Не целуй меня, пока пахнешь земляникой

Сжимая до треска кожаный переплёт ручки от чёрного лакированного чемодана, Арсений не может сдвинуться с места. Дверь такси за его спиной глухо закрывается. Мир асфальта, стекла и выхлопных газов — мир, где он успешный архитектор Арсений, а не Сеня, потерявшийся в своих сомнениях мальчишка, — остаётся там, за поворотом. В лёгких першит — дорожная пыль из-под колёс уезжающей машины так и норовит пробраться глубже, заполнить собою изнутри, напомнить о том, что Арсений давно уже не свой здесь. Чужой. «— Лес тебя больше никогда не примет!» Тихо ахнув, он делает шаг назад, будто кто-то его с силой толкнул в грудь, и едва не спотыкается об колесико чемодана. Арсений беспомощно руками всплёскивает, с трудом ловя равновесие, под зажмуренными веками образ кудрявого мальчика мельтешит: его лицо искажено злостью и глубокой обидой, от которой всё ещё, даже спустя двадцать лет, надсадно болит где-то под рёбрами, не желая успокаиваться. Вместе с тем приходит и собственная обида. Накопившаяся, концентрированная и только, кажется, усилившаяся в знакомой обстановке. — Спокойно, — шипит Арс себе под нос, впиваясь пальцами в кожаную ручку, пытаясь зацепиться за настоящее, заземлиться. Но настоящее — здесь. В запахе влажной земли, прелой листвы и чего-то неуловимо-сладкого, от чего в уголках глаз пробиваются слёзы ностальгии. От весеннего вечернего зноя хлопковая рубашка в мелкую полоску неприятно облепляет вспотевшую кожу. Арсений расстёгивает сразу две пуговицы у горла, оттягивает воротник, выдыхая с шумом, и набирает в лёгкие побольше воздуха, едва не теряя сознание. Оказывается, если дышать всю свою сознательную жизнь выхлопными газами большого города, то запах природы может показаться не просто свежим и чистым: он обожжёт лёгкие своей яркостью и калейдоскопом составляющих. От дома, что Арсений помнит из своего раннего детства, осталась лишь жалкая тень. Некогда золотистые от смолы и тщательного ухода брёвна, теперь были цвета мокрой глины, влажный зелёный мох — совсем не декоративный, как Арсений использовал иногда в своих проектах — занимал пространство между ними, вызывая внутреннее отвращение и желание помыть руки с мылом. Шифер на крыше местами просел и прохудился под тяжестью выпавшего этой зимой снега, а старый флюгер в виде заржавевшего петуха скривился и замер в вечном печальном поклоне. Арсений скользит унылым взглядом по окнам: пыльные, покрытые мелкой сеткой паутины, в виднеющемся убранстве дома по их краям висят некогда белые занавески, сейчас наверняка пожелтевшие от времени и затхлого воздуха. С трудом подавив вздох отчаяния, Арсений несмело приближается к дому и заносит над крыльцом ногу. Лакированный ботинок неуверенно придавливает рассохшуюся доску. Ещё одно усилие — и он оказывается перед дверью. Треснувшая краска, влажная древесина, холодная, облупленная ручка. Ключ, тяжёлый и чужой, с трудом поворачивается один раз и намертво застывает. Арсений дёргает сильнее — внутри что-то хрустит с мелодичным звуком окончательной поломки. — Чёрт. Слово повисает в воздухе грубым, городским пятном. Слишком громкое. Слишком чужое. Он оглядывается. Несмотря на то, что на часах только начало шестого вечера, улицы пусты. Покосившиеся заборы, проступающая по их периметру молодая трава, далёкий крик вороны. И ни единой души, помощи ждать неоткуда. Арсений вздрагивает, обнимая себя руками за плечи. Ощущение, что он здесь один, посреди огромного неизведанного пространства, накрывает его с головой, оседая на языке горькой правдой. Напоминая о том, что он здесь лишний. Не придумав ничего лучше, он принимается выбивать дверь плечом, и это совсем не та сцена из боевиков, когда главный герой делает это быстро и круто, с размаху влетая в дверь и снося её в лёгкую. Пусть древесина и прогнила у косяка, и поддалась с тоскливым скрежетом, потратил на это Арсений не меньше десяти минут и точно заработал себе синяк на уже онемевшей от ударов руке. Раздражённый и уставший, потирая