Я не вернусь.

Гостиная Слизерина погружалась в вечерние сумерки. Зелёный свет из окон-иллюминаторов, выходивших прямо на дно озера, становился густым, изумрудно-чернильным. В камине потрескивали не рождественские поленья, а обычные, дающие больше тени, чем тепла. Воздух был прохладным и пахнул сыростью, старой кожей и едва уловимым ароматом дорогого ладана, который кто-то зажёг, чтобы заглушить запах мокрой шерсти от утреннего инцидента. Драко сидел в глубоком кресле у камина, спиной к комнате. Перед ним на низком столике стояла шахматная доска. Фигуры были старинные, из чёрного обсидиана и бледного мрамора, фамильный набор. Он играл сам с собой. Его движения были резкими, точными. Тук. Чёрный конь перепрыгивал через пешки. Тук. Белый слон срезал диагональ, уничтожая чужую фигуру. Но между ходами возникали странные, затяжные паузы. Драко не обдумывал стратегию. Он смотрел на доску, не видя её. Его пальцы сжимали фигуру так, что казалось, мрамор вот-вот треснет. Он сделал необдуманный ход, подставив ферзя под удар слона. Сам того не заметив. В углу, у большого зеркала в темной раме, Паркинсон приводила себя в порядок. Утренняя ледяная ванна была тщательно отомщена – Забини ходил с едва заметным красноватым пятном на щеке от брошенной перчатки или какого-то хлёсткого заклятья, осталось неясным. Сама Пэнси теперь с почти религиозным фанатизмом выравнивала каждую прядь своих тёмных волос. Её движения были отточенными, яростными. В отражении её глаза, холодные и острые, постоянно находили Драко. Она не говорила ничего. Но каждый её взгляд был как удар тонким лезвием: «Посмотри на себя. Посмотри, во что ты превратился из-за этого гриффиндорского отброса». Блейз Забини расположился на диване, разложив перед собой свежий номер «Ежедневного пророка». Он не столько читал, сколько просматривал, время от времени отпуская короткие, насмешливые комментарии: – О, смотрите-ка, – лениво протянул он. – «Герой войны продолжает удивлять: Гарри Поттер замечен за тайными тренировками по квиддичу в ночное время». Какая преданность спорту. Прямо трогательно. Ни слова, конечно, о том, с кем именно он «тренировался» у озера на прошлой неделе. Он бросил взгляд на спину Драко, ожидая реакции. Не дождавшись, продолжил, свернув газету: – Интересная тактика у нашего всеобщего любимца, не находишь, Драко? Сначала публично домогается, потом отбивается палочкой. Универсальный солдат. И для парадов, и для боёв. – Забини, – голос Паркинсон прозвучал тихо, но с такой ледяной опасностью, что Блейз на мгновение замолчал. Она не отвернулась от зеркала. – Если тебе нечем заняться, кроме как жевать сплетни, лучше помолчи. Твой голос режет слух хуже, чем скрип вилки Ноэла по доске. Забини ухмыльнулся, но подчинился. Он откинулся на спинку дивана, наблюдая за обоими: за неподвижной, напряжённой спиной Малфоя и за отражением яростной Паркинсон в зеркале. Ему, в глубине души, было интересно. Эта ситуация выходила за рамки обычных межфакультетских дрязг. Здесь пахло настоящим скандалом, личной драмой, и Блейз Забини всегда ценил хорошее представление. Особенно если можно было остаться в стороне и просто наблюдать, как другие делают ошибки. Драко, казалось, был глух к этому подводному течению. Он смотрел на свою шахматную доску. Его белый король оказался в ловушке. Он его сам же и загнал туда, совершив серию агрессивных, но бессмысленных ходов. Теперь чёрные фигуры смыкались вокруг. Он мог видеть мат в три хода. Раньше он бы нашёл выход. Сейчас его мозг, обычно острый и расчётливый, был пуст. В нём звучало только эхо: «Не смей направлять на меня палочку, Малфой!» И его собственный, потерянный голос: «Что ты себе позволил?» Он резко двинул ладьёй, пытаясь заблокировать одну из угроз. Фигурка с грохотом проехала по деревянным клеткам. Это был плохой ход. Теперь мат был в два хода. Паркинсон, наконец закончив с волосами, повернулась. Она подошла к камину, взяла щипцы и бесцельно пошевелила угли. Пламя вспыхнуло, осветив её жёсткое, недовольное лицо: – Твоя игра страдает, – констатировала она, не глядя на доску. Она всё видела. – Не твоё дело, Панси, – глухо ответил Драко. – Всё, что происходит в этих стенах и бросает тень на факультет, – моё дело, – парировала она. – Ты позволил ему выставить тебя дураком дважды за один день. Сначала как паиньку, ждущего подарка. Потом как бандита, которого может отшвырнуть любой Уизли этого мира. Великолепно. Драко наконец поднял на неё взгляд. В его серых глазах не было ни злости, ни оправданий. Только пустая, холодная усталость. – Закончила? – Нет. Но продолжать бессмысленно. Ты не слышишь. – Она бросила щипцы с лёгким, презрительным звоном. – Просто знай: если эта… фанатичная привязанность Поттера к тебе выльется во что-то, что коснётся всех нас, я не буду молчать. И не стану тебя прикрывать. Она развернулась и ушла в женскую часть спален, её каблуки отчётливо стучали по каменному полу. Забини тихонько присвистнул. – Напряжённо. Она