Я не вернусь.

Следующее утро началось с привычного хаоса гриффиндорской спальни: Рон, ругающийся на исчезнувший носок, Дин Томас, панически ищущий конспект по Трансфигурации, и Невилла, который пытался яростно проснуться, чуть ли не ползая по полу, но сон был сильнее. Гарри лежал, глядя в полог кровати, и чувствовал под подушкой шершавый край свёрнутого пергамента. Того самого. Поэма Пэнси. Мысль о нём вызывала странную смесь смущения и любопытства. Драко отдал его вчера вечером с таким видом, будто передавал контрабанду. Но в его глазах мелькнуло что-то – не насмешка, а скорее вызов. «Читай. Узнай, какими нас видят со стороны». Завтрак в Большом зале был шумным. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна, играя на золотых тарелках. Гарри сидел между Роном и Гермионой, механически накладывая яичницу, но его мысли были далеко. Он краем глаза искал в море зелёно-серебристых мантий знакомый белокурый затылок. Драко сидел со своими однокурсниками, его поза была привычно отстранённой, но когда он поднял голову, чтобы взять кувшин с апельсиновым соком, их взгляды встретились на долю секунды. Не было ни кивка, ни улыбки. Просто быстрое, едва уловимое скольжение взгляда, после которого Драко демонстративно отвернулся к Блейзу Забини. Однако уголок его рта, казалось, дрогнул. Или это показалось? На уроке Зельеварения в подземелье Гарри, сидя с Роном за их вечно подгорающим котлом, не удержался. Пока профессор язвительно комментировал мутный отвар у Забини, Гарри достал из-под мантии свёрнутый пергамент и развернул его под столом. «Их взгляды встретились через зал, словно две молнии, готовые порвать небо на части. В изумрудных очах Гарри бушевала буря невысказанных чувств, а в холодных, как зимнее озеро, глазах Драко таилась бездонная, мучительная тоска…» Гарри фыркнул, едва не выронив пергамент в котелок с зельем усмирения. Рон взглянул на него искоса: – Что там? – прошептал он. – Ничего, – прошипел Гарри, пряча текст. – Шпаргалка по Травологии. Он ловил себя на том, что читал не как посторонний, а искал в этом вычурном тексте отголоски правды. «Холодные, как зимнее озеро»… Да, вчера вечером на Башне они были скорее уставшими и спокойными. Но были же и другие моменты – на плацу, на башне, в ледяной воде. Там этот «лед» был очень даже настоящим и обжигающим. Перемена прошла в суете. Гермиона тащила их в библиотеку, чтобы проверить цитату для эссе. Пока она листала фолианты, Гарри снова украдкой развернул пергамент. «– Я ненавижу тебя, – прошипел Драко, но его пальцы, сжимающие руку Гарри, говорили об обратном. – Ненавижу за то, что ты заставил меня чувствовать. – Тогда ненавидь, – отвечал Гарри, притягивая его ближе. – Но делай это, не отпуская моей руки…» «Боги, – подумал Гарри, чувствуя, как краснеют уши. – Какой же это наигранный бред». Но почему-то сцена в конюшне, где Драко сжигал рисунок, вдруг всплыла в памяти с новой остротой. Там не было слов о ненависти, там было горькое: «Для меня всё – представление». И в этом было больше правды, чем во всех этих пафосных диалогах. Обед прошёл под пристальным, но ненавязчивым взглядом Гермионы. Она что-то подозревала, Гарри это чувствовал, но спрашивать не стала, лишь обменялась многозначительным взглядом с Роном, который только пожал плечами. Защита от Тёмных Искусств была практическим занятием по отражению империусов. Профессор, бодрый экс-аврор, по очереди пытался подчинить студентов. Когда очередь дошла до Гарри, он с лёгкостью отбил заклинание, чем заслужил одобрительный кивок. А потом наблюдал, как профессор вызывает Драко. Тот вышел вперёд, его лицо было бесстрастным. Заклинание ударило в него. Драко на секунду замер, его глаза стали пустыми. А потом – резкое, почти болезненное напряжение в челюсти, взгляд прояснился, и он коротко выдохнул: «Финита инкантатем.» Контроль был восстановлен, но Гарри увидел, как на мгновение до этого пальцы Драко непроизвольно сжались, будто вспоминая что-то очень неприятное. «Империус» для него был не просто учебным заклинанием. После уроков, по пути в гриффиндорскую гостиную, Гарри на секунду задержался у высокого окна в коридоре. До их встречи на