Не целуй меня, пока пахнешь земляникой

Пальцы бездумно скользят по глянцевой поверхности фарфоровой кружки, обводят скол на ободке — старый, ещё с тех времен, когда он сам мальчишкой забегал к бабе Глаше за молоком и свежими пирожками. Воспоминание липнет к сознанию, тянет за собой другое — как тогда, в детстве, они с Сеней наперегонки неслись от её крыльца, обжигая пальцы горячей выпечкой, и смеялись так, что у обоих животы болели. Антон морщится и встряхивает головой, отсекая картинку. Не сейчас. Со стороны приоткрытой форточки слышится блеяние соседской козы, стрекотание лениво просыпающихся после зимних заморозков кузнечиков и где-то вдалеке — тонкий свист и выкрики. Кажется, снова дядя Миша с кем-то что-то не поделил. Обычный вечер в их деревне. Антон смотрит на хлебную крошку, одиноко оставленную на накрытом кружевной дорожкой столе, и ловит себя на мысли, что ощущает себя примерно так же: одинокий, никем непонятый, оставленный всеми. Крошка, которую никто не съест, потому что все уже давно насытились. — Антошенька, ты чего это не кушаешь? — Голос бабы Глаши врывается в его мысли, мягкий, ворчливо-ласковый. — Бледный совсем, поди, опять по лесу шастал целый день — вон, какие глаза уставшие да руки все в царапинах! Антон машинально опускает взгляд. И правда, новая царапина — длинная, красная, тянется от локтя почти до запястья. Ветка хлестнула, когда пробирался к дальнему кордону проверить, не ставили ли браконьеры петли. Он даже не заметил тогда, и только сейчас чувствует, что она саднит. Но он знает, от чего устал по-настоящему. Не от леса и не от работы. От того, что он, матёрый альфа, который в одиночку обходит целый лес даже ночью и не боится ни зверя, ни ловушек, оставленных людьми, уже которые сутки не может вытравить из ноздрей эту чёртову землянику. Она въелась в него, преследует повсюду: в лесу, среди сосен и мха, он вдруг ловит себя на том, что замирает и принюхивается, как дурак, зная, что это просто наваждение. Но в глубине души каждый раз наивно хочет верить, что сейчас из-за ближайшего дерева выйдет Арсений. Тот, что смотрел на него такими преданными, искренними глазами, когда Антон зашивал его дурацкую руку, что у самого сердце сбивалось с ритма. Тот, что пахнет по-родному правильно и нужно. Поэтому он здесь, у бабы Глаши. Сбежал, как трус, к единственному человеку, который может заткнуть фоном этот навязчивый запах своими пирогами и причитаниями. Думал, отвлечётся, переждёт, придёт в себя. Но не выходит. — Я не голодный, — говорит он, заставляя голос звучать мягко, хотя внутри всё скручивается узлом. С тихим вздохом откидывается на спинку стула, и тот жалобно скрипит под его весом. — Я же перекус с собой всегда беру, когда лес патрулирую, так что не волнуйся, с голоду не помру. Он даже улыбается — той самой ямочкой на щеке, от которой деревенские бабушки всегда умиляются и перестают задавать лишние вопросы. Баба Глаша всплескивает руками, но глаза так и горят тревогой и волнением. Она всегда видела его насквозь. — Да о тебе только и делать что волноваться! — не унимается она, поднимая прихватками с плиты тяжёлую кастрюлю. Пар из-под крышки валит густой, ароматный. — Пропадаешь в лесу днями и ночами, всё никак не находишься туда! Если б не Тайга, вообще бы дома не появлялся! — Это моя работа. — Антон пожимает плечами, задумчиво ковыряя шов на своих джинсах. Надо бы их постирать, совсем серыми от дорожной пыли стали. Но мысль о том, чтобы идти сейчас к себе, в пустой дом, где пахнет только деревом и тишиной, почему-то кажется невыносимой. — Работа, — баба Глаша цокает, откидывая крышку. По кухне разносится густой, наваристый запах тушёного