плечо, он переступает порог дома, чувствуя, что его небольшая победа над первой трудностью в деревне, кисло пахнет плесенью и поражением. Первым его встречает запах. Не бабушкин сладкий пирог с сорванной с кустов за забором клубникой из детских воспоминаний. А запах пустоты и быстротечности времени. Пахнет пылью, осевшей на поблёкших обоях, горечью засушенных трав, пучками висящих у окна на небольшой кухоньке. Арсений замирает на пороге. Его собственный запах — земляники и парного молока, запах омеги, тщательно скрываемый под слоями городского парфюма, — бессильно тает в этом удушающем воздухе. Взгляд цепляется за одиноко лежащую на старой тахте кружевную шаль, и Арсений на негнущихся ногах проходит вглубь дома. Ботинки глухо стучат по деревянному полу, кровать проминается и поскрипывает под его весом, когда Арсений присаживается на самый край и стягивает с тёплого лоскутного покрывала бабушкину шаль. — Бабуля, — шёпот горло дерёт виной и стыдом, накрывшими в одночасье. В уголках глаз слёзы скапливаются, жжением и солью царапая чувствительную кожу. Арсений к носу прижимает шаль, закрывает глаза и вдыхает полной грудью, пряча слёзы и всхлипы в мягкой ткани, ещё отдалённо пахнущей хозяйственным мылом и чебрецом. Запахом дома и беззаботного детства. — Прости-и, — скуля, он заваливается на бок на кровать, прижимая колени к груди и единственную родную вещь в этом враждебно настроенном месте — к носу. — Прости, что меня не было рядом... Прости меня, бабуль... И вот он уже не взрослый мужчина, уважаемый в широких кругах столицы архитектор, не сдерживающий свои эмоции и натягивающий на лицо привычную маску омега, для которого проявление чувств равно признание слабости. Он снова тот мальчик, восьмилетний Сеня, приезжающий к своей любимой бабуле на каникулы каждый год, срывающий с кустов грязными руками вишню и бегающий по округе в галошах и со счастливой, беззаботной улыбкой на лице. Он снова там, где должен быть. Откуда не должен был убегать. Куда скулящее нутро тянулось долгих двадцать лет, несмотря на отчаянный груз вины и страх взглянуть в глаза своему прошлому.

***

Вместо привычного звона будильника до слуха долетает надрывный крик петуха. Арсений вздрагивает, резко просыпаясь, и садится так быстро, что перед ещё слипающимися глазами пляшут цветные пятна. С недовольным стоном надавив на веки пальцами, Арс вдыхает сладкий воздух полными лёгкими и бросает взгляд в окно напротив его спального места. Точно. Деревня. Обрывочные воспоминания вчерашнего дня скачут в мыслях, мешаясь и сталкиваясь друг с другом. Раздражённый голос бывшего жениха набатом стучит в висках, а его серые, холодные, точно сталь, глаза, прожигают искренним непониманием с ноткой раздражения. «—Тебе нужна помощь психолога, Арс. Ты сбегаешь в какую-то глушь, вместо того чтобы решать проблемы. Мёртвые могут подождать, а нам здесь нужно решать проблемы живых.» Арсений головой встряхивает, пытаясь уложить эту кашу по крупицам, но отвлекается по другой причине — в дверь раздаётся тихий, но частый стук. По телу пробегает ледяная волна мурашек. Арсений замирает, свешивая ноющие от неудобного положения во сне ноги с кровати, и гипнотизирует взглядом закрытую дверь. Возле неё, на чуть покосившейся полке, он замечает свою детскую фотографию и улыбается тоскливо. Каждая деталь этого места невольно откидывает его в счастливое детство, где маленький Сеня ещё не знал взрослых проблем и не имел того груза страхов, которые тяжестью бетонной плиты давили на плечи в двадцать восемь лет. — Есть, поди, кто дома? — знакомый из далёких воспоминаний голос из-за двери снова заставляет вздрогнуть и вскочить на ноги. В груди сердце бьётся так быстро, отбивая чечётку, пока Арсений непослушными пальцами дёргает за заедающую задвижку и распахивает дверь. — Сеня? — женщина, почти возраста его почившей бабушки, ко рту морщинистую руку прижимает. В карих, тёплых, как растаявший молочный шоколад, глазах отражается смесь удивления и вспыхнувшей