права, знаешь ли. Ты играешь с огнём, Малфой. Буквально. – Он кивнул в сторону камина. Драко не ответил. Он взглянул на доску. Чёрный ферзь стоял в идеальной позиции для завершающего удара. Он больше не видел смысла двигать фигуры. Он медленно протянул руку и опрокинул своего белого короля. Фигурка покатилась по столику и упала на ковёр с глухим стуком. Игра была проиграна. Не из-за слабой стратегии. Из-за отсутствия всякой стратегии. Из-за того, что его противником сегодня был не чёрный король, а собственное смятение. Он поднялся, оставив доску в хаосе, и пошёл к своему пологу. Спина его была прямой, походка – безупречной. Но для тех, кто умел видеть, в ней читалась не гордая осанка, а окаменелость, скованность человека, который несёт на себе невидимый, но невыносимый груз. И Забини, наблюдая, как он исчезает в арке коридора, отложил газету. На его лице играла та самая, хищная усмешка. Шоу, определённо, продолжалось. И он намерен был получить лучшее место в зрительном зале. Дверь спальни закрылась за Драко с глухим, окончательным щелчком. Здесь, в личном пространстве, столь же холодном и минималистичном, как и всё в Слизерине, он мог, наконец, сбросить маску. Она не упала – она осыпалась, как рассыпавшийся в прах грифель. Он стоял посреди комнаты, не включая света. Единственное освещение – призрачное, зеленоватое сияние из полукруглого окна, выходившего в глубины озера. Тени колыхались на стенах, как водоросли. Тишина была абсолютной, давящей, нарушаемой лишь редким скрежетом льда о внешнюю стену замка где-то далеко. Он провёл руками по лицу. Кожа была холодной и гладкой, как мрамор. В горле стоял ком – тот самый, что образовался от невысказанных слов, от крика, который так и не вырвался, когда палочка Поттера упёрлась ему в шею. Он чувствовал это давление до сих пор. Не физическое – моральное. Унизительное понимание, что его снова поставили на место. И хуже того – что он, кажется, сам этого добивался. Он подошёл к своему письменному столу, старому и массивному, привезённому когда-то из поместья. На нём царил безупречный, стерильный порядок. Ряды учебников, выровненные по линейке. Флаконы с чернилами – чёрные, зелёные, серебристые. Ничего лишнего. Никаких рисунков. Никаких улик. Его пальцы потянулись к верхнему ящику, где в потайном отделении лежала та самая, сожжённая в конюшне копия рисунка. Он не открывал ящик. Просто знал, что она там. Пепел, который не развеялся. Символ всего, что он пытался уничтожить и что упрямо возвращалось, принимая новые, более опасные формы. Теперь этим «чем-то» был сам Гарри Поттер – настойчивый, непредсказуемый, с его дурацкими зелёными глазами и невыносимой прямотой. Вспомнился завтрак. Гарри, идущий сквозь зал. Его собственный парализующий ужас. Не страх перед ним. Страх за него. За то, что он делает. За ту стену, которую ломает одним своим видом у слизеринского стола. Драко почувствовал запах зелёного яблока – призрачный, навязчивый. И вкус – кислый, живой, на языке. Он резко развернулся и прошёлся по комнате. Его отражение в тёмном стекле иллюминатора было бледным пятном, почти призраком. «Что ты себе позволил?» – спрашивал он сам себя теперь. Позволил чувствам. Позволил надежде. Позволил этому гриффиндорскому идиоту вломиться в его жизнь, вывернув всё наизнанку. И теперь он был здесь, в своей клетке, с ножом собственного прошлого у горла и с невыносимым желанием… чего? Чтобы Гарри пришёл сюда? Чтобы извинился? Чтобы повторил тот нелепый вопрос о подарке, но без свидетелей? Он усмехнулся самому себе, и звук вышел горьким. Сентиментальный дурак. Поттер уже перешёл черту. Утром – публичным жестом. Днём – ответной агрессией. Вечером… вечером будет тишина. Та самая, ледяная и безопасная тишина Слизерина, которую Драко знал с детства. Он лёг на кровать, не раздеваясь, уставившись в темноту балдахина. Из общей гостиной доносился приглушённый смех Забини – наверное, он нашёл в газете что-то ещё более забавное. Паркинсон, должно быть, уже в своей комнате, вышивала или писала очередную главу своего мерзкого трёхтомного рассказа, вымещая злость на пергаменте. Он был один. Как всегда. Но сегодня это одиночество жгло по-новому. Раньше оно было прочным, холодным, защищающим. Теперь оно было раной, в которую занозилась мысль, что где-то выше, в башне, залитой, наверное, огнями и теплом, сидит тот, кто это одиночество нарушил. И, возможно, сейчас так же смотрит в потолок, чувствуя ту же пустоту после схватки. Драко закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встала шахматная доска. Опрокинутый король. Он не видел следующего хода. Ни в игре, ни в жизни. Всё, что он умел – защищаться и атаковать. А Гарри предложил что-то третье. Что-то непонятное, не укладывающееся в правила. И это пугало больше всего. Снаружи, в водах озера, проплыла гигантская тень – может быть громадный кальмар или что-то ещё. Зелёный свет на мгновение померк, и комната погрузилась в полную тьму. Драко