мяса с луком и морковью. Антон покашливает, силясь скрыть звук забурчавшего от голода желудка, но по неодобрительному взгляду старушки понимает, что фокус не удался. — Твоя работа, как лесничего, — ходить и проверять, нет ли ловушек каких и зверья побитого. А ты свою работу перевыполняешь сто крат! Вот только никто тебе за это сверх не заплатит, а еще и здоровьеце посадишь, как потом детишек делать будешь, а? Посмеиваясь и качая головой, Антон встаёт из-за стола и подходит к печи, чтобы налить себе ещё чая из заварника. Запах сушёных трав щекочет ноздри, но сквозь него вдруг пробивается наваждением сладкая ягодная нота. Он зажмуривается на секунду, приказывая себе собраться. — Какие детишки, баба Глаша? — Спрашивает с неприкрытой усмешкой. — Вы же знаете, я волк-одиночка. Мне до семьи, как отсюда до Москвы пешком. — Ой ли! Подзатыльник оказывается лёгким, но неожиданным. Антон даже чай расплескивает, уставившись на старушку с искренним недоумением. Она ниже его на четыре головы, но умудряется доставать каждый раз, и как только? — С дочкой Ирочки вон как хорошо управляешься, она в тебе души не чает. — Баба Глаша всё не унимается, усаживаясь на стул с грузным выдохом. — Да и сама Ирочка тебе уже как жена почти. И готовит, и убирает, и за собакой твоей присматривает, когда тебя нет. Красивая, умная, заботливая, а какие пироги стряпает! Чудесная жёнушка бы получилась. Антон молчит, глядя, как она повязывает на груди края шали. Ира и правда хорошая, и пахнет от неё корицей и хлебом, уютно так, по-домашнему приятно. Не так, чтобы сносило крышу. Не так, чтобы хотелось прижать к стене и вдыхать запах до головокружения. Спокойно так. Ровно даже, наверное. — Не пожалела её судьба, ох не пожалела... — вздыхает баба Глаша. — Такая молодая, а уже вдова. Царство её супругу небесное да сил Ирочке побольше... Антон давит в груди тяжёлый вздох и чуть громче необходимого возращает чайник на плиту. О мёртвых либо хорошо, либо никак, и он старается вообще не поддерживать разговоры о почившем муже Иры, чтобы не видеть осуждения в глазах других. Потому что ничего хорошего об этом ублюдке он точно не может сказать. И как бы это ни звучало, Антон рад, что это животное, способное поднять руку на омегу и ребёнка, уже который год кормит своим премерзким телом червей в мокрой земле. — Ладно вам, — говорит он, мягко, но твёрдо, возвращая разговор в относительно безопасное русло. — Одно дело — иногда видеться с Алисой и дарить ей подарки, а другое — быть полноценным отцом. Не для этого я, уж поверьте. Он почти падает на стул, запнувшись о ножку. В доме бабы Глаши всё какое-то кукольное, игрушечное, и он чувствует себя великаном, забравшимся в нору к лилипутам. Мебель жалобно скрипит под ним, кружка в ладони кажется напёрстком, и даже воздух здесь другой — спрессованный какой-то, тесный, будто до его носа из-за роста кислород никак не дойдёт полнценно. Антон чувствует себя неуклюжим и огромным, способным всё разрушить. Впрочем, это чувство сохраняется и за пределами этого кукольного домика. — Да нет, Антоша, — баба Глаша смотрит на него с той особенной, всевидящей мудростью, которая бывает только у стариков, проживших долгую жизнь. Вздыхает тихо, с печалью, от которой у самого сердце щемит. — Просто, видимо, Ирочка — не та, кто тебе предначертана судьбой. Точно тебе говорю, только ты встретишь того самого человека, и сразу будут и мысли о детишках, и желание свою жизнь перевернуть с ног на голову. Антон сглатывает. Пальцы, сжимающие кружку, белеют на костяшках. Тот самый человек. Бархатистая нотка парного молока и яркая, сладкая земляника ощущаются на языке вдруг так явно, что Антон невольно