О скалках, мечах, одуванчиках и одной искре

Когда Джисону было восемнадцать, кто-то криво написал красной краской на поносно-оливковой стене его подъезда «Со Чанбин — пидорас». Упомянутый Со Чанбин, сосед и лучший друг Джисона, уже тогда был человеком без комплексов, поэтому достал свой карманный нож и нацарапал рядом «И горжусь этим». Когда спустя три года Чанбин начал встречаться с Хёнджином и впервые привел его домой, Хёнджин увидел надпись, одобрительно хмыкнул и написал чуть пониже лаком для ногтей «Есть чем».  Сегодня, когда Джисон вернулся со встречи с новым заказчиком, стена между третьим и четвертым этажами встретила его глянцевой, еще пахнущей свежей краской синеватой белизной. Мало того, что Чанбин больше здесь не жил, так теперь еще и последнее напоминание об этом пало жертвой ремонта. Внезапно это было прям вот больно. Больнее, чем последний вечер перед их с Хёнджином отъездом, когда пьяный в говнину Джисон висел на Хёнджине и рассказывал ему все методы отпугивания от дома ебучих австралийских пауков, которые он успел нагуглить. Потому что в Австралии, конечно, все вокруг хочет тебя убить, но пауки в дополнение к этому еще и пиздец противные.  Больнее, чем машущий ему на прощание Чанбин за лентой контроля безопасности в аэропорту. Больнее, чем когда в первые месяцы Джисон по привычке хотел позвать кого-нибудь в парк искать вместе с ним на спор самую толстую белочку, а позвать, в общем-то, было и некого.  Короче, в тот день подъезд-предатель вместо общеизвестного факта об ориентации Чанбина сообщил Джисону о том, что он теперь в этом городе один, как палец в жопе. Поэтому, зайдя в квартиру, Джисон принял осознанное взрослое решение пореветь в коридоре в тапочек. Стало не то чтобы легче, но как-то ну… норм, а вот тапочек теперь был весь сопливый. Джисон закинул его в стиралку (тапочек отлетел от горы белья в барабане и вывалился наружу) и в носках прошлепал к компу. Пожалели себя, можно и поработать. В почте уже лежало письмо от Ким Сынмина, с которым он только что встречался. Ким Сынмин, человек с лицом человека, только сегодня впервые увидевшего другого человека (и ему не очень понравилось), работал в Национальном Музее Кореи и курировал запланированную через два месяца выставку о мифических существах. Джисон не то чтобы очень интересовался сказками и легендами, но каким-то чудесным сраком вот уже пять лет работал в очень даже приличном агентстве и действительно хорошо рисовал всякую мультяшную хуйню. А руководство музея хотело для оформления сайта будущей выставки именно смешных мультяшек (ребрендинг, туристы, всяхуйня), и поэтому люто восхитилось портфолио Джисона и выбрало в качестве дизайнера именно его. Не восхищен, не впечатлен, а только пассивно-агрессивно терпелив оказался Ким Сынмин, который, за десять минут общения выяснив глубину познаний Джисона в мифологии (где-то на уровне аэээ… ну драконы?), тяжело вздохнул и пообещал отправить ему инфобуклет для детей от 3 до 7, который они напечатали в прошлом году. Джисон, чтобы показать серьезное отношение к проекту, в ответ попросил брошюрку для детей от 8 до 15. Которую сейчас и получил.  — Бля, ребят, вам правда нужен дизайнер, — эстетически оскорбленно поморщился Джисон, открывая буклет. Ну серьезно: столбцы текста шрифтом таймс нью роман и просто фотки дворцов и каменных скульптур. Для детей и подростков. Пиздец. — Так, ладно, мы тут чисто за информацией, — сообщил подсохшему кактусу с нацепленной на иголки неоново-сиреневой бумажной орхидеей (сам рисовал) Джисон, увеличил первый столбец и начал читать.  Токкэби. Маленькие существа, похожи на гоблинов. Могут помогать или вредить, любят проказничать… Появляются благодаря вселению духов в домашние предметы, если их коснется кровь человека… Так, а вот это уже интересно. Джисон покосился на тапочек возле стиралки. Ну не кровь, конечно, но сопли. Так сказать, кровь Джисоновой души.  Джисон открыл Фигму и начал набрасывать маленькую фигурку большеглазого тапка в клетчатом ханбоке. И за методичным прорисовыванием клеточек как-то сам и не заметил, как уснул.  А потом он увидел сон — вот только какой-то не совсем сон. Ну то есть, когда люди обычно видят сны, они вроде как все равно где-то там на подкорке осознают, что спят, и не чувствуют ни своего тела, ни холода, ни тепла, ни текстур, ни боли. Джисон чувствовал все.  Как было жарко в его комнате, как катились по телу капли пота под белым ханбоком, как совсем не охлаждала липкая, слишком теплая вода из деревянной лохани. Как закололо кожу, когда он ослабил туго заплетенную косу.  Во сне Джисон был девушкой.  