кухнях оставалось ещё пару часов. Он достал пергамент в последний раз, развернув его на самой, как ему казалось, нелепой сцене. «Их поцелуй был подобен битве и перемирию одновременно. В нём была вся накопленная годами ярость и вся нежность, на которую только были способны их израненные души. Это был поцелуй, который мог бы растопить лёд в сердце самого Властелина Тьмы…» Гарри закатил глаза. «Растопить лёд в сердце… Боже, Паркинсон, ну кто так пишет?» – мысленно простонал он. Но, пряча пергамент, он невольно коснулся своих губ. Помнил вкус зелёного яблока. Помнил не пафосную «битву и перемирие», а неуклюжесть, дрожь от холода и ту самую, странную, липнущую к нёбу кислинку, которая казалась теперь самым честным вкусом на свете. Стандартный учебный день подходил к концу. В нём не было ничего героического. Была рутина, скучные лекции, перешёптывания однокурсников, взгляды, которые он ловил и на которые отвечал. Но сквозь эту рутину, как золотая нить через грубую ткань, тянулось ожидание. Ожидание вечера. Тихих кухонь. И зелёных яблок, которые теперь были не просто фруктами, а молчаливым напоминанием о том, что некоторые истории – даже самые нелепые, написанные чужой рукой, – имеют странное свойство становиться реальностью. Только реальность, как выяснилось, куда менее пафосная, куда более неловкая и на удивление… вкусная. Вечерний гул Большого зала нарастал за массивными дубовыми дверями, но Гарри задержался в прохладной нише коридора. В руках у него снова был тот злополучный пергамент. Он перечитывал его уже в который раз, и на сей раз его взгляд застрял на новой главе. Той, которую он раньше как-то стыдливо пропускал. Пэнси, с присущей ей беспощадной детализацией, описывала не просто поцелуй. Она описывала больше. Шёпот на ухо, срывающийся на вздох. Прикосновения, которые, согласно тексту, «жгли кожу, оставляя невидимые метки преданности». А потом... потом начиналось описание того, что происходило дальше. Алхимия метафор Пэнси «слияние двух одиноких пламен в единый пожар» не могла скрыть сути: она описывала интим. Гарри замер, упересь лбом в прохладный камень стены. Жар разлился по его шее и щекам. Он не был невеждой, конечно. Но эти описания, пусть и вычурные, заставляли его мозг работать в совершенно новом направлении. Не о Джинни. О парне. О руках, которые могли быть не мягче, а сильнее. О другом типе близости, другой геометрии. Он углубился в чтение, нахмурив брови, пытаясь представить не романтический флер Пэнси, а грубую механику того, о чём она намекала. А каково это на самом деле? Страшно? Неловко? Или... – Нашёл наконец самую интересную главу, Поттер? Голос прозвучал прямо у его уха, низкий и насмешливый. Гарри вздрогнул так, что пергамент чуть не выпал из рук. Он судорожно смял его, сунул за пазуху и резко обернулся. Драко стоял в двух шагах, скрестив руки на груди. На его лице играла та самая, знакомая язвительная ухмылка, но в серых глазах светился неподдельный, живой интерес. – Я просто... – Гарри запнулся, чувствуя, как пылает всё лицо. – Не напрягайся, – Драко махнул рукой, разворачиваясь и направляясь прочь от зала. – Идём. Мои уши уже вянут от предсмертных воплей Забини о несправедливости оценок по Зельеварению. А твой вид говорит, что твой мозг вот-вот перегреется от переработки бульварной прозы. Дорога на кухни прошла в молчании, но не в неловком, а в каком-то... заговорщическом. Гарри всё ещё чувствовал жар на скулах, а Драко время от времени бросал на него оценивающие взгляды, от которых становилось только жарче. На кухнях их ждал уютный уголок. Эльфы, наученные опытом, подали ужин быстро и почтительно удалились, оставив их одних. Запах жареной картошки и травяного чая был успокаивающим. Они говорили о пустяках: о нелепом домашнем задании по Астрономии, о том, как Филч застал парочку первокурсников в заброшенном классе и чуть не поседел. Драко, к удивлению Гарри, негромко рассказывал о своих детских каникулах в поместье Малфоев – не хвастаясь, а просто делясь воспоминаниями о гигантском, вечно чем-то недовольном павлине и библиотеке, в которой он проводил дни, пока родители устраивали приемы. Гарри слушал, кивал, и его