) Ну черт тебя дери, Дэниель Кэмпбелл!       — Насколько он далеко продвинулся? Я имею в виду, что мы ничего не находили… Связанное с этим. Точнее, не знаю. Там правда было много бумаг. Я имею в виду, что он мог натолкнуться на некую правду, которую кто-то не хотел бы раскрывать.       — Определенно точно так и было. Для этого не обязательно быть детективом. — Пулковски по-доброму улыбается. Дэниель недоверчиво рассматривает газету с образом Че Гевары на всю полосу. Не местная. Кубинская? Кто же еще тут плетет заговоры.       — Но нам бы какой-то определенности, вы же хорошо его знали.              Тебя любят, Стюарт. Блядь! Это теперь и работать совсем не получится, что ли? Но злится он совсем не на Дэниеля Кэмпбелла, да и как такое вообще возможно теперь. Стюарту Томпсону совсем не хочется слушать кажущиеся бессвязными рассказы о теориях заговора, распутывать тайные замыслы влиятельных поколенческих предприятий. А если они поймут, что в деле замешана государственная безопасность, нужно ли им будет бросить расследование, как настоящим американцам? Нет, Стюарт Томпсон просто отчаянно не хочет быть сейчас хорошим детективом.       — С чего начать? С Никсона?       — Может, он где-то хранил еще свои выкладки, в конце-то концов?       — Да, в основном они были у него в голове.       — Ну что ж… Что-то можете сказать о его брате?       — Немногое, об их детстве.       — Вот вам теория заговора. Его брат владелец не самой большой компании.       — Иронично.              — Да. Он занимается… Транзисторами. Чем-то таким. Я имею в виду, что он достаточно принципиален, чтобы лезть в дела брата?       Он принципиален. Дэниель выходит из дома взбудораженный. Ему хочется простого объяснения — да, это был его брат. Да, вот сейчас развалится и алиби. Они выяснят что-то простое, фордистское. Семейную драму. Или еще проще — это было просто ограбление. Все случилось само собой. Только никаких Рокфеллеров. Стюарт оглядвается на дверь дома так, будто ждет, что она распахнется, и из глубин обители социализма выпрыгнет мистер Пулковски с «Капиталом» наперевес. Ничего подобного не происходит.       — Томпсон, — Дэниель не может сдержать улыбки, пусть и напряженной. — Что за чертовщину мы услышали?       Стюарт качает головой.       — Детектив Кэмпбелл, нам вообще с вами ни хера не везет на простые дела, да? — он с усмешкой смотрит на Дэниеля, и каменное сердце детектива полиции Нью-Йорка пускается в безумный пляс. Стюарт сглатывает.       — Нет. И на простые везет, — тот кивает, закуривая. А нервничает прямо как… Будто им придется целоваться прямо под окнами Пулковски. Нет, вот это бы выбило его из колеи.       — На позапрошлой неделе. Вспомни. Бытовые убийства и только. Скорее нам везет и на непростые дела. Но я как раз думаю, что все просто, Т…Томпсон.       Стюарт вторит ему, щелкая зажигалкой и подспудно ругая собственную нерасторопность. Был бы попроворнее — дал бы ему прикурить. Девушки такое любят. А что любит Дэниель Кэмпбелл? (Тебя.)       — Да? — он усмехается. — Поедем прям сейчас заполнять рапорт, или хотите ещё что-то обговорить?       — Да. Подожди, — Дэниель размахивает в жесте сигаретой рядом со Стюартом, но лишь сантиметра не хватает до касания руки и чужого пальто. Не получается. Он смотрит почти извиняющеся на Стюарта.       — Это шеф, на самом деле. Он думает, что все просто. Обычный грабеж. Но я думаю, что все сложнее — хотя это на самом деле просто. Видишь парадокс? Или он даже не так важен. К чему я вообще о нем? — рассмеется нервно. — Да и ты. Какой рапорт? Нам в следующий город.       — Парадокс. Понял.       Стюарт серьезно кивает, ежась не столько от ветра, сколько от равнодушного холода реальности. Ей безоазлична его любовь: они рыцари скорби, и она отправляет из в крестовый поход; нужно взять себя в руки, Стюарт. Свои, не чужие, как бы непереносимо ни хотелось.       — Не устали, детектив Кэмпбелл? Могу сменить вас за рулем.       — Нет. Мне хорошо. В смысле… Да, отлично. Сейчас.       На запад. Не пересечешь ли ты еще раз ту рану, детектив? Разве не чувствуешь, что здесь ОНО становится плотнее и гуще, как кровь. Сможешь ли пережить и эту встречу?       А Дэниелю этого не понять. Он проклинает себя. Как, о чем говорить? Снова все слова позабылись? Это неуместно, то странно. Говори с ним, говори словами. НО СО СТАКАНЧИКОМ-ДРУГИМ… Снова это.       — Что он вообще в сущности пытался сказать? Наш мертвый коммунист как будто бы был интересным человеком на потолковать. Это даже забавно. Немного похоже на твой гольф-клуб, — Кэмпбелл хмыкает.       Пространство то сгущается, как жирный доисторический бульон, то разжижается, как кровь трусливого человека. Стюарта то и дело пробирает дрожь. Хорошо, что Дэниель не пустил его за руль.       Гольф-клуб. Эти буквы вместе производят настолько странно звучащее сочетание звуков, что Стюарт не сразу понимает, что оно вообще имеет какое-то отношение к его жизни. По выходным детектив полиции Стюарт Томпсон играет в гольф — ах, точно.       — Вот вам теория, детектив, — он трет висок и решает попросту пялиться на Дэниеля, пока говорит. Кто теперь запретит ему это?       — Мы не нашли у убитого никаких манускриптов, потому что всю эту чушь выдумал наш приятель Пулковски. Он намерен добраться до самого верха какой-то влиятельной группы производственников и либо использует кончину своего друга в собственных идеологических целях, либо сам его и грохнул, чтобы натравить на своих недругов копов. Ну, — Стюарт выдыхает, прикрыв на мгновение глаза. Пялиться на Дэниеля оказывается несколько более выматывающе, чем можно было бы предполагать изначально. — Или в своих расследованиях бедолага действительно вывел какую-то формулу, предсказал чей-нибудь крах, что-то вроде того. А если какая-то нибудь компания собирается потерпеть крах, ее владельцы ой как не хотят, чтоб о подобном прознали акционеры. Вот и… а знаете, молоток — это даже символично. Ждите второго убийства. Его совершат серпом.       — Серпом! — Дэниель со смехом бьет ладонью по крыше машины и садится за руль. Это лучше, чем набрасываться на своего напарника прямо тут. Со всеми его словами, вылетающими изо рта, сиящиюм непривычно взглядом, с этими мыслями… Этими мыслями! Да! Вот она, чертова свобода. Дэниель пока не может ее назвать, но стоит только клацнуть зубами и она разверзнется со всей своей глубиной — что не видано было доселе для голодных до демократии США.       — Так… — хмыкает и мотает головой вновь бессловесный Кэмпбелл, заведя машину. Взгляд беспомощно тянется к чужим губам, но он только неловко отворачивается. — Вот черт.       Он включает радио и даже вздрагивает от неожиданности. Томный голос Мэделин Махони наполняет салон.       — Вот ведьма. Знаешь… И она… Она тоже в этом завязана. Я уверен.       И они, наконец, выезжают в путь дальше. Махони расползается по машине, как ядовитый газ по окопам — как веселящий газ по легким пациента — как обычный воздух. Как любой газ заполняет собой все физическое пространство, предоставленное его милости. Стюарт по привычке, кажется, раздражается, думает даже щелкнуть пальцем по кнопке, вернуть сюда тишину, но… что это, Стюарт? То ли он, осмелевший от чужого признания, нагнавшего его во всей своей истинности, нашел в себе силы перемолоть ревность, то ли все понял. Что? Ну как же, все. И, быть может, хирургически-острый голос Нью-Йоркского соловья с самого первого роджественского вечера звал его к Дэниелю. От этой мысли становится неловко. Хочется пошутить — что, она будет серп держать? Вот была бы умора. Но стоит признаться, что время для смущенного отшучивания от двусмысленных фраз прошло. Стюарт выбирает тупое и прямолинейное оружие:       — В чем?       — Во всем. Я сейчас… Просто воображаю разные возможности, разные варианты, как оно может быть все связано. Она может быть связана с мэрией. Например, мэрия проталкивает ее, чтобы управлять через ее песни нами.       — Потому что меня давным-давно выследили ЦРУ, а тебя подобрали, как идеального для меня напарника? — Стюарт, не сдержавшись, посмеивается. — А во-от в тех кустах сидит тайный агент, — и он, как обезумевший, на полном ходу распахивает дверь со своей стороны, чтоб завопить во все горло (кому?):       — Я ВАС ВИЖУ!       — Стюарт! — Дэниель смеется от неожиданности и дергает за рукав Стюарта. Нет, вот это свобода, дай этому рваться наружу, Дэнни! — Какого черта ты творишь! Тайные агенты того не стоят. Лезь обратно.       — Ебучий господь, Дэниель! — бессмысленно восклицает Стюарт, захлопывая с беспощадным размахом дверь. Внутри него что-то клокочет — оно желает вырваться наружу, оно жаждет быть услышанным, оно требует, чтобы оба они повернули ровно на север и отправились через границу Канады, туда, где их никогда не найдут ни Шеф, ни Барком, ни Махони, ни сын-ублюдок Стюарта, ни сама Судьба. Конечно, это невозможно. И не стоит, пожалуй, о таком говорить. Стюарт откидывается на спинку сиденья, сует сигарету в зубы и позволяет себе просто молчать.       Дэниель еще пожалеет о непрозвучавшем вопросе — как же Мэделин Махони управляет нами? Дэниель, о, Дэниель бы ответил — она заставляет любить. Ну или, конечно, это та еще глупость, которая только в голове и звучит. А словами… всегда нелепо это выходит. И он всегда был таков. Бывшая жена говорила — твой язык любви это только любовь. По прошествии лет сложно сказать, говорила ли она об этом хоть с каким-то чувством счастья.       Нет. Дэниель ежится и озирается назад в настоящее.       — Это же правда случилось? — говорит осторожно уже много песен спустя после Махони. — Знаешь, наш разговор.       — Да, — Стюарт, до того погруженный в собственные мысли, реагирует на голос Дэниеля сразу, как только тот звучит. Он думал о том же, и не выходит даже удивиться. Конечно, он думал о том же самом. О чем еще он мог думать? Он думал о том, как крепко Дэниель сжимал его руку, как чужая сигарета касалась губ, как он волен теперь сделать вообще все, что ему только вздумается, но опьяняющее просветление мало-помалу покидает тело Стюарта, впуская за собой зашоренную неспособность поверить в выпавшее на его долю. Он совершает последний рывок:       — И если ты скажешь, что только сейчас понял, что я имел в виду, Дэниель, и сам говорил совсем о другом, господом богом клянусь, я выброшусь из машины на полном ходу, предамся убийственному веселью и аннигилирую столько тайных агентов, сколько успею, пока меня не нейтрализуют. Это не шантаж. Просто предупреждаю о перспективах.       — Нет, — голос Кэмпбелла звучит туго. — Предложи еще. Эта мне не… нравится.       — Что ж, тогда, может, не слишком понравится и следующая. После завершения этого дела, нашего дела, я собирался уйти. Насовсем. Уехать куда-нибудь на север, — Стюарт нервно выдыхает, хрустит суставами, стучит ногтем по стеклу. Будто признался в чем-то постыдном, и теперь необходимо оправдываться. — Ладно. Ладно. Вряд ли бы у меня… получилось даже. Нет. Не нравится тоже? Ладно, — он снова шумно выдыхает. Почему это так тяжело?       — Вот ещё. Вот. Совсем другая, — он даже прикрывает глаза, стараясь сосредоточиться и успокоиться. Он не думает о Баркоме, не думает о его смерти, мысли его, позабывшего сейчас предзнаменования великой бездны, посвящены совершенно другому, тому, что наступит много позже: как — и возможно ли — упросить шефа дать им отпуск одновременно?       