не пошевелился. Он просто ждал, когда свет вернётся. Как ждал, не признаваясь себе, какого-то знака. Какого-нибудь дурацкого, нелепого знака от того самого гриффиндорского идиота, который вломился в его жизнь и украл всякую определённость. Темнота в спальне была абсолютной, но за веками Драко горели образы. Сожженный пергамент, разлетающийся пеплом. И его копия, тайно восстановленная в минуту слабости заклинанием «Репаро» на другой стороне того же листа – древняя семейная магия, позволяющая сохранять оттиск. Он не думал, когда делал это. Просто не смог позволить исчезнуть окончательно. Лежа в кромешной тьме, он чувствовал, как эта копия жжёт ему карман. Это был немой свидетель его собственного малодушия. И вдруг, поддавшись импульсу, более сильному, чем гордость и осторожность, он рывком сел на кровати. Он не зажигал свет. В темноте его пальцы нашли палочку, а другой рукой – сложенный вчетверо лист, всё ещё хранящий тепло тела. Он не писал ни слова. Не было ни объяснений, ни оправданий, ни вызовов. Был только этот рисунок. Он прижал пергамент к груди, к тому месту, где под рубашкой тускло мерцал шрам от Метки, и прошептал: – «Апорт Поттер.» Заклинание не было сильным. Оно было тихим, почти интимным. Листок вспыхнул мягким серебристым светом, задрожал в его руке, а затем растворился в воздухе, уносясь сквозь камни замка к тому, чьё имя было произнесено. Драко замер, прислушиваясь, как будто мог услышать звук его прибытия. Но была только тишина. Он рухнул обратно на подушки, сердце колотилось как бешеное. Что ты наделал? – вопил внутренний голос. Но было уже поздно. Жест был сделан. Немой, двусмысленный, опасный. Его отвлек нарастающий гомон из общей гостиной. Не просто разговоры – это был смех. Громкий, самодовольный, слизеринский смех. Драко нахмурился, отбросил одеяло и вышел из спальни, поправляя мантию. Картина, представшая перед ним, была отвратительно ожидаемой. Теодор Нотт, полулёжа на диване, заливался язвительным, довольным смехом. Забини, сидя в кресле, ухмылялся, перелистывая журнал о гонках на мётлах. Паркинсон, с невозмутимым видом королевы, наносила на ногти тёмно-зелёный лак, но уголки её губ были подёрнуты презрительной усмешкой. Несколько младшекурсников столпились у двери в коридор, прислушиваясь и перешёптываясь. – О, да они просто великолепны! – хохотал Нотт, вытирая мнимую слезу. – Просто смотри! «Мы хотим поговорить с Малфоем!» – пищит Грязнокровка. «Откройте, мы знаем, что вы там!» – мычит Уизли. А наш милый сэр Кэдоган на портрете просто разливается! Только что назвал Уизли «рыжеволосой вонючей горгоной», а Поттеру пообещал «проткнуть его самодовольную рожу копьём»! – Они что, решили осаду устроить? – лениво поинтересовался Забини, не отрывая глаз от журнала. – Притащили таран? Или Грейнджер пытается вычислить алгоритм пароля для портрета? Это было бы хоть немного интеллектуально. – Выглядит как приступ коллективного слабоумия, – холодно констатировала Паркинсон, дуя на ноготь. – Похоже, твой поклонник, Драко, не может прожить и вечера без твоего общества. Какая трогательная, собачья преданность. Все взгляды обратились к Драко, который остановился на пороге. В его жилах стыла кровь. Гарри был здесь. У дверей. С друзьями. После всего, что произошло. После его палочки у горла. Идиот. Безнадёжный, упрямый идиот. Нотт, заметив его, ухмыльнулся ещё шире. – А вот и виновник торжества! Ну что, Малфой, выйдешь к своей публике? Принимаешь цветы и овации? Или прикажешь продолжить травлю? Наш Кэдоган, кажется, только разошёлся. Драко почувствовал, как ярость и жгучее смущение поднимаются комом к горлу. Он не мог выйти. Это было бы полным поражением. Но и оставаться здесь, под этими насмешливыми взглядами, было пыткой. С невероятным усилием воли он заставил себя сделать несколько шагов и опустился в кресло рядом с Паркинсон, приняв максимально безразличную позу: – Пусть воют, – произнёс он, и голос его звучал ровно, с привычной долей пресыщения. – Мне что, больше заняться нечем, кроме как слушать истерику гриффиндорского быдла? – О, конечно, – тут же подхватил Нотт, его глаза блестели от злорадства. – У тебя и так полно забот. Надо решить, какой оттенок зелёного лучше сочетается с твоей аурой мученика сегодня. Или, быть может, обдумать, какой подарок будет уместен для того, кто публично тебя отчитал, а теперь стучится в твою дверь, как тролль. Может, новый поводок? Забини фыркнул. Младшекурсники сдержанно хихикали. Паркинсон бросила на Драко быстрый, оценивающий взгляд – он держался, но она видела мельчайшее подрагивание его пальцев на подлокотнике. – Знаешь, Драко, – продолжал Нотт, наслаждаясь моментом, – я начинаю думать, что ты специально завёл эту… дружбу. Чтобы добавить остроты своей репутации. «Малфой, который приручил льва». Звучит. Хотя, судя по утру, больше похоже на «Малфой, которого лягнул кентавр». Драко стиснул зубы. Каждая фраза Нотта была уколом. Он смотрел в огонь камина, но видел не