Не целуй меня, пока пахнешь земляникой

Деревня начинает просыпаться и жить по собственному, выверенному десятилетиями, режиму: не по будильнику, а по первому крику петуха и золотой полосе восходящего солнца на краю леса. Всё вокруг такое чужое и родное одновременно. Арсений медленно бредёт по протоптанной местными жителями дороге, то и дело спотыкаясь об выбоины и щебёнку — такой контраст с идеально ровными асфальтированными дорогами большого города. Спрятав руки в глубокие карманы пальто, он щурится от утреннего весеннего солнца, улыбаясь новому, чистому и ещё неизведанному, дню. Чувствуя себя, наконец, так, будто вернулся во времена, когда был безусловно счастлив, без каких-либо «но» и «если». По дороге ему то и дело попадаются местные жители: низенький мужичок в потрёпанной соломенной шляпе, цокая языком, выводит на пастбище неповоротливую корову. Из распахнутого окна домика справа вырывается порция сварливой ругани, и следом с таким треском хлопает дверь, что вспархивают ввысь вороны, срываясь с веток старого тополя. Из дома по ступенькам сбегает женщина, запахиваясь в длинный, застиранный до бледности, плащ. Она торопливыми, раздражёнными шагами пересекает двор, дёргает калитку и хлопает ею со всей силы. Арсений невольно вскидывает брови, вздрагивая всем телом. Грохот в этой безмятежной тишине звучит ружейным выстрелом. Он вслед ей смотрит задумчиво. Никак не отпускает чувство, будто он оказался по ту сторону экрана телевизора, в каком-то сериале про деревенскую жизнь. Вот только тут всё реально: и запах пробуждающейся природы, и стрекот проснувшихся после зимней спячки насекомых, запахи сладкой выпечки и молока. Не того стерильного, идеально выверенного для потребления в городах, а пахнущее сливками и луговыми травами после дождя. Так, как пахнет и сам Арсений во времена абсолютного спокойствия, которого бывает так мало в его жизни. — Пашка, етить-колотить, держи крепче, а то ж свалится прям на голову! Арсений останавливается, поворачивается на хриплый окрик. У местного магазинчика — единственной точки цивилизации на всю округу, — тот самый Пашка лет пятнадцати с трудом удерживает деревянную балку над головой. По выбритым вискам струится пот, стекает каплями на хлопковую тонкую футболку, а худые, но жилистые руки, дрожа мышцами, с трудом удерживают груз. — Дядь Миш! — звонким, уже ломающимся, голосом скрипит он от натуги. — Чё вы меня-то напрягли таскать эти брёвна? Тоха с Серым не могли, шо ль? — Слышь, — дядя Миша сухими мозолистыми пальцами срывает колосок у скамейки, на которой сидит, и в рот суёт, щурясь на солнце, когда поднимает голову к Пашке. Кирзовые плотные ботинки твёрдо давят в землю, оставляя под собой глубокие отметины от подошв. — Ты это, на них давай всё не спихивай. Сам вон какой рослый уже, сам и таскай, помогай старшим. А у тех, — рукой машет в сторону, — своих забот полно. Что-то продолжая недовольно бубнеть себе под нос, Пашка сдвигается с места и под грузом медленно плетётся в сторону жилых домов, растворяясь в утренней дымке. Арсений его провожает взглядом, а следом смотрит вперёд и замирает. Серые, почти прозрачные глаза изучающе щурятся, разглядывая его. У дяди Миши кожа загорелая, не просто тронутая солнцем, а будто выгоревшая. Уголки глаз испещрены мелкими морщинками — больше не от старости, а от привычки щуриться и смотреть вдаль: у Арсения на задворках памяти ещё остались воспоминания о пышущем здоровьем крепком мужике Михе, работающем трактористом. И даже ухмылка осталась всё той же, хитрой и будто всё и обо всех знающей. — Сенька, ты, шо ль? Ну и вымахал, ровно берёзка у моего сарая. Прям жених уже, поди? Арсений криво усмехается, почёсывая щёку, и шаркает уже изрядно покрытыми пылью и грязью ботинками, подходя ближе. В Москве он был Арсением или Арсением Сергеевичем, и никто не смел даже в мыслях укоротить его имя, а здесь он для второго человека подряд уже «Сеня». И что удивительно, внутри не поднимается привычного раздражения, только странная, щемящая грудь покорность. Дядя Миша смотрит исподлобья, изучает, как диковинную зверушку, забрёдшую не в те края, и в своей привычной манере задаёт вопрос за вопросом. — А ты чего эт приехал-то? Услыхал, шо