приоткрывает губы и выдыхает поражённо. Баба Глаша смотрит на него внимательно, и Антон отчётливо понимает — она знает, ну или догадывается. От неё вообще что-то сложно скрыть. Он уже открывает рот, чтобы перевести разговор, сменить тему, сказать что-то нейтральное, что не будет так сильно бить по сознанию и скрытым глубоко внутри желаниям, как вдруг слышит шум воды. Голова дёргается на звук одновременно с тем, как слетают с губ слова: — А кто там? — как бы ни старался, чтобы голос звучал ровно, он вырывается с непривычной хрипотцой, будто осипший. Баба Глаша и глазом не ведёт, встаёт со стула с тихими причитаниями больной спине и тянется за ещё одной кружкой, висящей на крючке над раковиной. — Сенечка пришёл, помыться попросился. У него же в доме ни душа, ни бани — одна печка старая да рукомойник на улице. А он после дождя этого, после ремонта, грязный весь, уставший. Жалко его такого, вот и пустила. У Антона дёргается глаз, и он делает слишком поспешный глоток чая, тут же ошпаривая язык. Вода перестаёт литься совсем скоро. Антон очень старается быстро допить чай и уйти от греха подальше, но не успевает: дверная ручка душевой поворачивается с едва слышимым скрипом. — Баб Глаша, — расслабленный голос Арсения бьёт по барабанным перепонкам не лучше кувалды, — а у тебя не найдётся какой-нибудь футболки? А то у меня эта совсем уже... испачкалась... Подошедший к дверному проёму Арсений замолкает в момент, увидев сидящего на стуле гостя. Тонкие пальцы сжимают узел полотенца на груди с силой, открытые плечи с каплями воды на коже, усыпанной родинками, сутулятся под тяжёлым взглядом Антона. Блядский. Случай. Во рту пересыхает слишком стремительно для человека, который в одно горло выпил только что вторую чашку чая. Он медленно скользит взглядом по влажной от воды коже, блестящей в тусклом свете потолочной лампы. Не оставляет без внимания оголенные участки острых, таких хрупких с виду, ключиц, узких плеч и тёмных от воды волос, прилипших мокрыми завитками к вискам. У Арсения запах после горячего душа меняется, раскрываясь коктейлем, от которого кружится голова. Парное молоко становится слаще, сдобренное с лихвой земляничным привкусом, остаётся на губах едва ощутимой, фантомной пенкой, которую Антон слизывает языком. Сладкое безумие, скручивающее внутренности в тугой жгут. Голос бабы Глаши звучит как сквозь толщу воды: — Да, Сенечка, точно есть, даже твоего размера найдётся. Сейчас посмотрю. Сложив прихватки друг на друга, она разворачивается к выходу с кухни, но Антон мягко останавливает её, придерживая за руку. — Я помогу найти, — говорит он, и голос звучит ниже обычного, с хрипотцой, которую он даже не пытается скрыть. Не давая никому опомниться, он добирается в два шага до Арсения, хватает его за руку и выводит в соседнюю комнату, закрывая за ними дверь с громким хлопком, отдающимся в ушах резким звуком. Комната небольшая, заставленная ящиками и коробками, пахнет пылью, старыми вещами и мышами, и свободного места здесь до того мало, что Антон уже начинает сомневаться в адекватности своего поступка. Отпустив дверную ручку, он медленно поворачивается и сталкивается с испуганным взглядом широко раскрытых голубых глаз. Арсений отступает мелкими шажками и тихо ойкает, ударившись спиной об колонну из наставленных друг на друга коробок. Антон не в силах отвести взгляда — наверняка потемневшего и хищного, наверняка смущающего. Он чувствует, как его собственный запах мгновенно меняется, становится гуще, резче, в нём проступают низкие, тяжёлые ноты базилика, с примесью терпкой древесной горечи и чего-то первобытного, звериного. Это не получается контролировать — тело реагирует