Я не вернусь.

Следующее утро в Дурмстранге началось, как и положено, с ледяного удара рога. Но на этот раз, когда они сбросили одеяла и встали, мир не обрушился на них волной сковывающей боли. Мышцы ныли глубоким, тупым гулом, напоминая о вчерашнем насилии. Но это была не та всепоглощающая, парализующая агония. Они могли двигаться. Более того, они могли двигаться почти свободно. Утренний душ – ледяное обливание из магических желобов в умывальной не вызвал стонов, а лишь бодрящий, резкий выдох. Вода смывала остатки вчерашнего пота и липкое ощущение зелья, оставляя кожу покалывающей, но живой. Они выходили из своих парных келий один за другим, и на каждом лице читалось одно и то же: осторожное, почти невероятное облегчение. Драко вышел первым, поправляя пряжку на красной теплой мантии с воротником из плотного меха. Его движения были быстрыми, точными, без вчерашней скованности. Он даже позволил себе коротко, по-деловому потянуться, высоко подняв руки, и его позвоночник хрустнул удовлетворяюще. За ним появилась Гермиона. Её волосы были аккуратно собраны в косу, а на лице – выражение глубокой заинтересованности, будто она только что решила сложнейшую теорему. Она несла в руках пустой флакон от зелья, внимательно разглядывая остатки на стенках. Рон вывалился следом, широко улыбаясь во весь рот. Он похлопал себя по бокам, проверяя, всё ли на месте: – Ничего себе зельице! – воскликнул он, не скрывая восторга. – Меня вчера тот здоровяк с бородой разминал. Сидел на мне, будто тролль на полене! По-пидорски, конечно, – он покраснел, но больше от смущения, чем от осуждения, – но, блин, это было... невероятно приятно. Как будто тебя собирали по кусочкам обратно. А ты как, Гермиона? Гермиона взглянула на него поверх флакона: – Состав примитивен, но эффективен, – заявила она своим лекторским тоном. – Арника, гаультерия, окопник, усиленные, судя по ощущениям, стимулятором регенерации тканей... и чем-то, блокирующим болевые сигналы на уровне нервных окончаний. Грубо, но действенно. Последним вышел Гарри. Он ещё потирал шею, но на его лице тоже была тень лёгкости, которой не было с момента прибытия. Он встретился взглядом с Драко, который в этот момент оборачивался, услышав возглас Рона. Их глаза встретились на секунду. В серых глазах Драко не было вчерашней паники, стыда или ледяной стены. Была лишь усталая ясность и что-то вроде молчаливого понимания. Он кивнул Гарри, коротко, почти незаметно, и тот в ответ чуть мотнул головой. Никаких слов, никаких намёков на вчерашнюю неловкость. – Идём, – просто сказал Драко, поворачиваясь к лестнице. – Горнов не любит, когда опаздывают. Рассвет в Дурмстранге не наступал – он пробивался сквозь толщу облаков и тумана невыразительным светом. Рог прозвучал ровно в пять, и на этот раз подъем был чуть менее мучительным. Зелье сработало. Мышцы ныли глухой, терпимой болью, а не острым огнем разрывов. Когда они спустились на завтрак, их походка была более уверенной. В столовой их ждала та же серая каша, но теперь они смотрели на неё иначе. Гарри и Рон принялись за еду молча, но уже без прежнего отчаяния. Гермиона, сидевшая между двумя дурмстрангцами даже завела короткий, деловой разговор о составе зелья. – Корень ледоплата, выдержанный в спирте из северных ягод, эссенция шерсти снежного тролля для упругости тканей... логично, – кивала она, а местный парень с одобрением хмурил брови. – Ты быстро соображаешь. Для южанки. Драко ел молча, уставившись в стену, избегая встреч взглядом с кем бы то ни было, особенно с Гарри. Его щеки периодически покрывались легким румянцем при любом неосторожном звуке ложки о миску, но он держался. Первым занятием этого утра была «Тактическая навигация в ограниченно-магической среде». Их вывели не в класс, а в лабиринт из ледяных стен, выросший за ночь на тренировочном поле. Задача прости: найти выход, имея только базовые заклинания и компас, стрелка которого вращалась под воздействием случайных магических помех. Это был урок не силе, а хитрости, экономии энергии и наблюдению за природными ориентирами – направлению ветра, наростам льда на стенах. Гермиона блистала, вычисляя закономерности. Рон заблудился первым. Гарри и Драко, не сговариваясь, оказались в одном тупике. Они переглянулись, и в этот раз в их взгляде не было ни паники, ни злости. Драко, кивнув на едва заметную трещину во льду, сказал: «Здесь дует. Стена тоньше». Гарри, не споря, направил палочку и выпустил слабое, сфокусированное заклинание. Лёд треснул, открыв проход. Они прошли его, не обменявшись больше ни словом. После обеда, густая рыбная похлёбка, которая на удивление оказалась съедобной и сытной, к ним подошли те самые старшекурсники, что приносили зелье. Арн оглядела