взгляд снова и снова возвращался к сумке Драко, лежавшей на соседнем стуле. В ней, среди учебников и прочего, лежал тот самый пергамент. Мысль о его содержимом, особенно о только что прочитанном отрывке, снова заставила кровь прилить к лицу. Он отвёл взгляд, но было поздно. – Опять, – вздохнул Драко, отламывая кусок булочки. – Ты краснеешь, как гриффиндорский галстук. Это из-за литературных изысков Пэнси или есть другая причина? Гарри откашлялся. Адреналин от неловкости смешался с чем-то другим – с острым, рискованным любопытством, которое подталкивало его дальше, за границы безопасных разговоров о павлинах и домашних заданиях. – Я просто... – он замер, собираясь с духом, потом выпалил, глядя не на Драко, а на свою кружку, – а у тебя... был опыт? С... парнями. Не в рассказе. По-настоящему. Тишина повисла густая и внезапная. Гарри рискнул поднять глаза. Драко не покраснел. Не смутился. Его лицо стало каменным, маской, под которой что-то напряглось до предела. Он медленно отпил чаю, поставил кружку на стол с чётким, мягким стуком. – Опыт, – повторил он слово без интонации. Потом его взгляд стал острым, как отточенное лезвие. – Да, Поттер. Был. Если можно так назвать то, что происходило, когда у нас в доме жил Безносый Ублюдок и его свита. Он говорил буднично, ровно, но каждое слово было выковано из холодной, закалённой стали и старой, приглушённой боли: – Когда ты – сын опального Пожирателя, чья семья на волоске, ты становишься... ресурсом. Разменной монетой. Утешением для «псов», которые скучали между пытками и убийствами. – Он отломил ещё кусок булочки, разглядывая его, будто видел в крошках что-то другое. – Так что да. Если тебе интересны технические подробности – да, я знаю, «каково это». Не так, как в сказках твоей лучшей подружки Пэнси. Без «слияния пламен» и прочей ерунды. Было грязно, больно и унизительно. И это не называлось «опытом». Это называлось долгом. Ценой выживания. Понял? Он посмотрел на Гарри прямо, и в его глазах не было ни вызова, ни стыда. Только пустая, выжженная равнина, на которую он вынес эту правду, и стальная решимость не позволить ей сломать его снова. Гарри сидел, ошеломлённый. Его собственное смущение, его неуклюжий, теоретический вопрос – всё это рассыпалось в прах перед леденящей жестокостью этого признания. Он думал о фанфике, о своих глупых фантазиях, и ему стало физически тошно от стыда за их наивность. И вместе с тем, сквозь шок, прорвалась волна ярости – белой, чистой, беспощадной ярости не за себя, а за него. За Драко, который говорил об этом так, будто перечислял погодные условия. – Драко, – начал он, и его голос прозвучал хрипло. – Заткнись, – резко оборвал Драко, отодвигая тарелку. – Не надо твоих гриффиндорских соплей, жалости или неловкости. Это было. Теперь этого нет. Точка. – Он встал, его движения были резкими, но собранными. – А теперь, если ты закончил с допросом, может, просто поужинаем? Или я зря надеялся на вечер без экскурсов в кошмары? Он сел обратно, взял вилку, но его рука слегка подёргивалась. Он снова надел маску – не высокомерного сноба, а человека, который пережил слишком много, чтобы позволить прошлому испортить ему ужин. Но эта маска была тоньше стекла. И Гарри видел за ней ту самую боль, которую Драко только что вывернул наизнанку. Он видел, и не знал, что сказать. Никакие слова из фанфика Пэнси, никакие его собственные мысли не подходили для этого. Абсолютно никакие. Молчание после слов Драко висело в теплом воздухе кухни густым, почти осязаемым покрывалом. Звук вилки, касающейся тарелки, казался невероятно громким. Гарри не находил слов. Все, что приходило в голову – «мне жаль», «я не знал», «это ужасно» – было беспомощным, пустым и оскорбительно малым перед тем, что ему только что рассказали. Он просто сидел, чувствуя, как стыд и гнев варятся у него в груди, перемешиваясь с острым, новым пониманием. Драко методично доедал ужин, его движения были точными, почти механическими. Он отрезал кусок мяса, подносил ко рту, жевал. Ничего не выражающее лицо. Стена, возведенная за секунду и намертво запечатанная. Когда тарелки опустели, Гарри увидел в корзинке последнее зеленое