пламя, а наверное, разгорячённое лицо Гарри за дверью. Слышал не смех однокурсников, а его голос, который мог сейчас кричать что-то этому дураку-портрету. И где-то в кармане его мантии, должно быть, уже лежал тот самый, только что отправленный рисунок. Полученный в самый неподходящий момент. Он замкнулся в себе, отгородившись стеной холодного молчания от ядовитых шуток Нотта и тягостного ожидания в гостиной. Каждая секунда тишины из-за двери отзывалась в нём внутренним воплем. Он доказал что-то этим рисунком? Или только окончательно всё запутал? И что теперь делать, если этот кретин Поттер действительно не уйдёт? Тишину в гостиной Слизерина, нарушаемую лишь язвительным смехом Нотта, разорвал резкий, панический визг. Дверь распахнулась, и внутрь влетела первокурсница-слизеринка со светлыми, как лён, волосами, её лицо было искажено ужасом. Она едва успела отскочить в сторону, как в проёме показался он. Гарри Поттер переступил порог гостиной Слизерина. Не с вызовом, а с какой-то дикой, незаменимой решимостью. Воздух в комнате застыл, а затем взорвался вздохами возмущения, шипением и злобным хихиканьем. Нотт, будто получив долгожданный сигнал, легко, с кошачьей грацией перепрыгнул через спинку дивана и уселся на подлокотник кресла, подперев подбородок кулаком, его глаза горели предвкушением цирка. – Ну вот и главное представление! – провозгласил он. – Дикарь в логове змей! Смотрите, не укусите, он, кажется, не привит! Следом за Гарри, красный от ярости и сжав кулаки, ворвался Рон Уизли. Он окинул комнату свирепым взглядом, ища глазами зачинщика, но Гарри уже двигался вперёд. Его зелёные глаза, холодные и острые, проигнорировали всех. Они сканировали комнату, пока не нашли свою цель: бледного, сидевшего у камина блондина. Драко не шевелился. Он не отрывал взгляда от огня, но каждое его сухожилие было натянуто до предела. Он чувствовал этот взгляд на себе, как физическое прикосновение. Гарри шёл прямо на него, отсекая собой пространство, игнорируя Нотта, который продолжал изливать яд: – Ой, смотрите-ка, он идёт прямо к нашей драгоценности! Поттер, ты забыл букет? Или принёс новый фанфик? Может, хочешь у нас же и зачитать? Гарри не удостоил его ответом. Он остановился в шаге от Драко, который всё ещё делал вид, что его не существует. Тишина между ними была оглушительной, наполненной невысказанными словами, гневом и тем немым рисунком, который сейчас, наверное, жжёт карман Гарри. – Ну что, Малфой, – снова начал Нотт, его голос стал слаще патоки, – не хочешь познакомить нас со своим… поклонником поближе? Или вы предпочитаете общаться на языке взглядов? Так романтично. И так по-маггловски. Гарри сжал челюсти. Рон уже готов был ринуться на Нотта, но что-то удержало его. Вся комната замерла в ожидании. – Закрой свою пасть, Нотт, – наконец проговорил Гарри, не отводя взгляда от Драко. Голос его был низким и ровным, но в нём слышалась сталь. – А то я придумаю, чем её заткнуть. Например, тем, чем твой отец удобряет свои чахлые мандрагоры. Ты будешь соскребать это со стен до самого выпуска. Нотт притворно-обиженно поднял руки в защитном жесте, но ухмылка не спадала с его лица: – Ой, какие страсти! Уизли, твой друг угрожает мне навозом. Это уже даже не уровень гриффиндорца, это что-то глубже. Гарри больше не слушал. Резким движением он наклонился, схватил Драко за запястье и грубо поднял его с кресла. Драко аж вскрикнул от неожиданности, но не сопротивлялся. Его серые глаза, наконец, встретились с зелёными – в них бушевала смесь ярости, стыда и какого-то немого вопроса. – Пошли, – бросил Гарри, уже таща его к выходу. Он вышел первым, всё ещё держа Драко за руку. И в этот момент, проходя мимо насмехающегося Нотта, Драко обернулся. Его голос, тихий, но чёткий, прозвучал в гробовой тишине: – Твои шутки, Теодор, такие же тупые и прогнившие, как твоя родословная. Запомни это. Нотт только улыбнулся в ответ. Но его рука с палочкой лежала на колене. Он едва заметно дёрнул запястьем. Драко, уже на пороге, вдруг почувствовал странное сжатие на своём запястье, там, где его держал Гарри. Не боль, а давление. И сразу же – сдавленный, хриплый кашель позади него. Он обернулся. От его запястья к горлу Гарри тянулась тугая, блестящая цепь из чёрного тумана, заканчивающаяся стилизованным ошейником. Поводок. Грязное, унизительное заклинание. Гарри, которого он тянул за собой, закашлялся, неожиданно почувствовав удушье, и инстинктивно схватился руками за магическую петлю. Его глаза расширились от шока и непонимания. Драко взглянул на Нотта. Тот сидел всё в той же позе, но теперь его палочка была направлена в их сторону, а на лице играла победоносная, мерзкая улыбка. Они вывалились в коридор. Гермиона, стоявшая снаружи в полном оцепенении, увидев цепь, ахнула и мгновенно взмахнула палочкой. Чёрный туман рассеялся с лёгким шипением. Но момент, короткий, позорный момент, уже случился. И Драко его видел. Он видел Гарри, откинувшегося назад от внезапного