Повисает пауза. Стоит уже что-то сказать.       — Мы ведь… не вернёмся в Нью-Йорк сегодня?       — Мы… Да. Расходы на мотель заложены в бюджете, — кивает быстро Дэниель. — Так что… — и он останавливается, пожимая плечами.       — Мхм, — Стюарт тоже кивает, соглашаясь непонятно с чем. Кажется, с неизбежностью. Не зная, что добавить, он на некоторое время тоже затихает. Невозможно даже предложить ему выпить. Невозможно даже выпить самому! Дальше для него начинается темная территория. Звучит так, будто Стюарт девственник. Ему становится неуютно; очень явственно ощущается на коже ткань одежды. Дэниель косится на Стюарта, постукивая пальцами по рулю и ожидает продолжения, но они только утопают в молчании — все понимают, о чем оно. О чем-то, что Дэниель слабо себе представляет, и он был готов в этом признаться — черт, да я о таком и слышал-то, только из наших собственных расследований!       — Ну, вот другая… перспектива, — подытоживает Стюарт, будто расписывал нечто все это время.       — Эта перспектива мне нравится, — со всей уверенностью говорит Дэниель, что мог наскрести из своей дрожащей души. Молчит. — Но… Как это произошло? Все. — смеется. — Я имею в виду и не знаю что. Может быть зарождение вселенной в целом.       — Вы что, не слышали? Бог создал землю за шесть дней. На седьмой слепил нас. Из праха. Есть вероятность, что сегодня просто восьмой день.       — Стюарт… Боже, — Дэниель чувствует, будто вдрогнул всей сутью. — Как ты так умеешь?       — М? — Стюарт обернется на него. Он неопределенно пожмет плечами, но губы сами растягиваются в улыбке. Чем еще мне тебя впечатлить?       — Да. Я так не умею, Стюарт. Я могу похвастаться только тем, что я всегда… истинно понимаю и слышу о чем ты. Достаточно?       — Честно говоря, Дэниель, это уже почти больше, чем я могу пережить.       — Что ж, — отвечает Дэниель скупо и снова отдает бразды правления беспечным песням о любви звучащим по радио. Знаешь, что могло бы помочь тебе, Дэнни? Полбутылки чего-нибудь горячительного или поцелуй? А вдруг просто не понравится? Это, конечно, упростит жизнь. Мать вздыхает облегченно, вереница девчонок в одинаковых купальниках с номерками на браслетах посылают ему жаркий воздушный поцелуй, машина вмещает троих или четверых с удобным багажником, он превращается в благообразного гражданина с выпуклым животом и бумажником, соседи приподнимают уважительно шляпы, газон лоснится своей выверенностью — травинка к травинке, и розовый фламинго царствует в этом мире, и отец жмет ему (не фламинго, тебе, Дэнни!) руку. Взгляни на это пластиковое чудо — по правую руку в окне, оно божество баланса и гармонии. И лишь устанет нога…       Чем еще мне тебя впечатлить? Стюарт выбирает своим оружием тишину. Тишина так точна. В допросной тишина заставляет потеть и ерзать на неудобном стуле очередного ублюдка, который знает, что ты знаешь, что он знает, что ты знаешь. В твоей квартире тишина — нет, не заставляет тебя искать способы поскорей от нее избавиться, а — смущает и сбивает с толку чудом спасшихся от аннигиляции в кустах на пустынном шоссе тайных агентов, которые прослушивают тебя через — ну, телефон? Или, может, радио? В постели… в постели тишина хороша, например, после секса. Хотя, Стю, пожалуй, нет, давай сейчас не будем об этом, дружок, потому что… ты помнишь, ну — неизведанные территории. Да.       Да, вернемся-ка лучше к тишине.       В машине твоего напарника тишина раздувается, как переполненный внутренний орган, и натяжение это почти уже невыносимо, когда Дэниель вдруг жмет на педаль тормоза. Дэниель останавливается у ухоженного двора с заботливо собранными листьями у ног этого розового чудовища.       — И лишь устанет нога. Он встанет на другую, — скажет Кэмпбелл, открывая окно и закуривая. Он глянет на Стюарта мельком — и вновь, в единообразный глаз фламинго. — Я решил передохнуть. Секунду.       Стюарт несдержанно заглядывает в лицо Кэмпбелла, а потом тоже выглядывает в окно. Птицы — ближайшие живущие родственники динозавров, не так ли? Не это ли твое подобие, Стюарт Томпсон?       Он встряхивает головой. Тишина так точна — и охуительно непривычна. Будто они попали в мертвую зону. Будто в его голове лишь он один — разве это не порядочное положение вещей, Стюарт? Может, стоит воспользоваться случаем и побыть наедине со своими мыслями?       — Давай я сменю тебя. Я не начну, не знаю, сбивать случайных прохожих, — Стюарт неловко усмехается. — Все в порядке.       — Может, это и неплохая идея, — Дэниель кивает и выходит со своего места, чтобы быть ближе к розовому божеству, застывшему в позе древнего йога. Он прислонится к двери, продолжая курить. Стюарт встает рядом с ним — тоже выуживает сигарету из пачки, причем прямо зубами, по-варварски. Или брутально?       — Далеко он залетел. Это все-таки не Палм-Бич.       Теперь странности говорит Дэниель, а не Стюарт, и Томпсон даже пару раз переводит взгляд с пластиковой птицы на напарника, будто сравнивая что-то.       — Ты знаешь, что птицы — ближайшие родственники динозавров?       — Эти? — Дэниель раздумывает некоторое время над достойным ответом. — Эти ближайшие родственники… церкви.       — Ошибаешься. Они сделаны из пластика, так ведь? Пластик — нефть — динозавры, — Стюарт выдыхает и щурится в сторону напарника. — Почему церкви?       Стюарт как обычно прав. Этот демон, зовущий его на другую сторону дороги от розового фламинго. Нутро Кэмпбелла на секуднду натянется в ужасе и предвкушении, и он покачает головой, садясь на пассажирское сидение.       — Ладно, раз уж ты так говоришь. Церковь… Это не так важно. Забудь. Всякая дрянь в голову лезет.       — Что, теперь тебе?       Кажется, он впервые за рулем машины Кэмпбелла. Это странно — сиденье теплое от чужого тела, а ладонями Стюарт чувствует нагретый руль. В этом есть что-то даже… непристойное.       — Дурной пример заразителен, — кивает Дэниель, не глядя на Стюарта, и кладет свою ладонь поверх его руки, что уже захватила руль в свое владение. — Погоди.       Стюарт вздрагивает и смотрит на Кэмпбелла взволнованно.       — Что такое?       Девушки, ипотека, газон, отец, мать, несуществующие дети, весь чертов адский легион фламинго застывают, и Дэниель делает пробный шаг на ту сторону дороги, целуя своего напарника. По мальчишечьи сухо — губами к губам, не более. Все застывает — и давно окостеневшее сердце детектива Стюарта Томпсона тоже вторит тишине, пропуская удар, но зато после вдруг истошно заходится неистовством испуганной птицы. Сжатые губы Дэниеля оказываются мягкими, совсем мягкими; это обескураживает Стюарта, и вопреки всем разумным ожиданиям (что тут вообще может быть разумного?) его голову до отказа наполняют непрошеные мысли вроде того, что целовать Дэниеля ничуть не отличается от того, чтоб целовать девушку, или того, что он застыл, как пластиковый истукан, и может показаться, что он и вовсе не умеет целоваться, и что же будет, если Дэниелю он окажется вдруг отвратителен, и вот еще одно, еще одна последняя мысль — целовать Дэниеля совсем не так же, как девушку.       Целовать Дэниеля, кажется, правильно.       Только двинется Дэниель, чтобы подтянуться к Стюарту, и его собственная шляпа скатится с головы. Минус, когда они есть у вас обоих — и шляпы, и головы, соответственно. Поцелуй окажется достаточным для того, чтобы удостовериться в окончательной попорченности Кэмпбелла, но не достаточен для самого поцелуя, и о, он постарается это исправить изо всех сил с напором детектива, жаждущего расколоть преступника на допросе.       БАМБАМБАМ!       