бабка твоя того? — и тоже, как совсем недавно баба Глаша, вверх подбородком тычет, обмусоливая сухими губами соломинку. — Царство ей небесное, святая женщина была, мда-а... Ты чё ж не приезжал раньше? Всё и ходили по селу слухи, шо Сенька вот-вот приедет да Ольку заберёт к себе в Москву, к небоускрёбам этим, а ты как сквозь землю, э-эх, — он дряблой, но ещё сильной рукой машет на Арсения, будто отгоняя назойливую муху, и отводит взгляд обратно на солнце, делая вид, что его интереснее разглядывать, а приезжий мальчишка не стоит и минуты его времени. Арс снова укол вины и стыда чувствует, смотрит на чужие пальцы, покрытые сеткой морщин, в которые уже давно въелась паутинка из машинного масла и земли. — Не мог приехать, — глухо отзывается, лишь бы хоть что-то сказать, на что получает скрипучий смешок. — М-да-а... Было б желание. А, попусту уже воздух сотрясать. Ничего не попишешь. Хорошо хоть, Тоха каждый день навещал старуху, заметил вовремя, когда совсем уже поплохело. Так бы и померла одна в своей избушке, а мы б только через неделю да спохватились. Несмотря на нагревающее воздух солнце, Арсению с каждым услышанным словом становится только холоднее. Снова его тычут в собственную оплошность и не дают оправдаться. Да и нужны ли они кому, эти оправдания? Если бабушку Олю уже ничего не вернёт, как и не будет возможности заглянуть в её добрые глаза и лично попросить у неё прощение за безответственность и трусость. Прочистив горло, Арс по сторонам оглядывается и на закрытую дверь магазина смотрит. В животе скручивается тугой узел от голода — кажется, ел Арсений в последний раз перед ссорой с Максом, а было это ещё вчера утром. Да и то, закинулся каким-то простым бутербродом. — А Антон, то есть, Тоха, он... Дома сейчас? — хочется себя по лбу стукнуть или хотя бы по губам — до того глупо звучит, что самому невыносимо слышать. Где его хвалёная, вышколенная годами практики, уверенность в себе и своих словах? — Не, — воздух пропитывается горьким запахом табака, когда дядя Миша, заполнив потрёпанную временем трубку, закуривает. Его лицо на мгновение тонет в удушающем дыме, и Арс шаг назад делает, задерживая дыхание. Запах до мурашек неприятный, чужой.— Он по утрам лес обхаживает. Всякие капканы мародёров обезвреживает, смотрит, шо б мусора не было, пожара, — Дядя Миша козырёк кепки приподнимает и подносит трубку к губам. — Скоро возвратиться должен. Арсений, всё еще оглушённый словами дяди Миши о бабушке, чувствует, как его собственный, обычно мягкий запах земляники и парного молока подтаивает от стыда и беспокойства, отдавая слабой, кисловатой пенкой. Вина сжимает горло тугим комом, и в этот момент его обдаёт волной жара. В сознание врезается запах. Он накатывает плотной, почти осязаемой волной, смывая всё на своём пути: и табачный смрад, и сладковатую пыль дороги, и робкий, кислеющий аромат самого Арсения. Запах горького, дикого базилика, сорванного у ручья, свежеспиленной сосны с её липкой, сладковатой смолой, и глубже — тёплой, сухой древесины старого сруба и далёкого, чистого дыма костра. Запах, который не просто витает в воздухе, а заполняет его, заявляет о праве на это пространство. Запах силы, работы и некой суровой, неподкупной правды. Дядя Миша, выпустив кольцо едкого дыма, крякает и тычет мундштуком трубки куда-то за спину Арсения. — А вон, к слову, и он самый. Лесничий наш, молодец-удалец, мда-а. Арсений рывком оборачивается, уже зная, кого встретит позади себя. Мир сужается до одного человека. Антон стоит в пяти шагах, держа в опущенной руке топор. Не угрожающе, а просто как инструмент, который еще секунду назад был в деле. На плотной, мягкой с виду, рубашке в сине-зелёную клетку у плеча красуется свежее пятно золотистой смолы. Рукава закатаны до локтей, открывая загорелые, исчерченные мелкими царапинами и старыми шрамами предплечья с чёткими прожилками. На поясе — рабочая сумка и рация в кобуре. Вьющиеся кудри, непослушные и живые, местами выгоревшие на солнце до медового оттенка, прилипают ко лбу и вискам, влажные от утренней влаги. Они-то и рождают в сжатой тоской груди Арсения слабый, трепетный отклик: хоть что-то в этом взрослом, ощетинившемся холодностью мужчине кажется родным, знакомым