их оценивающе: – Ноги не отказывают? Спины держат? – Держат, – буркнул Рон, с некоторой даже гордостью выпрямляясь. – Зелье помогло, – добавила Гермиона. – Спасибо. – Не за что. Это минимум, – отозвался бородатый. – Завтра Горнов добавит в комплекс работу с грузами на льду озера. Мышцы должны быть готовы. Если заболит снова – скажите. Дозу увеличат. Их забота была не теплой, а сугубо прагматичной, как у мастера, настраивающего инструмент. Но в этой прагматичности было больше уважения, чем в сладких речах Шармбатона. Самым впечатляющим оказался вечерний урок, взрослая волшебница, та самая женщина со шрамом – профессор Грив, не стала объяснять теорию. Она вывела их к краю леса, указала на валуны, поросшие мхом, и на корявые, промерзшие стволы деревьев. – Ваша задача не превратить один предмет в другой. Ваша задача изменить его свойства, чтобы он стал полезным здесь и сейчас. Камень – в укрытие или платформу. Дерево – в оружие или опору. Заклинания – только те, что можете произнести, задыхаясь, на бегу. Начинайте. Это была магия выживания в чистом виде. Гарри, вспомнив инстинкты, сработавшие ещё на турнире, сумел сделать из валуна нечто вроде низкого бруствера. Рон, к своему удивлению, превратил сук в довольно увесистую дубину. Гермиона, скрипя зубами от концентрации, заставила корни дерева сплестись в подобие сидушки и спинки, примитивное, но кресло. А Драко подошел к плоскому камню, долго смотрел на него, а затем, шепнув заклинание, изменил не его форму, а структуру поверхности. Камень стал идеально гладким и тёплым. Профессор Грив, проходя мимо, остановилась и тронула его рукой: – Рационально, – одобрительно кивнула. – Источник тепла и сигнальный ориентир в тумане. Думаешь, новенький, это ценно. Похвала прозвучала как приказ. Драко лишь кивнул, но в его глазах на миг мелькнуло нечто, кроме усталости – слабый огонёк радости. К концу дня, когда они валились с ног, но уже не с ощущением полного разгрома, а с тяжёлой, заслуженной усталостью, стало ясно: Дурмстранг не ломает. Он куёт, жестоко, безжалостно, но целенаправленно. Здесь не было места для склок или неловких сантиментов. Была работа, общая работа и пока они шли по промёрзшему коридору к своим кельям, между ними всеми уже не висела прежняя ледяная стена обид. Её заменяло молчаливое, усталое понимание: они все в одной лодке. В ледяной, суровой, опасной лодке. И чтобы не утонуть, придётся грести в такт. Даже если этот такт отбивает свирепый ритм дурмстрангского рога. Почти перед самым сном Грейнджер постучала и, не дожидаясь ответа, вошла в комнату, парни располагались на своих узких кроватях, втиснутых в каменные ниши. Воздух пах сушёными травами и воском. Поттер растирал по икрам лечебное зелье, оставшуюся со вчерашнего дня. Он поморщился от натуги. – Гарри, как ты? – спросила Гермиона, прикрывая за собой дверь из соснового массива. – Дурмстранг, конечно, испытание. Но, полагаю, полезное. Гарри лишь кивнул, указывая подбородком на свободный край своего спального места. – Знаешь, о чём я думаю, Герми? – голос его звучал задумчиво, пока пальцы втирали зелье в натруженные мышцы. – Это пригодилось бы в бою. Наверное, даже до войны я бы не отказался пройти тут подготовку. И Хогвартс учит иначе, но я скучаю по дому. Думаю, через месяц мы тут привыкнем и даже окрепнем. Особенно Драко, – он бросил взгляд на второго обитателя комнаты. – Прикуси язык, Поттер, – рявкнул Малфой, не отрываясь от, кажется, маггловской книги, которую прихватил с собой при отъезде из Хогвартса. Страницы шуршали сухо, как опавшие листья. Они говорили просто ни о чём: о вкусной еде, о тыквенном соке, о тёплых булочках с корицей. Всё это казалось недостижимой роскошью на фоне местной похлёбки, пахнущей рыбой и сырыми кореньями, каши, рагу. Но вскоре Гермиона поднялась, отряхнув складки грязно-серых местных штанов: – Ладно, парни, я пойду. Рон уже третий сон видит, и мне пора. Доброй ночи. Дверь захлопнулась, оставив их в зыбком круге света. Гарри вытер ладони о грубую простыню, избавляясь от следов зелья, и взгляд его упал на Малфоя. Тот лежал на спине, обнажённый по пояс, и лениво водил пальцем по строке потрёпанной книги. Свет от крошечного шара огня – единственного источника тепла и в этой темнице, скользил по его телу, выхватывая из полумрака острые ключицы, проступающие под бледной кожей рёбра, впалый живот. Тени плясали, делая его почти бесплотным, почти нереальным. И тут Гарри осенило. Мысль пришла не как решение, а как удар, как спазм, как та самая боль, которую они вчера растирали друг в друге. Он не стал думать. Думать здесь, в этом месте, было опасно. Здесь нужно было делать. Не говоря ни слова, он налил себе на ладони ещё немного зелья. Жидкость