радости, слезинками собравшаяся в морщинках-лучиках. — Ох, Сенечка, родной! Как давно не видались! Арсений бессильной куклой себя ощущает, без сопротивления поддаваясь тонким, но таким сильным рукам старушки. Он поглаживает её по спине, накрытой тонким цветастым платком, и чувствует её теплое дыхание в районе ключицы. — Баба Глаша, — и сам же жмурится от того, как плаксиво зовёт её. Ломается, сутулится, становясь меньше и ниже своего роста, чувствуя ту искреннюю заботу и ощущая себя так тепло и правильно, как не было ни разу в холодном бетонном куполе жестокой Москве. — А я во двор по утру выскочила кур покормить, гляжу: машина у Ольгиного дома чужеродная какая-то. Подумала, вдруг дочка её явилася наконец, а тут ты! Мальчик мой! Ох, как исхудал-то в этой своей столице! Ну-ка, подь сюда, сядь, — баба Глаша, всё не переставая причитать и суетиться, за руку стальной хваткой тянет Арсения к стулу у холодильника и усаживает за стол. — Сейчас мы с тобой быстренько позавтракаем, да порадуешь старушку новостями. Ох, как же давно видались, как давно... Арсений мог бы сопротивляться, но не видел в этом никакого смысла. К тому же, устал он от сопротивления и контроля — ни к чему хорошему его самостоятельность так и не привела. Поэтому, подперев кулаком подбородок, он с улыбкой смотрит на то, как его вторая, названная, бабушка бегает из угла в угол, раскрывая оконные створки, мельком смахивая тряпкой паутины, хлопает дверцами шкафчиков в поисках чего-то съестного и несмотря на вялые протесты Арса, всё же торопливо шаркает в сторону своего дома за «кое-чем очень вкусным, ты такого в своей этавой Москве не ел, это я тебе точно говорю!» Баба Глаша возвращается быстро и приносит ему банку солёных огурцов, помидоров, корзинку со свежими овощами с грядки и румяный пирог с капустой, украшенный сеточкой из теста. Уже на втором кусочке вкуснейшего пирога Арсений понимает одно — больше в него не влезет, но избавляться от общества единственного знакомого ему здесь человека он не хочет. Потому, щипая и отправляя в рот по кусочку теста, Арс кивает и кивает на несмолкающую болтовню бабы Глаши. — Ох, Ольга-то так старалась за домом следить, ухаживала до последнего, всё никак уезжать не хотела, — с кряхтением она усаживается за стол, опираясь руками об его поверхность. Оглядывая дом, соединяет края платка, сползшего с головы на плечи, всё жамкая и поправляя ткань. — Антошка еле уговорил, так бы и осталась тут, если бы не он... И Ирочка тоже, умница наша, по хозяйству хлопотала, с Антошей вместе навещала Оленьку, носочки и рукавички ей вязала на зиму. Так и не поносила их Ольга-то... — помолчав, она на замершего Арсения тёплый взгляд поднимает и рукой машет. — Сеня, родимый, ты кушай-кушай. Пирог вкусный очень, бабушкин рецепт. Ох, и любила она тебя... А Арсению в горло кусок больше не лезет. Он и сам чувствует, как нос забивает его увядающий запах земляники — будто сухие листки перетёрли между пальцев и развеяли по воздуху. Контроль над собственным нутром, над ярким запахом, которым наградила его природа, выстроенный годами упорных трудов в большом городе, не прощающем слабость, даёт трещину. — А... Антон, который Шастун? — робко уточняет он, не поднимая глаз. Во рту кислый привкус возникает, который никак не получается ни заесть пирогом, ни запить домашним компотом из груши и сливы. — Шастун, конечно, какой ж ещё, — баба Глаша к себе свою кружечку с отколотым краем двигает и делает неспешный глоток. — Всю жизнь нашей деревушке посвятил, дай Бог ему здоровья! Его даже в районо лесничим назначили, во как! — Она плечи расправляет, вскидывая подбородок, явно гордясь мальчуганом, которого знает едва ли не с пелёнок. — Вся деревня на нём и на Серёжке-кузнеце держится, пропали бы давно без них. Парни что надо, на все руки молодцы! Арсений кивает заторможенно продолжающей щебетать об устройстве деревни бабе Глаше. Ни с каким Сергеем он не знаком, зато Антона, кажется, лучше бы вовсе не знал. Конечно, глупо было надеяться, что