мгновенно на такого расслабленного и открытого сейчас истинного, чёрт бы его побрал. Это бесит. Потому что он не должен так реагировать. Не на человека, который предал доверие в глубоком детстве, а потом даже ни разу не решился прийти и поговорить. Не на человека, который оставил в деревне свою умирающую бабушку и... Его самого. Антон встряхивается, точно пёс, которого окатили водой. Был бы хвост — тот посносил бы уже всё барахло, заставленное в этой комнате и не дающее нормально дышать в тесном пространстве, заполненном кислеющей от страха земляникой. В носу свербит, хочется его почесать, но Антон принципиально этого не делает, раздражаясь ещё и от этого дискомфорта, подпитываясь бешенством, готовый вылить его на омегу разом. — Ты о чём думаешь вообще? — Антон медленно подкрадывается, замечая, как Арсений вжимается спиной в коробки всё сильнее. — Голышом по чужому дому шастаешь? Гортанный рык из груди выходит самостоятельно, на инстинктах. Антон вдыхает слишком резко, крылья носа трепещут от этой раздражающей ноты страха в запахе Арсения, которая только подстёгивает внутреннего зверя. Потому что, блять, не нужно бояться. Не рядом с ним, не его. Только не его. — Я... Я не... Не знал, что тут кто-то будет, — лепечет он в ответ, и жалкие оправдания тонут в густеющем воздухе. Он растерянно хлопает ресницами, с которых всё ещё срываются капли воды, и намеренно уводит взгляд, раздражая Антона всё сильнее своим видом невинной овечки. Стоит, прижимая к себе полотенце, будто пытаясь срастись с ним, сделать его своей второй кожей. Мокрый, испуганный чужим напором, с влажной повязкой на руке, которую надо бы заменить. Выглядит жалко и одновременно до одури привлекательно. Запах в комнате становится невыносимым. Их запахи смешиваются, и у Антона темнеет в глазах: базилик накрывает землянику своим весом и яркостью, но она не сдаётся, проступает сладкими, упрямыми нотками, будто трава, не желающая быть придавленной асфальтом, прорастающая сквозь него снова и снова. В низ живота стреляет горячей волной. У Антона вспыхивают щёки, горит грудная клетка от желания прижать к себе этого невыносимо красивого и до раздражения нужного ему омегу. Дёсна зудят и ноют тупой болью, прорезаемые острыми клыками, которые никак не удаётся контролировать. Он сглатывает горькую слюну с привкусом крови, случайно прокусив щёку. И это тоже бесит — Антон слишком давно не ощущал такой потери контроля над собственным организмом. Он и сам не понимает, как оказывается так близко к Арсению, что может теперь разглядеть каждую чёрточку, каждую родинку на скуле, линию губ и тень страха в бегающих глазах. — Ты специально надо мной издеваешься? — выдыхает он, почти касаясь губами его лба. — Что?.. — Арсений головой мелко мотает, прижимая полотенце плотнее, вцепляясь в него пальцами до сводящей руки болью. — Я не понимаю, я... Я просто помыться пришёл, у меня же... Не работает ничего. Челюсти сжимаются до боли, до резанувшего по ушам скрипа эмали. Антон выдыхает шумно сквозь стиснутые зубы и отшатывается, но всё ещё находится невыносимо близко к человеку, до которого не смеет даже докасаться. Слишком близко. Недостаточно близко. — Я на крыше твоей горбатился полдня, калитку сделал, руку зашил. — Голос срывается на хрип, слова вылетают рваными, тяжёлыми кусками. — Думал, что я тебе должен: за грубость, в память о твоей бабке, да и просто, по-соседски. Мы же, блять, теперь соседи. Думал, помогу, станет легче и забуду о тебе даже думать. А теперь ты вот так стоишь рядом, такой... — Он обводит взглядом его фигуру, от мокрых волос до босых ступней на холодном полу. — И я... Блять, я не могу! Он дышит шумно, будто