блеснула в свете: маслянистая, густая, издавая тот самый терпкий травяной аромат. Он растёр его между ладонями, чувствуя, как разгорается тепло, и поднялся. Драко не успел среагировать. Ни мускул не дрогнул, чтобы отстраниться, защититься, спросить как Гарри уже уселся ему на бёдра, точь-в-точь как вчера, как сегодня, как будто эта поза уже стала для них привычной, естественной, неизбежной. Они оказались близко. Пах к паху. Грудь к груди почти. Поттер провёл намасленными, горячими руками по впалому животу Малфоя вверх – медленно, почти намеренно, давая почувствовать каждое прикосновение, каждый сантиметр скольжения. Кожа под его пальцами была бархатной, мягкой, приятной во всех смыслах, несмотря на шрамы. Движения были медленными – вызывающе, провокационно, будто он смаковал то, что раньше было запретным. Малфой оторвался от книги. Одна светлая бровь поползла вверх. Идеальная, аристократическая дуга, в которой читался немой вопрос, но губы молчали. Гарри не объяснил. Он просто продолжил. Втирал согревающий состав широкими, уверенными движениями, ёрзая на узких бёдрах, чувствуя под собой напряжение чужих мышц. Его пальцы почти нежно обвили талию, скользнули по бокам, задерживаясь на каждом позвонке, на каждой впадинке, а затем поползли снова вверх и целенаправленно, будто невзначай, скользнули по бледно-розовым соскам. Ответ не заставил себя ждать. Малфой резко, почти со свистом втянул воздух, звук вырвался помимо воли, хриплый, рваный. Книга с глухим стуком соскользнула с его груди и упала на каменный пол, распластавшись, как подстреленный кокатрис. Его тело напряглось под Гарри, но не для того, чтобы оттолкнуть. Напряглось по-другому: всё в нём, каждая линия, каждая мышца, застыла в ожидании. Руки его беспомощно сжали складки одеяла по бокам – побелевшие костяшки, и подушечки пальцев, вцепившиеся в грубую ткань, как в единственный якорь. Всё в нём кричало. О долгих неделях вынужденного отдаления, о накопленном напряжении этих трёх дней в ледяных, безжалостных стенах Дурмстранга, где каждый взгляд был на счету, каждое прикосновение невозможной, запретной роскошью. О голоде, который они оба прятали за усталостью и болью. – Поттер... – Голос его прозвучал хрипло, низко, больше как предупреждающий рык, чем слово. Но в этом рыке не было настоящей злобы, было предупреждение, вываливая наружу пульсирующую потребность, от которой не спрятаться, не заговорить, не убежать. Гарри не ответил. Он только прижал ладони сильнее к груди, к сердцу, которое билось под пальцами часто и неровно, как птица в клетке. Маслянистое зелье создавало между их кожей скользкую, горячую, почти неприличную преграду и одновременно убирало её, позволяя ладоням скользить свободно, без сопротивления, без стыда. Его собственное дыхание сбилось. Эти полтора месяца – тишина, память о невинных прикосновениях, которые стали одновременно и ядом, и противоядием. О ласке, которой не было, и о поцелуях, которые только снились. Всё это сжалось сейчас в один бешеный, пульсирующий комок, рвущийся наружу. Он сместился чуть ниже. Чуть плотнее. Целенаправленнее. Усиливая трение там, где их тела встречались, горячие даже через слои ткани. И услышал, как у Драко перехватило воздух. Звук – сдавленный, полузадушенный, сорвавшийся с губ помимо воли. Пальцы Малфоя впились ему в бёдра, вцепились в ткань с такой силой, будто хотели разорвать её, стащить, добраться до кожи. Но так и застыли там, судорожно сжимаясь и разжимаясь, не в силах ни продолжить, ни остановиться. Его глаза – серые, острые, даже в этом полумраке пронзительные, поймали взгляд гриффиндорца. В них читалась буря. Всё сразу: стыд, жгучий и липкий, злость на себя, на него, на эту ситуацию, неподдельное, обжигающее желание, которое невозможно было спрятать. И немой вопрос – зачем сейчас? Зачем здесь, где стены такие тонкие, где любой звук может стать приговором, где их могут услышать? Но «здесь» и «сейчас» было единственным, что у них оставалось, что их, наверное, спасало. Этот узкий, аскетичный мирок в чужой, враждебной школе, где они были чужими вдвойне, где не было ни Хогвартса, ни привычных правил, ни прошлого, которое душило. Только этот каменный мешок, только пламя висящее под потолком, только они вдвоём. Гарри наклонился невыносимо медленно. Пока его губы почти не коснулись уха Малфоя. Пока его шёпот не стал похож на звук разрываемой ткани, на предсмертный хрип, на молитву. – Терпеть больше не могу. Это было признанием. Капитуляцией и приказом одновременно. Слова, сорвавшиеся горячим, отчаянным шёпотом, ударили сильнее любого прикосновения. Такая откровенная, первая, неумелая, отчаянная ласка происходила не в стенах их дома, не в Хогвартсе с его знакомыми