яблоко. Он взял его. Кожура была прохладной и гладкой. Он откусил. Резкая, живая кислинка ударила по нёбу, разлилась по языку, заставила вздрогнуть. Этот вкус был не из прошлого Драко. Этот вкус был из их настоящего. С башни. С нервного, неловкого поцелуя. С надежды. Малфой встал, деревянные ножки его стула скрипнули по каменному полу. Драко поднял на него взгляд – холодный, отстраненный: – Я пойду, – сказал Драко ровным голосом, отодвигая свой стул. – Подожди. Гарри не знал, что делает. Его рука сама потянулась и ухватилась за рукав свитера на предплечье Драко. Не сильно, но достаточно, чтобы остановить. Драко замер, его глаза сузились, изучая пальцы Гарри на своем рукаве. В них не было ни угрозы, ни приглашения. Только вопрос. Гарри потянул. Легко. Больше просьба, чем требование. Они стояли так близко, что Гарри снова чувствовал исходящее от него тепло, запах – чистого белья, кожи и чего-то острого, тревожного. В голове у Гарри пронеслись обрывки: вычурные фразы Пэнси о «жгучих прикосновениях», память о влажных губах на башне, о леденящем поцелуе в реке, о доверчивом вкусе зелёного яблока. И поверх всего – ледяной, безэмоциональный голос Драко: «Было грязно, больно и унизительно». Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя невероятно глупо, неуклюже, будто его тело состояло из чужих, непослушных деталей. Он видел, как Драко наблюдает за ним, не помогая и не останавливая. Просто ждет. Гарри приподнялся. Медленно, робко, как дикий животное, вышедшее к ручью. Его губы коснулись губ Драко. Это было не поцелуем. Это было мимолетное, пугливое прикосновение – сухое, теплое, длившееся меньше секунды. Он тут же отпрянул, как от огня, его щеки пылали. Драко не двинулся. Только его веки дрогнули. В его серых глазах что-то мелькнуло – не гнев, не отвращение. Скорее ожидание продолжения, глубокое, утомленное любопытство. Гарри откашлялся, сглотнул. Язык казался ватным: – Я… я читал тут, – он беспомощно мотнул головой в сторону сумки с фанфиком, не в силах выстроить нормальную фразу. – И я думаю… Может быть, мы… мы-м-м-мы… – слова путались, выходили комом. Он зажмурился, собрал все свои жалкие остатки храбрости и выдохнул: – Может, попробуем что-то… большее, чем простой чмок? Он открыл глаза, готовый увидеть насмешку, презрение, отторжение. Но Драко просто смотрел на него. Молча. Его лицо было все такой же бесстрастной маской, но в глубине глаз, в едва заметном напряжении вокруг них, Гарри уловил невероятную, почти болезненную сосредоточенность. Он не отступал. Не соглашался. Не отказывался. Он наблюдал. Будто Гарри был сложным, неизвестным заклинанием, которое могло как исцелить, так и взорвать все в щепки. И он ждал, чтобы увидеть, как оно сработает. Драко молчал так долго, что Гарри уже начал думать, что вот сейчас развернется и уйдет. Но вместо этого его пальцы, холодные и точные, обхватили Гарри не за руку, а за толстый рукав его гриффиндорской мантии. Движение было не нежным, а практичным, почти хозяйственным. Без слов, лишь кивком головы в сторону выхода, он повел Гарри за собой, не отпуская рукава, будто вел упрямого, но ценного пленника. Они шли пустынными вечерними коридорами, и Гарри, сердце которого всё ещё бешено колотилось от собственной наглости, не пытался вырваться. Он просто шёл, ощущая лёгкое, но неоспоримое давление на рукаве. Драко остановился перед знакомой нишей с гобеленом и трижды прошёлся мимо, сосредоточенно думая о чём-то. Камень перед ними заколебался, и появилась гладкая, неприметная дверь. Комната Требования предстала перед ними не как спальня и не как тренировочный зал. Это была просторная, уютная гостиная. Стиль был выдержан в нейтральных, дымчато-серых тонах: мягкие ковры, стены, обшитые тканью, низкий потолок с тёплым, рассеянным светом. Но акценты были зелёными. Изумрудные подушки на диванах, тёмно-зелёная окантовка на тяжёлых шторах, даже языки пламени в камине, казалось, отливали изумрудным отблеском. Гарри, всё ещё на взводе от напряжения, фыркнул, снимая с себя мантию, которую Драко наконец отпустил: – Малфой, это твоё неизлечимое самолюбие? Даже здесь, в нейтральной территории, нужно повсюду пихать