Дэниель, вздрогнув, приоткроет глаза и увидит разъяренное лицо человека, что владеет своим царством розовых фламинго. Потревоженный благообразный гражданин с выпуклым животом и кошельком. Нет, лицо не мужа, но самой Америки.       — Какого черта вы делаете! — кричит выбежавший на улицу потревоженный владелец дома. — ВЫ ЧЕРТОВЫ УБЛЮДКИ! ТУТ ДЕТИ, ЧЕРТ ПОДЕРИ! УБИРАЙТЕСЬ!       Прилив гнева, стыда и кровь окрасит щеки Дэниеля и он отпрянет от Стюарта.       — М-м, поедем, пока он не разбил мое стекло.       Законопослушный человек потянется дергать ручку двери. Стюарт растерянно смотрит в лицо Америки. Америка разгневана, Америка в ярости, Америка в ужасе от того, что творят ее сыны. Он с внезапной решительностью кивает и дает по газам, резко выкручивая руль. Силы столкновения, пожалуй, недостаточно, чтобы крылья розового идола раскрылись и донесли его до самого Палм-Бич, но глядя в зеркало заднего вида на мечущегося туда-сюда болвана, Стюарт чувствует, что сам мог бы действительно взлететь.       — Черт возьми! — только и успевает сказать Дэниель и оборачивается, гляда на поверженную птицу. Кажется, пока она не будет его тревожить. Пока что. Он улыбается Стюарту и кивает. — Заслуженно, детектив.       — Да, детектив, не обращайте внимания. Просто заебали уже динозавры, — и Стюарт улыбается ему в ответ. — Не забывайте смотреть в карту, не то сами отправимся ровно туда, куда стремился этот розовый уродец.       — Ты думаешь, что если завернуть где-то тут не туда, то можно отправиться через чертову дыру прямо в потустороннюю Америку?       — Я почти уверен. Если не хочешь, чтоб твой автомобиль превратился в лодку, плывущую по подземной реке, лежащей сразу под десятью штатами, то смотри в карту, Дэниель.       — Я уверен, что об этом наш коммунист тоже писал, — Дэниель жмет плечами и возьмет карту с приборной доски. Остаток обиды так и осел на нем, как пепел с большого пепелища. Почему пепелища? Ему представляется, как дом того гражданина стоит в ночи, объятый пламенем, но в какой-то степени это и про тебя, Дэнни-малыш.       — Если все это было ради того, чтобы накрыть мою коммунистическую операцию, то мне придется разочаровать вас, детектив — красного во мне лишь кровь.       — Так и передам всем агентам, что ждут еще нас по дороге, детектив Томпсон.       Детектив Стюарт Томпсон замолкает и дает волю случаю заполнить тишину. Случай пока не торопится. Автомобильные фары проедают сгущающиеся над неосвещенной дорогой сумерки.       Стюарт вдруг с отвращением вспоминает, как однажды сбил олениху: как огромное, но парадоксально изящное тело расхерачило в мясо его лобовое стекло, как животное хрипело, умирая. Как он вообще доехал тогда — и куда ехал? Нет, наверное, сон. Он бросает короткий взгляд на Кэмпбелла. Хруст розовой нефти под колесами ему намного милей.       — Так… значит, на сегодня один адрес остался? Думаешь, нас не погонят взашей в такой час?       — Будем надеяться на удачу, — отвечает быстро Дэниель, будто разговор и не прекращался. — И на обаяние. С чего такой вопрос? Не вспомню, чтобы такие приличия тебя волновали.       Стюарт качает головой и щурится, будто пытаясь разглядеть что-то впереди. Соберись с силами, дружок — ты посмотрел в глаза бездне, чего тебе ещё можно бояться? И он произносит, возможно, даже слишком буднично:       — Не волнуют. Я не могу не думать о том, когда ты снова поцелуешь меня.       — Ах, это, — Дэниель смеется от неожиданности. Руки покрываются мурашками, и он сглатывает. — Что-то вроде в свободное от работы время. Устроит такой ответ, Стюарт?       Стюарт испытывает неведомое доселе или давно позабытое чувство — этакую легкость в голове и пропасть в животе; чувство, знакомое всякому влюблённому. Всякому возлюбленному.       — Да, детектив. Вполне.