удушья, его широко открытые, удивлённые глаза, направленные снизу вверх. Видел, как его пальцы вцепились в призрачный ошейник. Видел эту картину целиком – унизительную, странную, заряженную какой-то извращённой динамикой. Щёки Драко, к его ужасу и ярости, предательски вспыхнули ярким румянцем. Не от гнева. Не от стыда. От чего-то другого, тёмного и инстинктивного, что шевельнулось глубоко внутри при виде этой сцены. От этого взгляда снизу вверх. От этой связи, пусть и такой мерзкой. Гарри, уже освободившись, откашлялся, потирая шею. Он посмотрел на Драко, всё ещё не понимая до конца, что произошло, но уловив его краску и странное, заторможенное выражение: – Что? – хрипло спросил Гарри, всё ещё держась за горло. Драко резко отвёл взгляд, его лицо снова стало ледяной маской, но тлеющий румянец на скулах выдавал его с головой. Он не сказал ни слова, просто развернулся и зашагал прочь по коридору, оставив троицу гриффиндорцев в полном, ошеломлённом молчании. А в голове у него, против его воли, пульсировала одна-единственная, чудовищная мысль, от которой кровь снова приливала к лицу: «Чёрт возьми». Дверь в гостиную Слизерина захлопнулась, но напряжённая тишина внутри не рассосалась – она загустела, как студень. Все взгляды, полные смеси шока, злорадства и дикого любопытства, были прикованы к Теодору Нотту, который всё ещё сидел на подлокотнике кресла с блаженной, самодовольной ухмылкой. Первой нарушила молчание Паркинсон. Она медленно завинтила флакон с лаком и поставила его на стол с чётким, сухим щелчком: – Поздравляю, Теодор, – её голос был ледяным и ровным, без единой нотки одобрения. – Ты только что материализовал сексуальную фантазию половины гриффиндорского факультета и подкинул дров в костёр, который уже и так готов был спалить нам всё общежитие. Блестяще. Нотт фыркнул, с наслаждением разглядывая свою палочку, будто только что совершил изящный финт: – О, не благодари, Панси. Просто немного… наглядной агитации. Чтобы наш дорогой Драко лучше понял, в какой роли его видят эти выкормыши. В роли прирученного зверька на поводке. – Он бросил взгляд на дверь. – Хотя, судя по его реакции, идея ему… не то чтобы категорически не понравилась. В углу Забини тихо рассмеялся, отложив журнал: – Лицо у Поттера было бесценным. Полное недоумение, как у детёныша гиппогрифа, которого только что шлёпнули газетой. А Малфой… – он сделал паузу, наслаждаясь воспоминанием. – Малфой покраснел, как гриффиндорский галстук. Интересно, от злости или от чего-то более пикантного? – От унижения, – резко парировала Паркинсон, но в её глазах мелькнула тень сомнения. Она тоже это видела. Этот краска стыда была слишком живой. Слишком личной. Не той холодной ярости, которая заставляла его бледнеть. – Ты публично, при всех, надел на него ярмо. Даже если это была магия. Это переходит все границы. – Границы? – Нотт притворно удивился, спрыгнул с подлокотника и прошёлся по комнате. – Какие границы, милая? Тот, кто сам залез в собачью конуру к волкодавам, не должен удивляться, если его примут за блохастого пса. Малфой сам стёр все границы, когда позволил Поттеру таскать себя за руку по коридорам. Я просто… подчеркнул очевидное. Он остановился перед группой перепуганных младшекурсников, которые тут же отпрянули: – Вы всё видели, – сказал он им сладким, опасным тоном. – Наш благородный Малфой ушёл со своим гриффиндорским поводырём. Как вы думаете, куда? Обсуждать тонкости магического животноводства? Или может, – он снизил голос до конспиративного шёпота, – прорабатывать детали того самого фанфика, который наша дорогая Пэнси так тщательно документирует? Один из младшекурсников, смелый или глупый, прошептал: – М-м-может, они просто поговорят… – Поговорят? – Нотт рассмеялся. – О да, конечно! О погоде. О качестве тыквенного в Зале. О том, как здорово быть публично униженным и потом смотреть на того, кто держит твой поводок! Очень душевные темы для беседы! Его смех был резким, нервным, выдавая скрытое напряжение. Он перешёл черту, и он это знал. Но азарт и злорадство пока перевешивали осторожность. Паркинсон встала, её тёмно-зелёное платье шуршало. – Ты играешь с гранатой, Нотт. И не смотри, что она сейчас в руках у Поттера. Драко… – она запнулась, подбирая слова, – Драко не простит этого. Даже если ему сейчас кажется, что у него другие приоритеты. Ты ударил не по Поттеру. Ты ударил по нему. По его гордости. А гордость Малфоев – вещь коварная. Она может дремать, но, проснувшись, сожрёт всё на своём пути. Включая тебя. Слова повисли в воздухе. Даже Забини перестал ухмыляться, задумавшись. Веселье весельем, но холодная ярость обиженного Малфоя, подкреплённая непредсказуемостью Поттера, была коктейлем, от которого могло стошнить всех. Нотт отмахнулся, но его улыбка стала немного натянутой: – О, я дрожу от страха. Два трагических героя, объединённых общей тайной и общим поводком. Какой сюжет для нового опуса, Пэнси? Назови его «Цепная реакция». Он повернулся к