Он на цыпочках спустился вниз по лестнице, перепрыгнув через четвертую ступеньку (она скрипела) и огляделся. Дома было пусто и тихо, мать с отцом, как всегда, днем были в лавке. Оставались работницы, и они не должны были его заметить. Джисон прокрался по занозистым дощатым половицам, дрожащим ручейком залитым рыжим, маслянистым из-за бумаги, которой были завешены окна и двери, солнечным светом. Подхватил деревянные башмаки и хотел было уже выскользнуть из дома, но воздух перед дверью задрожал жарким летним маревом, загустился, заплотнел и превратился в небольшую фигурку.  Фигурка доставала Джисону где-то до бедра, была похожа на помесь человечка и цилиндра с ручками, выглядела довольно грозно и как-то… деревянно? — Давай пиздиться, — проскрипело существо и задорно хихикнуло. — Эээ… В смысле? — переступил с носка на пятку Джисон. Удивительно, но во сне он даже не испугался. Каждый день же перед тобой похожие на скалку человечки материализуются. Скалку. Господи.  — Ты токкэби? — догадался Джисон. — Ага, — качнулся вперед-назад человечек. — Кухарка ваша вчера мясо разделывала и порезалась. А вот это тело рядом лежало, — он обвел руками свою фигуру и довольно покрутился. — Неплохое такое. Гладенькое и мукой пахнет. А теперь давай пиздиться.  — Зачем? — непонимающе нахмурился Джисон.  — Ну я же токкэби, — развело тоненькими ручками существо. — Мы так делаем. Если кому-то вот прям очень нужно куда-то попасть, мы появляемся и вызываем их на поединок. Выиграешь, пройдешь.  — Так я же девушка!  — А мы не сексисты. — Не… кто? — переспросил Джисон.  — Фу ты, вечно забываю, в каком я времени, — поиграл бровями дух. — По хуям нам, короче. Драться давай. Лапки чешутся. — Подожди, — Джисон наморщил лоб, пытаясь вспомнить все, что он знал о токкэби. Во сне он явно знал больше, чем наяву, поэтому через некоторое время, вспомнив кое-что, присел на корточки и спросил:  — А если я вечером испеку тебе данпатпанг, дашь пройти?  Существо задумалось, а потом переспросило:  — Что, вот прям так надо?  — Очень! — горячо заверил Джисон.  — Только чтоб прям сладко было! — погрозило тоненьким, как иголка, пальцем существо и пропало. Вот прямо опять растворилось в воздухе.  А Джисон наконец-то оказался за дверью. Босиком (башмаки слишком громко стучали), пачкая желтой песочной пылью ступни, прокрался до ворот, выбрался на улицу, нырнул ногами в башмаки и побежал. Колени путались в подоле, тугая коса взлетала влево-вправо, как маятник, хлеща вплетенной в нее лентой по лопаткам. От бега закололо в боку, и Джисон перешел на быстрый шаг.  Он шел, пока не оказался у окраины деревни, у заросшего высокой, уже сухой на концах травой луга, и не увидел его.  Джисон во сне знал этого человека, Джисон наяву не мог вспомнить ни его имени, ни лица. Знал только, что он — все, чего Джисон когда-либо хотел. Джисон подбежал ближе и тут же оказался в объятиях, таких крепких, что из легких вышибло последний воздух.  — Ты пришел, — зашептал куда-то в пахнущую потом и пыльной травой грудь Джисон.  — Я не собирался, — как-то виновато отозвался человек.  — Но пришел же, — Джисон во сне поднял на него глаза и улыбнулся. Джисон наяву непонятно почему отчаянно пытался  рассмотреть его лицо, но не мог. Он смотрел, вглядывался и не видел. — Не могу сказать тебе нет, — тем временем ответил человек. — Вот и не говори, — Джисон привстал на цыпочки, обвил руками его шею и прижался губами к губам. От одного прикосновения стало тепло, захотелось смеяться и целовать-целовать-целовать через улыбки, щекотку и всякие глупости сбивчивым шепотом.  — Не надо, — кое-как, сквозь сжатые зубы выдохнул в приоткрытые Джисоновы губы человек. — Пожалуйста. Ты такой красивый. Почему ты всегда такой красивый.  — А я хочу! — надулся Джисон. — И ты хочешь, я знаю. Я все про тебя знаю!  — Это я, — зажмурился человек, а потом запустил руку в волосы Джисона, растрепывая косу. — Это я все про тебя знаю. И как же я тебя люблю.  А потом он поцеловал в ответ, и Джисон наяву чувствовал все. Твердые, настойчивые, не могущие оторваться от него губы — только двинутся и сразу же прибиваются снова, все еще напряженные плечи под его ладонями, дрожащая от сдерживаемого порыва вжать в себя ладонь на затылке.  Джисон на секунду отстранился, уперся ладонями в чужую грудь и толкнул человека в траву. Рассыпающиеся по жухлой, усталой летней траве волосы, едва взлетевшие и тут же оседающие на его груди, губах, волосах белые зонтики пушистых одуванчиков.  Джисон проснулся счастливым. За вечер и ночь он дорисовал антропоморфный тапок и пририсовал к нему друга — маленького человечка-скалку с нахмуренно-грозным, но по-дурацки добрым лицом. Они сидели вместе в углу страницы и пили чай с данпатпангами, а человечек-скалка весь измазался красной фасолевой пастой. В конце Джисон добавил к странице про токкэби анимацию летящих звездочек-семян одуванчика. Что-нибудь придумает, когда придется объяснять это Сынмину.