коридорами и уютными гостиными. Здесь, в Дурмстранге, где солнце лишь намекало на своё присутствие, спрятанное где-то глубоко за тучами и деревьями. Здесь, где даже свет был чужим. Малфой замер. Секунда. Три. Пять. Он смотрел в эти зелёные глаза за стёклами, сейчас, в полумраке, они были почти чёрные, бездонные, и видел в них то же, что чувствовал сам. И страх. Ледяной, липкий, невыносимый страх. Страх, что это будет ошибкой. Что завтра всё станет по-другому. Что это только здесь, только сейчас, а потом снова тишина и расстояние. Воздух между ними вибрировал, напряжение будто можно было схватить рукой и держать. И в этой тишине – ни звука из-за стены, ни шороха, ни шагов в коридоре. Только их дыхание, сбитое, хриплое, горячее. Только близость, ставшая невыносимой. – Кретин, – выдохнул Драко одними губами, беззвучно, но Гарри прочитал это движение. И вместо того чтобы обидеться, он вдруг улыбнулся – криво, облегчённо, как человек, которого только что простили за всё сразу. Пальцы Малфоя на его бёдрах наконец сдвинулись с места. Они не стащили брюки, как Гарри надеялся, а лишь скользнули выше, под задранную рубашку, впиваясь ногтями в поясницу. Холодно. Остро. До мурашек, побежавших по позвоночнику, непривычно до дрожи, хорошо до боли в сведённых скулах. – Только тихо, – прошептал Драко. – Уизли храпит за стенкой так, что стены дрожат. Если он услышит... – Я умею тихо, – выдохнул Поттер ему в губы и поцеловал – медленно, тягуче, смакуя каждый миллиметр чужих губ, каждую секунду этой краденой, запретной близости. Драко отвечал так, будто хотел выпить его до дна, до самой сути. Язык скользнул внутрь, требовательный, жадный, почти голодный, но при этом руки на спине Гарри вдруг дрогнули. Сбились с ритма. Поттер почувствовал это кожей – мгновение ступора, когда Малфой будто наткнулся на невидимую стену, споткнулся о собственный страх. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо. Глаза в глаза. – Всё хорошо? – одними губами уточнил он. Драко дёрнул подбородком – резкий, рубящий жест отрицания, но не отказа. Скорее «не спрашивай» или «я сам не знаю». Гарри понял. Он помнил тот разговор за ужином и не мог такое забыть: обрывочный, дерзкий, вырванный из тишины, когда Малфой впервые, закусывая губу, рассказал о том, что происходило под крылом Тёмного Лорда. О том, что прикосновения могут быть разными. О том, что некоторые из них не забываются – въедаются под кожу, остаются там навсегда. – Я не он, – прошептал Гарри, глядя прямо в серые глаза, в самую глубину, где плескалось что-то тёмное и пугливое. – И не собираюсь ничего брать силой. Малфой сглотнул, кадык дёрнулся резко, судорожно. Он ничего не сказал, только потянул Гарри обратно, в поцелуй, но теперь мягче. Разрешающе. Отдавая контроль, а не требуя. Они целовались долго. Так, как не позволяли себе эти полтора месяца упиваться каждым мгновением, каждым движением языка, каждым вздох, который приходилось проглатывать, заталкивать обратно в лёгкие, чтобы не нарушить тишину. Губы Драко были сухими, обветренными после трёх дней на воздухе Дурмстранга, и Гарри облизывал их, смачивая, пока они не стали мягкими и податливыми, пока не начали отвечать жадно, благодарно, без оглядки. Руки Гарри тем временем жили своей жизнью. Он гладил бока Малфоя, проводил пальцами по выступающим рёбрам, слишком острым, слишком заметным, спускался к талии и снова поднимался, изучая, запоминая, вбирая в кончики пальцев каждую линию этого чужого, такого близкого теперь тела. Кожа под его ладонями была горячей несмотря на прохладу в комнате, несмотря на каменные стены, дышащие зимой. Местами шершавой от старых шрамов, которые Гарри не разглядывал, но чувствовал: тонкие полоски, неровные края, следы того, о чём они никогда не говорили вслух и, наверное, никогда не поговорят. Драко дышал через раз. Он не стонал, это было бы слишком громко, слишком опасно, но его грудная клетка вздымалась всё чаще, а пальцы до розовых, почти кровавых следов впивались в плечи Поттера. Когда ладонь Гарри накрыла сосок сжимая и слегка прокручивая, Малфой закусил губу так сильно, что выступила кровь. Тёмная, солёная, металлическая. – Извини? – Гарри замер, чувствуя, как внутри всё обрывается. Драко мотнул головой отчаянно, почти агрессивно, и поймав его руку, с силой прижал обратно к груди. Молчаливый, кричащий жест. Гарри продолжил. Он водил большими пальцами по розовым соскам, чувствуя, как они твердеют под кожей, превращаясь в тугие горошины, как всё тело Малфоя выгибается ему навстречу, но беззвучно, только дрожь и сбитое дыхание выдавали его состояние. Это было почти мучительно – видеть, как Драко сдерживается, как борется с собой, как рвётся между желанием закричать и