камину, спиной к комнате, демонстрируя пренебрежение, но его плечи были неестественно прямыми. В гостиной воцарилось тяжёлое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием огня. Все понимали – сегодняшний вечер не закончился. Он только отгремел первыми залпами. А главная битва, тихая и беспощадная, теперь разворачивалась где-то за стенами их подземелья, между тем, кого утащили, и тем, кто утащил. И последствия этой битвы могли докатиться до них всех, сметя на своём пути и насмешки, и старые правила, и само это зелёно-серебристое убежище, которое уже не чувствовалось таким уж безопасным. Он засмеялся так, как будто у него внутри лопнула давно натянутая струна. Звук был резким, неровным, почти болезненным. Он смеялся, упираясь ладонями в каменный камин, его тело тряслось. Паркинсон бросила на него взгляд, полный холодного презрения, и отвернулась, снова взяв в руки флакон с лаком, делая вид, что поправляет уже идеальный маникюр. Забини приподнял бровь, наблюдая за этим спектаклем со своей обычной, ленивой отстранённостью. Но Нотт не унимался. Его смех начал утихать, переходя в что-то вроде бормотания, а потом он резко развернулся. Его глаза, блестящие от слёз и какого-то безумного восторга, метнулись к товарищам: – Олень, – выдохнул он, и его губы растянулись в ещё более широкой, сумасшедшей ухмылке. – Его патронус. Олень. Вы помните? Паркинсон вздохнула, демонстрируя всем видом, насколько она выше этого бреда: – Всем известно, Нотт. Это не новость. – А песню помните? – настаивал Нотт, его голос стал срываться на визгливый шёпот. Он сделал несколько быстрых шагов к ним. – Ту, что пели в прошлом году хором эти пьяные пуффендуйцы в Кабаньей Голове? Про… про олений пенис? «Олений член – моя удача, его я с собой всегда тащу…» или что-то в этом роде, боже, это было так тупо! Он залился новым приступом смеха, но уже более тихого, более ядовитого: – Это… это должно стать его гимном! Гимном патронуса Поттера! – выкрикнул он, уже почти умоляюще глядя на них. – Представьте! Он там, в своей башне или где они там целуются, или дерутся, или бог знает что, а мы… а мы здесь поём ему серенаду! В честь его нового талисмана! Паркинсон наконец подняла на него ледяной взгляд: – Ты окончательно спятил, Теодор. Это отвратительно, дешево и инфантильно. Замолчи. – О, да ладно тебе, Панси! – Нотт не сдавался. Он уже не мог остановиться. Адреналин, злорадство и глубокая, давняя зависть к статусу? к вниманию Поттера? ко всему этому непонятному ажиотажу вокруг Драко? нашли выход в этом идиотском креативном порыве. – Это же гениально! Это бьёт точно в цель! Это про его патронус, про его… его связь с Малфоем! Это идеально! Он не давал им вставить слово, начиная навязчиво напевать, приплясывая на месте: – Олений пенис – мой талисман, весь день им занят мой карман… Олений пенис – мой оберег, его я берегу от всех… Напевал он тихо, но настойчиво, как назойливая муха. Паркинсон закатила глаза к потолку, делая вид, что погрузилась в созерцание узоров на тёмном дереве. Забини сначала просто смотрел на Нотта с выражением человека, наблюдающего за редким видом сумасшедшего. Нотт пел второй раз. Потом третий. Каждый раз добавляя всё более нелепые и похабные куплеты, импровизируя на ходу. Его голос, сначала тихий, стал громче, наливаясь театральным пафосом отчаяния и злобы. На десятый раз, когда Нотт, уже хрипя, выводил: «Олений пенис – мой герб и щит, от всех напастей меня защитит!», случилось неожиданное. Сначала раздался тихий, подавленный фырк. Это был Забини. Он сидел, опустив голову, его плечи слегка вздрагивали. Потом он поднял лицо, и на нём была та самая, хищная, циничная ухмылка: – О, чёрт, – пробормотал он, и его бархатный баритон неожиданно подхватил мотив, вполголоса, но совершенно чётко: «…весь день им занят мой карман…» Нотт замер, его глаза расширились от торжества. Он посмотрел на Забини, как на обращённого еретика: – Да! Да, Блейз! Вот так! Паркинсон резко встала, её лицо выражало предельное отвращение. – Вы оба потеряли рассудок и самоуважение. Я не намерена участвовать в этом… школьническом бормотании. Но она не ушла. Она стояла, наблюдая, как два её однокурсника, один – в истерическом восторге, другой – с циничной усмешкой, начинают горланить этот идиотский, похабный куплет всё громче. Забини, раз уж втянулся, делал это с какой-то извращённой элегантностью, как будто пел старинный, слегка неприличный романс. – Олений пенис – мой талисман! – выкрикнул Нотт, уже не сдерживаясь. – Весь день им занят мой карман! – подхватил Забини, кивая в такт. Их голоса, смешанные – один визгливый и срывный, другой насмешливый и бархатный, – эхом разносились по каменной гостиной. Младшекурсники в ужасе жались по углам. Паркинсон, скрестив руки, смотрела на эту сцену, и постепенно, очень медленно, уголок её рта начал дёргаться. Не в улыбку. В нервный тик. В признание того, что этот акт абсурдной жестокости, эта похабная песенка, была тем единственным