Не целуй меня, пока пахнешь земляникой

После беглой прогулки по деревне, призванной воскресить в памяти знакомые места и освежить воспоминания из детства, погребённые где-то глубоко под завалами новых нажитых, Арсений возвращается к дому. Своему, родному, нуждающемуся сейчас в его помощи и заботе. Как нуждалась совсем недавно и бабушка Оля. Выдох, дрожащий и ломающий что-то внутри, срывается с губ с тихим болезненным стоном. Арс по рту себя ладонью хлопает звонко, зажимает его, впиваясь ногтями в щёки и царапая кожу. И дышит. Проталкивает, пахнущий прелой листвой и свежим сеном, воздух так глубоко, как только может. Нужно успокоиться. Арсений не был глубоко верующим, пусть когда-то в детстве его местный батюшка и окунул в речку головой три раза, надавливая большой ладонью на макушку, пока та не покрылась полностью водой, и после торжественно передал освещённый крестик, отплевывающемуся и едва дышащему. Маленький Сеня тогда ещё не умел ни плавать, ни толком задерживать дыхания, поэтому сполна нахлебался холодной воды с привкусом ила и собственного разочарования в вере и смотрел на довольную бабушку, стоящую на берегу, обозлённым и обиженным волчонком. И несмотря на то, что за все двадцать восемь лет он по собственному желанию так ни разу и не переступил порог храма Божьего, он верил: где-то там, куда старшее поколение неустанно с каким-то трепетным благоговением показывало взглядом, крестясь двумя пальцами, что-то да есть. И Арсению очень хотелось верить, что бабушке Оле приятно видеть, что он не трус. Он приехал, он здесь, чтобы помочь, пусть и поздно. Он здесь для того, чтобы искупить свои грехи и вымолить прощение у стен, пропитанных духом его бабушки и ещё помнящих его собственный детский звонкий смех. Антон был прав: крыше и правда каюк. Причём, полный и основательный. Повезло, что на Арсения прошлой ночью не свалился сгнивший шифер, который держится аккурат над кроватью на честном слове. С горем пополам Арс умудряется залезть на саму крышу по шатающейся и криво сколоченной чьей-то не самой умелой рукой стремянке. Дерево под напряженными пальцами холодит кожу, торчащие гвозди царапаются и впиваются в ладони и Арсений молится всем кому ни попадя, лишь бы они не были ржавыми. Сдохнуть в двадцать восемь от столбняка — последнее, чего бы хотелось. Он, конечно, отчаялся, но не настолько. Пожалеть о своей не самой подходящей для местного антуража одежде приходится сразу: ровная подошва городских ботинок скользит по тонким влажным ступеням, плотная ткань рубашки давит подмышками, не давая нормально выпрямить руки и ухватиться покрепче за балки, а некогда светлые джинсы теперь можно смело выбрасывать на помойку — огромная рваная дырка от колена до щиколотки вряд ли вписывается даже в местный стиль. Да и вообще в какой-либо. Матеря всё и всех, шипя сквозь стиснутые зубы, Арсению всё же удаётся подцепить сгнивший край и подложить под него длинную перекладину, найденную у сарая. Похоже, та была от старого шифоньера, но какая разница, главное, чтобы хоть ненадолго продержала крышу, пока Арсений не придумает, как её поменять целиком. Наверное, даже проживи он хоть до старости в мире цифрового рубля, всевозможных доставок продуктов и круглосуточного автомобильного шума за окном, его руки всё равно помнили бы, как скребут по дереву стамеской, а плечи — привычную тяжесть коромысла. Эти знания дремали глубоко, но не исчезли насовсем. Они просыпались сейчас, когда он, смахнув паутину найденной в доме щёткой из прутьев, начинает приводить комнаты в относительный порядок. Он вымывает полы старой, выкрученной насухо тряпкой, и вода в ведре быстро становится серой от пыли и налетевшего ветром за месяцы запустения песка. Запахи сырой древесины, влажной земли и старого дома смешиваеются с его собственным, ставшим от напряжения гуще и ярче. Скрипучую кровать Арсений двигает от плесневелой стены и накрывает бабушкиным стёганым одеялом, найденным в шкафу. От него всё ещё слабо пахнет полевыми травами. С печкой приходится повозиться. Её чугунная дверца обжигает пальцы чуждым холодом. Арсений находит в сарае, забитом различным хламом, ржавую кочергу, совок и нечто, напоминающее ёрш — стальную щётку на длинной, гибкой проволоке. Там же, в пыльном углу, замечает старую широкую футболку и, без лишних раздумий стянув с плеч свою, покрытую пятнами, рубашку, бросает её в сторону, заменяя на сомнительно чистую, но хотя бы удобную футболку. Опустив глаза, Арс коротко взвизгивает и, колошматя себя по груди, стряхивает с ткани паутину с маленьким паучком на ней. Дёрганный, он возвращается в дом и тяжело вздыхает, глядя на печь, а после принимается за