необходимостью молчать и знать, что причина не только в тонких стенах. Гарри сполз ниже. Он целовал ключицу острую, выступающую, яремную впадинку, где бешено пульсировала жилка, ложбинку между грудных мышц. Языком провёл по соску – медленно и дразняще. Драко дёрнулся так, будто его ударило током. Зажимая себе рот ладонью, уже искусанной до ярких следов, он выгнулся дугой, и Гарри увидел его глаза. Расширенные, мутные, с поволокой, в которой плескалось наслаждение. Чистое, беспримесное, почти невыносимое. – Ты чего... – выдохнул он одними губами, едва различимо, но Гарри уже повторил. Лизнул. Прикусил, осторожно, слегка касаясь зубами. Втянул в рот, посасывая, играя языком. Рука Малфоя в его волосах сжалась до боли, до искр из глаз. Сам он зажмурился, откидывая голову, открывая тонкую, длинную шею, он беззвучно открыл рот в крике, который не смел издать. Гарри видел, как пульсирует жилка на его шее, бешено, как сердце колибри, как напряглись мышцы пресса, проступая под молочной кожей, как бёдра сами собой приподнимаются навстречу ища большего контакта. Он оторвался от груди и посмотрел вниз. Штаны Драко уже не скрывали ничего – ткань натянулась, ясно очерчивая член, твёрдый, пульсирующий, явно готовый к ласкам. Гриффиндорец нервно сглотнул. У него самого опыта с парнями не было, только с Джинни, только то, что считалось правильным и обычным. Но здесь, сейчас, с Малфоем, всё было иначе. Он не знал, как правильно. Боялся сделать больно. Боялся сделать неловко. Боялся разрушить то хрупкое, что только вновь начало складываться между ними. Он понятия не имел, как это делается с парнем. С Джинни было как-то проще. Тело девушки он знал, изучал, запомнил каждую реакцию за те разы, что они оставались вдвоём в тесноте комнаты дома на площади Гриммо, пока все спали. Тогда ему казалось, что он всё делает правильно: по её вздохам, по тому, как она выгибалась ему в руки, по этим коротким, сдавленным звукам, которые она позволяла себе только в самой темноте. Но сейчас, глядя на чужое тело под собой, Гарри растерялся. Это была не Джинни, а Драко. Острые ключицы, сильные плечи, молочная кожа, на которой каждый след оставался слишком заметно. И член – твёрдый, чужой, пугающе откровенный в своей готовности, в своей отдельности от всего, что он знал раньше. Он опустил руку и неуверенно коснулся – просто пальцами, будто пробуя на ощупь незнакомый предмет. Потом сжал, как когда-то сжимала для него Джинни – инстинктивно, по памяти тела, и начал двигать рукой. Слишком резко. Слишком сухо. Не так. Драко под ним дёрнулся, но не от удовольствия – скорее болезненно, закусывая губу, вжимая голову в плечи. Гарри замер, не понимая. Он попробовал иначе: погладил большим пальцем головку, как делал тогда, с телом Джинни, помня, как она вздрагивала и тихо постанывала от этого движения. Драко вдруг резко втянул воздух сквозь зубы, но опять не так. Не с наслаждением. – Да что я не так делаю? – отчаялся Гарри шёпотом, чувствуя, как голову заливает стыд незнания. И в отчаянии этом снова сжал пальцы, пытаясь вспомнить ритм – мягкий, с лёгким поворотом кисти, как учили собственные воспоминания. И тут пальцы Драко снова вцепились ему в волосы. Дёрнули. Больно. До слёз. Гарри поднял голову и замер. Драко смотрел на него сверху вниз, и вид у него был смущающий до невозможности. Щёки горели неровным, пятнистым румянцем, сползающим на шею. Глаза мутные, расширенные, с приятным блеском. Губы припухли, искусанные в попытке молчать, а на запястье, которое он прижимал ко рту, алели свежие следы зубов, глубокие, до капелек крови, выступивших на ссадинах. Он зажимал себе рот, чтобы не закричать. И смотрел на Гарри так, будто тот был последним идиотом во всём, не то что магическом, а во всём грёбаном мире. – Ты... – выдохнул Драко, и голос его сел до хриплого, сиплого шёпота, в котором не осталось ничего от яда. – Ты что, никогда... Ты вообще представляешь, что делаешь? Гарри мотнул головой, чувствуя, как лицо заливает жаром. Стыдно было до физической невозможности смотреть в глаза. Он – герой, победитель Тёмного Лорда, прошёл войну, смерть, предательство, а тут не может справиться с членом. С обычной, простой физиологией. – Я только с Джинни, – признался и это прозвучало как жалкое, детское оправдание. Драко закатил глаза – коротко, выразительно, как умел только он, ну или возможно весь род Малфоев. Потом медленно выдохнул, видимо, собираясь с мыслями, прогоняя сквозь себя волну раздражения и, кажется, собственного смущения. И его рука в волосах Гарри расслабилась, из жёсткого, почти агрессивного захвата стала почти поглаживанием. – Идиот, – выдохнул он, и в этом слове вдруг услышалось только принятие. – Смотри сюда. Он взял руку Гарри