выхлопом, той единственной местью, которую они сейчас могли позволить себе против Драко, ускользнувшего из их контроля, и против Поттера, вломившегося в их мир. Это было мерзко, глупо и по-своему идеально. И она, даже не открывая рта, уже запоминала слова. На всякий случай. Драко не шёл – он летел вверх по винтовым лестницам, его мантия хлестала по каменным ступеням и его собственным ногам, как чёрно-зелёное знамя ярости и паники. Звук его шагов отдавался эхом в узких проходах, гулким и безостановочным. Гриффиндорцы едва поспевали: Гермиона, задыхаясь, пыталась что-то крикнуть, Рон ругался, спотыкаясь о выступы. Когда они достигли предпоследней площадки перед дверью на Астрономическую башню, Драко вдруг резко развернулся. Он сделал это с такой отточенной, театральной резкостью, что это напомнило Гарри внезапные повороты Снейпа. Мантия взметнулась и опала, обрамляя его бледную, искажённую непонятной эмоцией фигуру. – Вы! – он ткнул пальцем в Рона и Гермиону, его голос звучал хрипло и не оставлял места для возражений. – Ждите здесь. Следующую ступеньку, на которую ступит кто-то из вас, я обращу в лёд так, что вы слетите вниз и будете собирать свои кости до Рождества. В этот момент, тяжело дыша, на площадку ввалился Гарри. Он едва держался на ногах, лицо было красным от напряжения, грудь ходила ходуном. Драко, не дав ему перевести дух, наступил, грубо схватил его за запястье и потащил вверх по последнему пролёту. Гарри, не ожидавший такого рывка, пискнул от неожиданности, его нога запнулась о высокую ступеньку, и он грохнулся вперёд, ударившись подбородком о камень. Звёздочки брызнули перед глазами, во рту появился медный привкус крови – несильный, но унизительный. «Поцелуй со ступенью», – мелькнула глупая мысль. Он, постанывая, поднялся и, не глядя на друзей, поплёлся за исчезающей в темноте лестницы фигурой Драко. На башне было темно, холодно и пусто. Ветер гудел в арочных проёмах, принося с собой колючие снежинки. Драко отступил к парапету, спиной к пропасти. – Объясняй, – его голос был низким и ровным, но в нём дрожала стальная струна, готовая лопнуть. – Что, блять, сегодня было? Что это за дешёвый спектакль в столовой? Что это за цирк с вторжением в мою гостиную? Ты решил добить меня окончательно? Выставить посмешищем перед всем Слизерином? Перед всем Хогвартсом? – Я хотел поговорить! – выпалил Гарри, потирая больное запястье. Его собственная ярость, приглушённая падением, снова полезла наружу. – А ты что сделал? Набросился на меня в коридоре как псих! С палочкой! – Ты пересёк черту! Ты вломился в мой мир и начал там расставлять мебель по-своему, не спросив! – А ты сжёг наш рисунок! – крикнул Гарри, и его голос вдруг сорвался. Он вытащил из кармана смятый, но целый лист – тот самый. – Сжёг! А потом… потом прислал его обратно. Я увидел его и… я чуть не разревелся, Малфой. Потому что понял, что ты сблефовал. Ты не хотел его уничтожать. И я… я повешу его над своей кроватью. На самом видном месте. Чтобы все видели. Драко сжал кулаки, его лицо в лунном свете было похоже на маску агонии. – Ты идиот, Поттер. Полный, безнадёжный идиот. – Да, возможно! – Гарри сделал шаг вперёд, его глаза горели. – Но я устал, понимаешь? Я видел сегодня Джинни. Она с Корнером. Она просто кивнула мне. И всё. И я понял, что я… я завидую. Не ей. А этой… нормальности. Простоте. Я хочу спокойно зайти в Большой зал и сесть рядом с тобой. Хочу спросить, что ты хочешь на Рождество, и не видеть в твоих глазах панику. Хочу видеть, как ты улыбаешься не только на пустой башне или в комнате, где мы прячемся! Хочу кидаться в тебя снежками, когда увезут лошадей! Хочу подарить тебе самый дурацкий, самый лучший подарок на свете и не бояться, что ты сожжёшь его! Я хочу… – он задыхался, слова вырывались клубком, – я хочу любви, Малфой. Обычной, человеческой, не скрытой ото всех. А не вот этого всего! Тайных встреч, взглядов украдкой, страха, что кто-то что-то увидит! Из-за чего? Из-за сплетен? Из-за твоего бледного, дрожащего страха перед общественным мнением? Он замолчал, тяжело дыша. Слёзы, предательские и жгучие, подступили к глазам, но он не позволил им упасть. Драко слушал. Он не перебивал. Его гнев, казалось, угасал, сменяясь чем-то более сложным и глубоким. Он смотрел на Гарри – на этого взъерошенного, отчаянного, невероятно смелого и невероятно наивного идиота, который требовал от мира, от него, казалось невозможного. Молчание длилось вечность, нарушаемое только воем ветра. Потом Драко медленно, почти церемониально, вытащил свою палочку. Он не направил её на Гарри. Он просто взмахнул ею, прошептав что-то неслышное. Вокруг шеи Гарри с лёгким, звенящим звуком материализовался ошейник. Не из чёрного тумана, как у Нотта, а из тонкой, почти невесомой серебристой цепи, холодной, как зимний воздух. Он не сжимал горло, просто лежал там, сверкая в лунном свете. Гарри ахнул, инстинктивно схватившись за него пальцами. Он смотрел на Драко широко открытыми, непонимающими