долго бежал от волков, впивается пальцами в волосы, отросшие на затылке закрученными завитками. Тело подставляет его, реагирует на раздражитель в виде истинного слишком явно, и если Арсений переборет страх и опустит взгляд немного ниже, ему не составит труда заметить выпуклость в районе его паха, которую даже свободные джинсы не в силах скрыть. — Не могу, — повторяет он тише, почти про себя, тряся головой в попытках избавиться от навязчивых картинок, вспыхивающих под закрытыми веками. Он не может объяснить, что именно он не может, потому что этот список слишком длинный. Не может нормально, полной грудью, дышать рядом с ним, не может перестать думать, не может забыть, как он пахнет. Не может простить. Но Арсений, кажется, начинает что-то понимать. Под его тяжёлым, тёмным взглядом, под его давящим запахом, омега реагирует инстинктивно, на уровне древнейшей памяти. Он чуть поворачивает голову, открывая сильнее шею, подставляя её, как самый явный жест подчинения и доверия. И Антон это видит, замечает на каком-то подсознательном уровне, как замедляется чужое дыхание. Видит каждый миллиметр открывшейся кожи, чувствует даже с небольшого расстояния, как пульс на ней бьётся часто-часто, как от страха, так и от чего-то другого. И запах меняется — страх отступает, уступая место чему-то тягучему, вязнущему на губах. Внутри всё закипает, переворачивается в хаосе из мыслей и желаний, которые Антон не смеет проецировать на омеге. Только не на нём, только не сейчас. — Не делай так, — произносит он жёстко, с металлическими нотками, режущими тишину комнаты. — Не надо на меня так смотреть и так пахнуть. Я не железный. Арсений вздрагивает, будто от пощёчины, и снова вжимается в коробки. В его глазах робкими ростками проступает осознание. Полотенце сползает ещё на сантиметр, сильнее открывая ключицу и участок груди. — Я не специально... — голос у него тихий, севший, будто он наглотался пыли, витающей в комнате. — Я не понимаю, что с тобой происходит... Ты будто сам не свой. — Не понимаешь? — Антон горько усмехается уголком губ. Усмешка выходит страшной и без малейшей тени веселья. Он беснуется внутри, с трудом удерживает губы сомкнутыми и язык за зубами, чтобы не проболтаться. Сейчас обсуждать их истинность, о которой Арсений может догадываться только на инстинктивном уровне, совсем не хочется. Да, если быть честным хотя бы с самим собой, не хочется вовсе. Потому что Антон привык жить в этой ненависти. Она его подпитывает, держит на плаву. Если не будет её — он утонет в новых, неизведанных чувствах. Ему страшно. Он не умеет плавать. Антон делает шаг назад, будто пытаясь разорвать невидимую нить, которая тянет его к этому омеге. Но в тесной комнате это ничего не меняет — расстояния по-прежнему катастрофически мало. — А кто ты вообще такой, чтобы я из-за тебя голову терял? — выплёвывает он, и слова сочатся горечью, копившейся годами. — Бросил свою бабку, не навещал толком, дом весь разваливается. А теперь вдруг приехал, вознамерился дом продать, ещё и глазами своими хлопаешь так жалостливо, будто все тебе что-то должны. Будто лично я должен тебя теперь спасать. А с чего бы? Что ты мне сделал хорошего за все эти годы? Каждое слово попадает точно в цель. Арсений бледнеет всё сильнее, но кожа на щеках, наоборот, краснеет от затапливающего чувства вины. Антон с трудом сглатывает извинения, сердце больно сжимается, требует забрать свои слова назад, потому что Антон виноват не меньше, а, может, даже больше. Это ведь он альфа, он сильнее априори, он должен быть ведущим, а не ведомым. Но отступать ему некуда, и если Арсений просто стоит, принимая удар за ударом, то Антон, не жалея, наносит