в свою. Холодные, длинные нежные пальцы накрыли горячие, сбитые мозолями от метлы, от тренировок, от войны и медленно, очень медленно, давая прочувствовать каждое движение, сжал их вокруг своего члена. Правильно. Не как дубину, которой можно было отвесить троллю, а так, чтобы пальцы легли под нужным углом, обхватывая, а не сдавливая. – Не сухо, – выдохнул Драко, поднимаясь к самому уху Гарри, чтобы говорить тихо-тихо, почти в кожу, касаясь губами кончика смущённого хрящика. – И не дёргано. Сожми сильнее у основания, а когда ведёшь вверх – чуть ослабляй. Чтобы скользило, понял? А головку... – он провёл большим пальцем Гарри по головке, собирая выступившую смазку, влажную, тягучую. – вот тут не дави, а гладь. Кругами. Медленно. Понял? Гарри кивнул, чувствуя, как само сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. Он попробовал повторить медленно, осторожно, как только что учили. Сжал у основания, повёл вверх, чуть ослабляя хватку, потом снова вниз, добавляя ритм. Драко выдохнул, и в этот раз выдох был правильным. С хрипотцой, с дрожью, с закрытыми глазами и откинутой головой, открывающей незащищенную шею. Он сначала замолчал, потому что Гарри наклонился и лизнул головку – влажно, горячо, пробуя на вкус. Но тут же дёрнулся так, что чуть не ударился затылком о стену, зажимая рот запястьем. Гарри увидел, как на глазах у него выступили слёзы – от напряжения, от необходимости молчать, от того, что он не мог этот стон выпустить. – Рукой помогай, – еле выдохнул Драко, когда Гарри оторвался на секунду, переводя дыхание. Голос его сел окончательно, превратился в сиплый полутон. – Ртом и рукой одновременно и не торопись. Медленно. Гарри слушался. Он делал так, как говорили, как направляла эта рука в его волосах, то сжимающаяся до боли, то расслабляющаяся, поглаживающая. Он чувствовал, как Драко тает под ним, как уходит напряжение из мышц, как ломается его железный контроль, как дыхание сбивается до отдельных, рваных всхлипов, которые он давит в собственную кожу. И от этого внутри разливалось что-то горячее, пьянящее, почти незнакомое. Он делает правильно, он справляется. И причина этого – он сам. – Твою мать, – выдохнул вдруг он, и пальцы в тёмных волосах сжались до острой, сладкой боли. Гарри, поняв всем телом, к чему всё идёт, слегка ускорился. Ритм – глубже, рука в такт рту, язык кругами по головке, вбирая, лаская, дразня. Член во рту набух, запульсировал, стал горячим до жжения, и через несколько секунд рот наполнился горячим, солёным, чуть горьковатым семенем. Он сглотнул, не задумываясь, просто сделал это, как нечто само собой разумеющееся, даже не успев испугаться или поморщиться. Малфой обмяк на кровати, тяжело дыша, прикрыв глаза рукой. Его грудь вздымалась так, будто он бежал от взрывопотама – глубоко, неровно, с остаточными судорогами удовольствия. Гарри осторожно отстранился, вытер губы тыльной стороной ладони и просто смотрел на него. Расслабленного. Уязвимого. Чужого и своего одновременно. Пальцы Драко сползли с лица, открывая глаза – мутные, удовлетворённые, с тенью привычной, въевшейся насмешки, которая возвращалась первой, как только мозг начинал снова соображать. – Чтоб ты знал, Поттер, – выдохнул он едва слышно, наверное, чтоб не услышали соседи. – у тебя отвратительная техника. Торопишься. Давишь. Чуть зубами не поцарапал. Гарри фыркнул, чувствуя, как уходит напряжение – вытекает из плеч, из сведённой челюсти, из пальцев, которые только что сжимали простыни. – Практики мало, – прошептал он в ответ, глядя прямо в серые глаза. – Будешь учить? Драко посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом криво усмехнулся – той самой усмешкой, от которой у Гарри всегда внутри всё переворачивалось, даже когда они ненавидели друг друга. И, схватив за отворот рубашки, рванул к себе, заставляя лечь рядом. По полу что-то слабо цокнуло и покатилось, скорее всего пуговица, не выдержавшая напряжения этого вечера. – Придётся, – выдохнул Драко куда-то в плечо, утыкаясь носом в грубую ткань. – Раз уж ты такой безнадёжный. Гарри лежал, прижатый к боку Драко, чувствуя, как тепло чужого тела просачивается сквозь одежду, как медленно, лениво возвращается к норме пульс – сначала его, потом Драко, они дышали в одном ритме, не сговариваясь. Тишина в комнате стояла такая плотная, такая густая, что каждый вздох казался оглушительным, почти неприличным. Где-то за стеной размеренно, как старое кузнечное оборудование, похрапывал Рон – этот звук был единственным напоминанием, что они не одни во всей вселенной. Драко не отодвигался. Его пальцы всё ещё лежали в ладони Гарри – расслабленные, тёплые, невесомые, как будто принадлежали не ему, а кому-то другому, кто не умел сжимать их в