свой слизеринский зелёный? – Он не мог сдержать раздражённой улыбки. Драко не ответил. Он лишь бросил на Гарри быстрый, невыразительный взгляд и двинулся вглубь комнаты, к массивным диванам, расположенным полукругом перед пылающим камином. Гарри, поколебавшись, поплёлся за ним. Они сели на один диван, но на почтительном расстоянии друг от друга, уставившись на огонь. Тишина снова начала сгущаться, но теперь она была другой – приватной, заряженной невысказанным. – Поттер, – наконец сказал Драко, не поворачивая головы. – Ты против маггловского алкоголя? Гарри, удивлённый вопросом, покачал головой: – Не против. Перед ними на низком столике из воздуха материализовались две хрустальные рюмки и странная, изящная бутылка тёмно-янтарной жидкости без каких-либо знакомых этикеток. Драко налил по два пальца, протянул одну Гарри: – Виски. Очень старый. Я купил его после этого всего. Они выпили. Напиток обжёг горло Гарри смолистым, дымным теплом, за которым потянулся долгий, сложный шлейф. Он кашлянул. Драко лишь прищурился, оценивая его реакцию, и долил ещё. Со второго, а потом и с третьего бокала ледок неловкости начал таять. Языки развязались. Они говорили ни о чём и обо всём сразу: о дурацких требованиях профессора Слизнорта, о том, как сложно выводить пятна от тыквенного сока с мантии, о том, какой нелепой казалась их вражда со стороны. С каждым глотком дорогого виски Гарри расслаблялся, а острые углы на лице Драко, казалось, слегка сглаживались. – Ты знаешь, – сказал Драко в какой-то момент, разглядывая содержимое своего бокала. – Этот зелёный. Он не только мой слизеринский. Гарри, уже изрядно захмелевший, тупо посмотрел на изумрудную подушку, на которую он почти облокотился: – А чей ещё? Флитвика? У него, кажется, занавески голубые. Драко лишь покачал головой, как будто разговаривая с особенно тупым, но милым щенком, и сменил тему: – Почитай-ка мне тот шедевр. Который ты так увлечённо изучал. Гарри покраснел, но алкоголь придал ему храбрости. Он достал из-за пазухи смятый пергамент, развернул его и, откашлявшись, начал читать. Тот самый отрывок. Голос его сначала срывался, но потом, под воздействием виски и абсурдности ситуации, он втянулся. Он читал про «пылающие взгляды», про «невыразимую муку в серебристых глубинах», а потом перешёл к той самой пикантной сцене. К метафорам про «слияние стихий» и «танец, ведущий к вершине». Он читал, и пощечины жара сменялись приступами смеха, который он пытался подавить. Читая, он украдкой наблюдал за Драко. Тот сидел, откинувшись на спинку дивана, с бокалом в руке, его лицо было обращено к огню. Профиль его в пляшущем свете пламени казался невероятно четким и красивым. Не в том смысле, как красива была Джинни – ярко и открыто. Это была другая красота – резкая, статная, аккуратная, как отточенный клинок. Серьёзная. Гарри делал неопределённые, пьяные выводы в голове, сравнивая вычурный текст с реальным человеком рядом. И реальность, несмотря на всю сложность, казалась ему в этот момент несоизмеримо более интересной. Не выдержав, он швырнул пергамент на пол, где тот бессильно распластался среди теней: – Чушь собачья, – пробормотал Гарри, и встал. Ноги его немного заплетались. Он поднялся к Драко, остановившись прямо перед ним. Тот медленно поднял на него глаза, ничего не говоря. Гарри, сердце которого теперь стучало не от страха, а от пьяной, упрямой решимости, потянул его за тот же рукав, заставляя встать. Затем он поцеловал его. Так, как когда-то целовал Джинни. Глубоко, уверенно, пытаясь вложить в этот поцелуй всю накопившуюся неразбериху чувств. Чтобы не потерять равновесие, он одной рукой вцепился в плечо Драко, в материал его мантии. Поцелуй длился несколько секунд, а потом, из-за неуклюжести и пьяной неловкости, пальцы Гарри соскользнули, мантия съехала с плеча Драко, повиснув на одном локте. Но они не разорвали поцелуя. Драко, наконец, отозвался – его руки поднялись и тяжело легли на бока Гарри, не притягивая и не отталкивая, просто утверждая факт: это происходит. И в тишине комнаты, под треск камина, слышалось только их сбивчивое дыхание и далекий, заглушённый звук упавшей на ковёр хрустальной рюмки.