их один за другим. — Я не просил меня спасать, — пытается возразить Арсений, но голос звучит неубедительно, ломается на полуслове. — Я вообще не понимаю, почему ты так реагируешь... Мы столько лет не виделись. Мы... Можно сказать, едва знакомы. — Едва знакомы? — Антон вскидывает бровь, и в глазах его вспыхивает опасный огонь. — Ты так думаешь? Он проводит рукой по лицу, смахивая испарину, выступившую из-за напряжения, и снова смотрит на Арсения. Тот стоит, прижимая пораненную руку к груди. Жест беспомощный, такой детский, защищающий самое уязвимое место. И от этого жеста у Антона внутри всё переворачивается. Злость на его беспомощность, на собственное желание защитить, физическое притяжение, старая, детская обида — всё смешивается в гремучую смесь, которая ищет выхода. Он делает шаг к нему. Один. Второй. И оказывается почти вплотную, чувствуя жар, исходящий от ещё влажной кожи. Рука, будто чужая, сама тянется вперёд, пальцы ложатся на подбородок Арсения. У него кожа такая нежная, горячая, под пальцами быстро бьётся пульс. Антон заставляет его поднять голову и заглянуть в глаза. — Ты хоть понимаешь, как ты пахнешь сейчас? — спрашивает он тихо, почти ласково, но от этой мягкости мороз по коже даже у него самого. — Как ты на меня влияешь? Арсений замирает, широко распахивая глаза. В них плещется такое непонимание, от которого у Антона сносит крышу окончательно. Для Арсения он просто сильный, властный альфа, под взглядом которого подкашиваются колени. Просто магнит, к которому тянет без объяснений и причины. Он не знает, что это его альфа. Не понимает, почему тело предательски отзывается на каждое слово и движение. А Антон знает. И это мнимое чувство власти пьянит похлеще самого крепкого самогона. Он резко отпускает его подбородок, отворачивается к прикрытому занавеской окну, впиваясь пальцами в подоконник. Плечи напряжены до дрожи, кулаки сжаты так, что костяшки белеют. За мутным стеклом улавливается темнота, только дальний фонарь качает жёлтый маятник света по бездорожью. — Иди уже оденься, — голос звучит глухо. — Пока я... пока я не сделал того, о чём потом пожалею. В ответ звучит оглушающая тишина. Антон слышит только собственное дыхание и стук крови в ушах. Но вдруг раздаётся шорох и следом — едва слышный шаг. Антон чувствует спиной его приближение, каждой клеткой кожи. Слышит, как скрипят половицы под босыми ногами. Запах становится ближе, окутывает, дразнит. Здоровая рука ложится ему на спину неуверенно и робко, касаясь самыми кончиками пальцев. Сквозь ткань рубашки Антон чувствует их тепло, прожигающее насквозь. — Антон... — голос тихий, почти умоляющий. И это становится последней каплей. Антон разворачивается рывком, хватает его за плечи, стараясь не задеть больную руку. Даже в этом аду контролирует себя, чтобы не сделать ненароком больно. Не обращая внимания на прозвучавший в ответ на резкие действия писк, он прижимает Арсения к стене, нависая сверху. Коробки позади Арсения жалобно скрипят, съезжают в сторону, вываливая вещи на пол, но им обоим плевать. Антон вжимается носом в его влажные волосы, жадно вдыхает запах мыла и едва слышный — хвои, но ему нужно не это. Он скользит носом по виску, к шее, и замирает, наконец находя земляничные ноты, от которых сводит внутренности. Антон вдыхает глубоко, жадно, будто утопающий, который наконец вынырнул и теперь хватает губами каждую доступную крупицу кислорода. Из груди вырывается низкий, довольный рык зверя, который оказался там, где и должен быть: рядом со своей стаей. Арсений под этим бешеным напором обмякает, запрокидывает голову, полностью открываясь. Отдавая всего себя, показывая, что он готов довериться. Полотенце