кулаки от злости. Гарри смотрел в потолок, боялся пошевелиться, боялся разрушить этот момент. Ему казалось, что если он сейчас что-то скажет или сделает, Драко очнётся, вспомнит, кто они друг другу, и снова станет колючим и чужим. Спрячется за своей бронёй, как глизень в раковину. Но Драко не становился. Он лежал неподвижно так долго, что Гарри уже начал думать – уснул. Провалился в сон без сновидений, вымотанный до предела. А потом почувствовал – лёгкое, почти невесомое движение. Пальцы Малфоя, освободившись из его ладони, скользнули по животу Гарри. Медленно. Лениво. Провели дорожку от пупка вверх, к груди, очерчивая контуры мышц, которые после трёх дней тренировок обозначились острее, жёстче, рельефнее. Он затаил дыхание. – Не дышишь, – утверждал слизеринец куда-то в плечо, в голосе звучала усмешка. – Боишься? Гарри сглотнул. Кадык дёрнулся. – Не знаю, – честно признался он. – Я... не знаю, что будет дальше. – Дальше, – Драко приподнялся на локте, нависая над ним. – Дальше моя очередь. Серые глаза смотрели сверху вниз, и в них было что-то, от чего у Гарри перехватило дыхание. Не торжество победителя и Героя Британии, не привычная насмешка, не вызов. Что-то другое. Тёплое. Почти нежное. И одновременно тёмное, глубокое, тягучее, от чего внутри всё сжималось в сладком, пугающем предчувствии. Драко склонился ниже. Его волосы коснулись лица Гарри – щекотно, почти невесомо, как паутина. Он целовал медленно. Сначала уголок губ – пробуя, примеряясь. Потом скулу – горячо, влажно. Потом линию челюсти, спускаясь к шее, к тому месту, где бешено колотился пульс. Каждое прикосновение было отдельным обещанием, каждое движение губ – откровением, которое не требовало слов. Поттер закрыл глаза. Он чувствовал, как горячее дыхание обжигает кожу, как кончик языка проводит по пульсирующей жилке на шее, как зубы слегка прикусывают мочку уха – осторожно, едва касаясь, дразня. И от каждого этого движения по телу пробегала дрожь, которую невозможно было контролировать, невозможно было спрятать. – Ты дрожишь, – выдохнул Драко ему в ухо, и от этого шёпота, тёплого, интимного, мурашки побежали по позвоночнику. – Замолчи, – выдохнул Гарри, но руки его сами потянулись к Драко, вплетаясь в светлые волосы, притягивая ближе, ещё ближе, вжимая в себя. Драко усмехнулся. Гарри почувствовал это движение губ на своей коже, вибрацию смеха, спрятанного глубоко. Он целовал ключицы солёные от пота, ложбинку между ними, спускался ниже, к груди, не пропуская ни дюйма этой разгорячённой, живой, отзывающейся плоти. Язык очерчивал контуры мышц, губы втягивали кожу, оставляя влажные красноватые следы, и Гарри казалось, что он сейчас сгорит. Рассыплется пеплом прямо здесь, на этой узкой, жёсткой койке, под этими губами. Он понятия не имел, что так можно. Что прикосновения могут быть такими неторопливыми, изучающими, сводящими с ума своей медлительностью. Джинни была другой – торопливой, горячей, прямой, как полёт бладжера. А Драко действовал как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Он смаковал каждое мгновение, каждую реакцию, каждый вздох, который Гарри пытался сдержать и не мог. Когда губы Малфоя сомкнулись вокруг соска, Гарри дёрнулся, чувствуя, как внутри всё взрывается фейерверком, рассыпается на осколки. Драко не остановился. Он втягивал, посасывал, проводил языком медленно, мучительно медленно, и от этого хотелось то ли кричать, то ли молиться. Гарри посмотрел вниз и замер. Драко поднял голову ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Глаза его, сейчас почти чёрные от расширенных зрачков, смотрели с томным, глубоким жаром и собственным восщищением от которого у Гарри подогнулись бы колени, если бы он стоял. Губы припухли, влажные, чуть приоткрытые, на нижней запеклась кровь – его собственная, от укуса. Прядь светлых волос упала на переносицу, делая его почти беззащитным. Почти. – Нравится? – одними губами спросил Драко, и в этом вопросе был только жар. Только обещание. Только знание, что да, нравится, и они оба это знают. Гарри кивнул, не в силах выдавить ни звука. Драко улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у Гарри всегда внутри всё переворачивалось, когда они скакали на лошадях, занимали первые места на экзамене, когда они танцевали на праздничном балу. Он опустился ниже. Губы скользнули по животу – по напряжённым, перекатанным мышцам, по дорожке волос, уходящей вниз, под резинку штанов. Драко дразнил – проводил языком по коже, оставляя влажные дорожки, прикусывал, дул, заставляя Гарри выгибаться и сжимать кулаки в простынях, чтобы не застонать в голос. Рон за стеной хрюкнул особенно громко, скрипнула кровать, кажется, во сне перевернулся на другой бок, и они