до боли. Зелёные глаза под светлыми бровями, тронутыми той же дорожной пылью, что и ботинки, кажутся усталыми, но всё такими же невероятно ясными, как и когда-то в далёком детстве. Они скользят по Арсению с головы до ног, оценивают дорогое и непрактичное в деревенской глуши пальто, чистые джинсы, городские ботинки, уже покрытые пылью. Антон не улыбается, не кивает даже в знак приветствия, лишь молча оценивает его, чуть прокручивая в руке топор, будто примериваясь, куда ударить. От этих мыслей становится не по себе, и Арс ёжится, обнимая себя руками за плечи. — Тоха, глянь-ка, кто к нам пожаловал. Сеня, внук Ольгин. Наследничать поди приехал. Антон медленно переводит взгляд с Арсения на дядю Мишу, потом обратно. Его губы, тонкие и чётко очерченные, даже не вздрагивают в подобии улыбки. Он чуть сужает глаза, и в этом движении столько холодного, беззвучного презрения, что Арсений чувствует, как по спине пробегает холодок. Под прямым взглядом его смутный запах ещё сильнее сжимается, становится тише, почти робким, будто пытаясь спрятаться или вовсе исчезнуть. Контраст с обжигающим ноздри острым базиликом, горьким и резким, становится оглушительным. Твёрдая, зелёная, древесная мощь против сладкой, уязвимой мягкости. Антон медленно кивает один раз. Его взгляд снова возвращается к лицу Арсения, и в глубине зелёных глаз мелькает что-то быстрое, почти неуловимое. Но тут же погасает, скрытое привычной холодностью. — Вижу, — голос низкий, глухой. Пробирающий до костей своим безразличием. Арсений глаза опускает себе под ноги, застыженный и униженный, хотя никто ему ничего и не сказал. Антон подходит к сложенным у стены магазина доскам. Ставит топор на одну из них, аккуратно, лезвием вниз. Движение широкой кисти, покрытой мелкими ссадинами и зажившими порезами, выверенное, привычное. Он выпрямляется и вновь смотрит на Арсения. — Дом разваливается, — говорит Антон, и это звучит не как жалоба, а как приговор. — Крыша течёт, центральная балка сгнила, её держит чудо да память бабы Оли. В углу, под кроватью, плесень пошла. До первого серьёзного дождя не дотянет, а до зимы — и думать нечего. — Он делает небольшую паузу, давая словам врезаться в сознание. — Печь тоже дымит, сажи в трубе по колено. Чистить надо, а то спалишь всё, что осталось. Он говорит о бабушкином доме, но каждое слово бьёт точно в цель — в невыплаченный долг, в годы отсутствия, в ледяной ком вины, разрастающийся всё сильнее в груди Арсения. Дядя Миша лишь щурится, ногу на ногу закидывает с кряхтением, наблюдая за разворачивающимся перед ним представляем. — Я... я всё исправлю, обещаю, — лепечет Арсений, и в его запахе земляника на миг робко, но ярко брызгает сладкой нотой надежды, лишь для того, чтобы тут же споткнуться о горькую память другого, детского обещания, которое он так и не сдержал. Антон, стоя с ним рядом, почти незаметно втягивает носом воздух. Небольшое, почти рефлекторное движение. Его зелёные глаза на мгновение становятся ещё более пронзительными. — Попробуй, — произносит он наконец. И в этом коротком слове слышится не ирония даже, а скорее усталая констатация факта: кроме дома, здесь исправлять уже нечего. Поздно. — Инструменты в сарае. Если найдешь под завалами хлама, — бросает он через плечо и добавляет, уже отходя, так тихо, что это больше похоже на шелест прошлогодней листвы: — И не цепляйся за прошлые балки. Они тут все уже сгнили, ничего не держат. И уходит. Его пряный, древесный запах еще несколько мгновений борется с табачным смрадом, а затем растворяется в утреннем воздухе, оставив после себя лишь призрачный шлейф базилика и холодной древесной коры с дымкой от костра. Дядя Миша с довольным видом стучит трубкой по краю скамейки. — Ну что, наследник? Понял теперь, кто тут за хозяйство твоё бабкино по-настоящему боролся? То-то же! Тоха всегда у нас не языком мелет, а делом доказывает. И носом всё чует, прям как Тайга, пёс евойный. Арсений молча смотрит на пыльную дорогу, по которой уже скрылась высокая фигура. В ноздрях ещё стоит тот сложный, властный запах, а его собственный, некогда успокаивающий аромат детства и невинности, теперь кажется ему запахом чужака, вора, по глупости явившегося на место своего преступления.