глазами. Драко хмыкнул – коротко, беззвучно. В его взгляде мелькнуло что-то тёмное, сложное, признающее эту странную, извращённую поэзию жеста. Затем он сделал лёгкое движение палочкой. Цепь дёрнулась, не больно, но ощутимо, притягивая Гарри на шаг вперёд. Драко встретил его, наклонив голову. Его поцелуй был не нежным и не яростным. Он был… констатирующим. Твёрдым, коротким, безошибочно понятным. В нём было: «Я услышал. Я понял. Ты – невыносимый, требовательный, и ты – возможно прав». Он оторвался, их дыхание смешалось в облачко пара: – Хорошо, – тихо сказал Драко. Его голос был хриплым, но в нём не было ни насмешки, ни злости. – Я постараюсь быть… лучше. Но время, Поттер. Время ещё не пришло для твоих снежков в Большом залу. Уяснил? Гарри, всё ещё держась за холодную цепь на шее, кивнул. Он что-то хотел сказать, какой-то вопрос, какое-то признание вертелось на языке. Но не успел. Драко, с невозмутимым видом, резко шлёпнул его по затылку – не больно, но звонко. – Это – за портрет у гостиной. И за то, что ты вломился туда как эркланг в оранжерею. Затем, чуть сильнее, он отвесил ему оплеуху по щеке: – А это – за то, что ты идиот. Самый большой идиот на свете. И за этот… рисунок над кроватью. Не смей. И, развернувшись, он зашагал к выходу с башни, оставляя Гарри стоять одного на ветру с серебристым ошейником на шее, с горящей щекой и с тихим, растущим пониманием где-то глубоко в груди, что, кажется, несмотря ни на что, он только что одержал самую странную и важную победу в своей жизни. Драко вернулся в гостиную Слизерина. Ещё на подходе, стоя перед замаскированным входом, он услышал доносящиеся сквозь толстый камень странные звуки – нестройное, сбившееся с ритма то ли пение, то ли выкрикивание слов. Каменная стена впустила его после пароля, и перед ним открылась сюрреалистичная картина. В центре гостиной, в слабом свете зелёных огней камина, Теодор Нотт пританцовывал на месте, в руке он сжимал полупустую бутылку огневиски. Его движения были неуклюжими, больше похожими на выкрутасы пьяного гоблина, а лицо, обычно бледное и замкнутое, было разгорячено. Он горланил какую-то навязчивую, ритмичную мелодию, выбивавшуюся из привычного уклада подземелья. На ковёр кое-где капали янтарные капли. На бархатном кресле у самого очага развалился Блез Забини. Он отбивал такт бутылкой о подлокотник, широко улыбался и, запинаясь, подхватывал припев. А с дивана, едва шевеля губами и не отрывая глаз от глянцевых страниц «Журнала волшебных мод», доносился тихий, механический подголосок Пэнси Паркинсон. Малфой застыл на пороге, в полном ступоре вникая в происходящее, не в силах решить – отступить или вмешаться. Драко на секунду зажмурился, будто надеясь, что это наваждение исчезнет. Но когда он открыл глаза, Нотт только раскачивался сильнее, выкрикивая финальный куплет с экспрессией поющего мантикора. – Объясните, – голос Малфоя, холодный и ровный, прорезал гул, – это новый ритуал вызова демонов или у слизеринцев просто сдали крыши? Или, – он медленно обвёл взглядом раскиданные по ковру обёртки от сахарных перьев и пустую коробку из-под шоколадных лягушек, – кто-то решил встретить Рождество раньше? Забини фыркнул, отхлебнув прямо из горлышка: – Да расслабься, Малфой. Просто… предвкушение праздника. Дух, так сказать. – Он широко развёл руками, едва не выпустив бутылку. – Дух праздника в середине декабря? – Драко поднял одну бровь. – Вы просто нажрались. Нотт, закончив своё выступление низким поклоном перед воображаемой публикой, выпрямился. Его глаза блестели неестественным блеском, но в них мелькала привычная острословица: – Алкоголь – лишь катализатор, Драко. А причина… просто хорошее настроение. Разве для него нужен особый день в календаре? – Он улыбнулся загадочно и плюхнулся в кресло напротив Забини. – Хочешь присоединиться? Там где-то был ещё огненный сидр. Или ты слишком важен для таких вульгарных проявлений радости? Паркинсон наконец оторвалась от журнала, бросив на Драко оценивающий взгляд. – Оставь его, Тео. Он, наверное, только что из библиотеки, где воздух пропитан пылью и тоской. Ему нужно время, чтобы оттаять. Драко вздохнул, скидывая с плеч мантию. Строгость с его лица медленно спадала, сменяясь знакомой усталой снисходительностью. – Сидр, говоришь? – Он направился к небольшому столику, где стояла нераспечатанная бутылка с золотистой жидкостью. – Ладно. Но если вы затянете эту... песню снова, я наколдую вам немоту. На Рождество. Это будет мой подарок. Он поймал взгляд Нотта. За пьяной бравадой в глазах Теодора читалось что-то другое – сброшенное на миг напряжение, лёгкость, которой не было с самого начала учебного года. Может, они и правда просто пытались заглушить тяжёлое послевоенное молчание чем-то громким и бессмысленным. Даже если это была песня про олений пенис. Где-то в каминном жаре с треском лопнуло полено, рассыпавшись снопом искр. Тёплый, пьяный, немного нелепый вечер в зелёном подземелье продолжался.