замерли, прислушиваясь к звуку, к тяжёлому дыханию друг друга, к тому, как мир за тонкой стеной напомнил о себе. А потом Драко поднял голову и посмотрел на Гарри с таким выражением – заговорщицким, почти детским, несмотря на всю взрослость момента, что у Гарри ёкнуло сердце. – Тише, – одними губами сказал Драко и продолжил. Когда его рот наконец сомкнулся вокруг члена Гарри, тот чуть не закричал. Драко делал то же, что несколько минут назад делал Гарри, но совсем по-другому. Он знал, как. Он чувствовал каждую точку, каждое движение, каждый ритм, каждую грань этого чужого, такого отзывчивого тела. Гарри рискнул открыть глаза – и пожалел. Картина, открывшаяся ему, была такой, что отпечаталась под веками навсегда, врезалась в память калёным железом. Драко, бледный, почти светящийся в полумраке, с взъерошенными волосами, с прикрытыми от сосредоточенности глазами, брал в рот так глубоко, что Гарри, кажется, видел, как движутся мышцы его горла. А потом отстранялся, проводил языком по головке, обводил уздечку, дразнил, мучил, и снова брал – медленно, мучительно. Он не просто делал. Он творил магию. Каждое его движение было выверенным, каждое прикосновение рассчитанным. И при этом в нём не было механичности, не было холодной отстранённости. Была страсть. Был голод. Было что-то такое интимное, такое личное, отчего у Гарри сжалось горло. Драко поднял глаза. Он смотрел на него, не останавливаясь, не отрываясь, и в этом взгляде было всё: и привычная аристократическая, его, дерзость, и уязвимость, и жар, и что-то такое глубокое, личное, что Гарри не знал, как назвать. Поттер почувствовал, как приближается разрядка, как всё внутри скручивается в тугую, невыносимую пружину. Он дёрнул Малфоя за волосы пытаясь предупредить, отстранить, дать знак, но тот только рукой сжал его бедро сильнее. Гарри кончил, чувствуя, как слёзы выступают на глазах от напряжения, от необходимости молчать, от того, как это было хорошо. До боли. До крика. До потери себя. А Драко принимал, глотал, не отрываясь, и смотрел, смотрел на него этими невозможными глазами. Когда Гарри обмяк, проваливаясь куда-то в тёплую, ватную пустоту, Драко медленно отстранился. Он облизнул губы – небрежно, лениво, будто книззл, только что получивший миску сметаны, и Гарри поймал себя на том, что следит за этим движением как заворожённый. – Ты... – выдохнул он, не зная, что сказать. Слов не было. Было только это ощущение, что мир только что перевернулся. Что возможно пути к отступлению просто небыло. Драко усмехнулся. Подполз выше, укладываясь рядом, и уткнулся прохладным носом в его плечо, в мятую, влажную ткань рубашки. Его пальцы снова нашли ладонь Гарри, переплелись – надёжно, крепко, будто боялись потерять. – Молчи, Поттер, – прошептал он куда-то в ключицу, дыхание щекотало кожу. – Портишь момент. Гарри послушно замолчал. Он лежал, чувствуя, как голова Драко давит на плечо, как ровное, успокаивающееся дыхание щекочет кожу, как пальцы в его руке расслабленно замирают, становятся невесомыми. И думал о том, что никогда в жизни не видел ничего красивее, чем этот рубленый профиль в полумраке, эти длинные ресницы, отбрасывающие тени на острые скулы, эти припухлые, искусанные губы, которые только что... Гарри зажмурился, отгоняя мысль, потому что иначе можно было снова сойти с ума. Где-то за стеной Рон перестал храпеть и что-то пробормотал во сне – неразборчиво, сонно, по-детски. Где-то далеко ухнула сова, наверное, полярная, каких здесь было много. А здесь, в узкой, скрипучей койке, пахло зельем, потом, и чем-то ещё – сладким, интимным, их общим. Запахом, которого не было ни у кого другого. – Драко, – прошептал Гарри в темноту закрытых век. Тишину надо было разорвать, иначе она становилась слишком густой, слишком тяжёлой. – Чего тебе? – Голос на плече сонный, ленивый. – Спасибо? Драко поднял голову и посмотрел на него с непередаваемым выражением: – Ты идиот, Поттер, – выдохнул он. – За что «спасибо»? Гарри пожал плечами, насколько это позволяло положение. – За то, что научил, – Пауза. – За то, что... – Он запнулся, подбирая слова, и не нашёл. – За то, что ты есть. Драко смотрел на него долго. Очень долго. Серые глаза в полумраке казались почти чёрными, и в них происходило что-то, чему Гарри не знал названия. А потом Драко вдруг наклонился и поцеловал – коротко, почти невесомо, в уголок губ, в самую чувствительную точку, откуда по всему телу разбежались мурашки. – Спи, – прошептал он, снова утыкаясь в плечо, пряча лицо. – Завтра нас снова будут гонять по плацу, и ты пожалеешь, что не выспался. Гарри улыбнулся в темноту глупо, счастливо. – Спокойной ночи, Драко. – Малфой, – поправил тот, но в голосе не было раздражения. Только усталость. Только привычка.