родившийся и выросший в деревне альфа сорвался бы с места и уехал в большой город, но надежда была. Встретить его — значит взбередить ту рану, от которой кровит по сей день, и никакие лекарства и пластыри не залатают эту дыру. Но, положа руку на сердце, Арсений признаётся себе — он хотел этой встречи. И приехал он сюда не только лишь ради памяти бабушки и продажи дома, но и ведомый надеждой на прощение собственной слабости. Интересно, какой он — взрослый Антон? В памяти Арсения он остался смутным отпечатком из вихрастых светлых кудрей, тронутых на концах поцелуем солнца, с яркой мальчишеской улыбкой и только начинающим пробиваться природным концентрированным запахом свежего базилика. Арс эту зелень готов насухую жевать, чтобы добраться до родного аромата, без которого в первое время ломало до боли в костях и зуда где-то глубоко под кожей. — Ох, и не знала она в последние-то месяцы, куда голову приклонить, если б не Антошка... Лекарства из города возил, с ложки кормил... Святой паренёк. Арсений бледнеет. В приоткрытое окно утренний, чуть прохладный, ветер врывается, покачивая пыльные занавески и обдувая липкую от выступившего на висках пота кожу. Вина, жгучая, разрушающая остатки самообладания, накрывает с головой — это он должен был быть с бабушкой в последние дни. Он, а не Антон, должен был ухаживать и проводить с ней время, а не откупаться бездушными денежными переводами. Куда ушли все деньги? Судя по состоянию дома, точно не на его убранство, но это уже и не дело Арсения, всё, что он хотел — хоть как-то компенсировать своё отсутствие. Поглощённый карьерой и отношениями в городе, он приезжал наездами — на выходные, раз в сезон. Так редко, что стыдно до ужаса, он ведь даже ни с кем из местных не пересекался: приезжал затемно и уезжал засветло. Лишь бы не раздражать Максима своим отсутствием. И в итоге потерял куда больше, чем отношения, перспективы и собственное «я». Потерял единственного родного человека, который заменил ему всё и всех. Арс прочищает горло, воротник душащей его рубашки оттягивает пальцами и на мягко улыбающуюся бабу Глашу смотрит. Та глядит на него без укора, будто совсем не считает виноватым, тогда как сам Арс мысленно варится в собственном адском котле. — Ох, и обрадуется Антошка, когда тебя увидает! — Да он вряд ли меня помнит, — натужно смеётся Арсений, — столько лет прошло. — Помнит-помнит! — от уверенности, которую источает голос соседки, мутить начинает. — Ольга в последние дни только о тебе и говорила! Антошку просила не сердчать на тебя, обиды отпустить. Уж не знаю, что за беда у вас приключилась, но в деревне все живые до сих пор помнят вас, неразлучников. Ох, и надежд у Ольги было, ох и хотела она до правнуков дожить... Ну ничего, оттуда, — кивает вверх, имею в виду что-то явно выше и существеннее потрескавшейся побелки на потолке, — оттуда она поглядит, порадуется. Антошка уже вон и Иркину дочку как за свою считает, а там, глядишь, и собственные на подходе. Арсений улыбается слабо, с трудом — уголки губ ломаются, не желая изгибаться, потому что ничего весёлого и приятного нет, и уже второе упоминание какой-то Иры в жизни экс-друга внутри поднимает волну незаслуженной и неуместной ревности. Он с места встаёт и, обняв себя за плечи, подходит к окну. Первым делом он точно снимет все занавески и помоет стёкла: в этой полутьме, где в проступающих сквозь грязь солнечных лучах танцуют вихрем пылинки, тоскливо и хочется выбежать наружу. Где воздух чистый, где родные стены не давят и не смотрят с укором — не уберёг, а теперь приехал и вовсе избавиться. Но сколько угодно он может бежать от шумного города, поглотившего его индивидуальность и подстроившего под себя, от бывшего жениха, который, пусть и знает, куда Арсений уехал, вряд ли пустится в погоню, не желая тратить драгоценное время на глупости, от самого себя и собственных страхов не скрыться. И пока он здесь, в деревне «Земляничная», нужно закрыть все гештальты и отпустить прошлое. Помочь себе обрести свободу.