сползает почти до пояса, и Антон не сдерживается, поднимает руку и пальцами накрывает голую грудь, цепляет пальцами взбухший от возбуждения сосок. Пальцы здоровой руки вцепляются в рубашку Антона на груди, сминают в каком-то щемящем отчаяние ткань. Он тонко всхлипывает, когда Антон проводит губами по его шее, по пульсу, чувствует, как тот живо бьётся под кожей. Облизывает солоноватую кожу, прикусывает зубами — осторожно, почти нежно, но клыки оставляют за собой красные полосы. Помечают. Арсений всхлипывает громче, выгибается, вжимаясь в стену голыми лопатками и одновременно подаваясь навстречу, к нужному и родному теплу. Ещё секунда, и случится непоправимое. Антон уже почти полностью теряет контроль над собой, мир сужается до точки соприкосновения губ с кожей, до запаха, до этого тихого молящего скулежа, который срывается с губ омеги. Его омеги. И в этот момент за дверью слышатся шаги и скрип половиц. — Антош! Сенечка! Где вы там потерялись? Ужин стынет! Реальность врывается в сознание грубо, без спроса, разбивая наваждение вдребезги. Антон замирает, широко раскрывая глаза и впиваясь тёмным взглядом в бешено бьющуюся венку на тонкой длинной шее. Следы от собственных зубов горят алым цветом, слишком резко контрастируют с белоснежностью чужой кожи. Медленно, с нечеловеческим усилием Антон отрывается от него. Смотрит в мутные, с расширенными зрачками, глаза, полные непонимания и неприкрытого желания. Губы припухшие, приоткрытые, а ведь Антон их даже ни разу не коснулся. И от этого хочется выть в голос. У Антона дыхание сбито, грудь ходит ходуном, глаза наверняка потемнели до черноты. Запах в комнате стоит такой густой, что хоть топором руби. Но он берёт себя в руки, сжимает волю в кулак, заставляя зверя внутри заткнуться и спрятаться куда подальше. И так уже наломали дров. Он отступает и смотрит на Арсения долгим, тяжёлым взглядом. Тот стоит, прижимаясь спиной к стене, в съехавшем полотенце, с влажной кожей, с красными следами от губ и клыков на шее, с расширенными зрачками. И от вида такого открытого, бесстыдно-прекрасного Арсения, хочется плюнуть на всё и вновь прижаться к нуждающемуся в нём и его ласках теле. Но он только произносит, добавляя в голос строгие, металлические ноты: — Забудь. Арсений вздрагивает, будто от удара. Пытается что-то сказать, но Антон не даёт, продолжает, чеканя каждое слово: — Ты приехал, перевернул тут всё, а завтра, может, уедешь обратно. А я снова останусь. Здесь мой дом, вся моя жизнь. А ты... — он обводит взглядом его фигуру, и в глазах мешается горечь с физическим голодом. — Ты городской. Был и будешь. И даже если однажды мы оба друг другу всё простим, ничего не выйдет. Арсений открывает рот, чтобы возразить, но Антон снова не слушает. Слова текут сами, ранч обоих осколками разбитых надежд: — Так что не смей смотреть на меня так, будто я тебе что-то должен. Пока не поймёшь, чего хочешь на самом деле, не подходи ко мне. Пока не решишь, останешься ты или снова сбежишь. Он отворачивается, опять впиваясь пальцами в подоконник, сжимая дерево так, что оно жалобно поскрипывает под его напором. — Иди, — голос глухой и севший. — Баба Глаша зовёт. За спиной повисает густая тишина, но следом слышится тихий всхлип и торопливые шаги босых ног к двери. Щелчок дверной ручки, и комната пустеет. Антон остаётся стоять у окна, глядя в тёмное стекло, за которым ничего не видно. Только своё собственное отражение с тёмными глазами, взлохмаченными волосами, с бешено бьющимся сердцем между рёбер. В комнате всё ещё дурманяще пахнет сладкой земляникой. Антон закрывает глаза, сжимает челюсти и давит в себе желание завыть в голос израненным зверем.