её чистку. В глубине топки лежит слой холодной серой золы, а стенки покрыты липким налётом сажи. Морща нос, не привыкший к таким резким запахам, Арсений выгребает совком холодную золу, поднимая клубы едкой пыли. Потом лезет в дымоход, вращая проволоку, пока сверху не начинает сыпаться чёрная сажа. Смочив тряпку в остатках воды, он, как когда-то в детстве видел у бабушки, начинает протирать кирпичи изнутри, снимая липкую, маслянистую копоть. Вода мгновенно чернеет, руки загрязняются до локтей, и Арс буквально чувствует, как мелкая сажа оседает на липкой от пота коже. Для растопки он нарывает бересты с сухой и полуразвалившейся берёзы во дворе. Коробок спичек он находит на полке у входа, где стоит его детская фотография в деревянной рамочке. Первая спичка гаснет, едва коснувшись бересты, вторая, выкроив язычок жёлтого пламени, лениво облизывает щепки и погасает, оставляя после себя лишь горький сизый дымок. Арсений стискивает зубы, чувствуя нарастающее внутри раздражение. Неужели он столько работы проделал, но застопорится на самом простом — чёртовом розжиге печи? Не желая так позорно отступать, он хватает с пола под ногами старую газету, сворачивает её трубочкой, суёт в топку и чиркает третьей спичкой. На этот раз огонь схватывается охотнее. Арсений, затаив дыхание, аккуратно подкладывает пару небольших поленьев под загорающиеся язычки пламени. Они дымятся, обугливаются и, наконец, вспыхивают ровным, горячим пламенем. Арсений прикрывает дверцу, оставляя небольшую щель. Тепло, сперва едва уловимое, медленно растекается по дому, вступая в борьбу с сырым холодом. Арсений прислоняется к теплеющей кирпичной кладке, вытирая чёрную от сажи ладонь об уже безнадёжно испорченные джинсы. Печь дышит. Дом начинает оживать. И это его, Арсения, маленькая победа. Не идеальная и не окончательная, но достаточная, чтобы поверить в себя и свои силы. Солнце клонится к закату, а Арсений даже не заметил, как прошёл целый день. Он ловит на лице последние солнечные лучи, чуть жмурясь уставшим, но довольным котом, и вытягивает вверх руки, крутя запястьями и разминая натруженные работой мышцы. За обеденный круглый столик он падает почти без сил. Тот качается от каждого движения, из-за чего у Арсения глаз дёргается. Сложив несколько раз кусочек оторванной газеты, он подкладывает его под одну ножку и давит руками на стол, проверяя. Наконец, ничего не беспокоит, только мышцы тянет с непривычки и запах пота, то и дело долетающий до чувствительного носа, вынуждает морщиться. Арсений бы с радостью сейчас искупался, но вряд ли уличный душ так быстро и легко заработает спустя месяцы запустения, а с канализацией и вовсе беда — глухой гудящий звук из крана при открытии наводит на не самые радужные мысли. Так что завтра первым делом Арс ставит себе мысленную цель сходить до бабы Глаши и узнать, где здесь можно искупаться или, хотя бы, кто мог бы помочь с водопроводом. Из приоткрытого окна с улицы доносится протяжное блеяние. Арсений бросает в ту сторону взгляд и не может удержаться от лёгкой, усталой улыбки. Маленькая девочка с длинными светлыми волосами, достающими ей до поясницы, крепко держит за верёвку небольшую серую козочку. Девочка улыбается, идя вприпрыжку, её чёлочка подпрыгивает в такт коротким шагам. Поверх синего платья накинута несоразмерно длинная рубашка в крупную клетку, рукава подвёрнуты несколько раз и закатаны до локтей и на тоненьком запястье Арсений замечает цветной браслет из сахарных бусинок. У него тоже такой был. Антон где-то раздобыл и всучил прямо в руки хныкающему и жующему сопли Арсению. Это был первый раз, когда родители привезли его к бабушке на целое лето, и тогда маленький Сеня ещё не мог знать, что те три месяца запустят цепочку лучших событий в его жизни. И всё благодаря недовольному чужими слезами мальчику с ясными, как цветочный луг, глазами, подарившего ему сладкий браслетик, чтобы тот напоминал об оставленном где-то там большом городе. Сейчас Арсений оставил этот город по собственной воле и жалеет лишь о том, что не сделал этого раньше. Ночь наступает плотная, чёрная, без привычного отсвета городского неба. В первую ночь после приезда Арсений не успел заметить этой поразительной разницы, забывшись глубоким сном после долгой поездки и высосавшей последние силы ссоры с Максом. А теперь натягивает до лица колючий, но тёплый плед и замирает испуганным зайцем, напряжённо всматриваясь в темноту. Отблеска свечи, оставленной у кровати под защитным куполом керосиновой лампы, едва хватает, чтобы разглядеть цветастый плед, скрывающий собственные ноги, что только сильнее заводит испуганное сердце. И тишина... Плотная, живая и какая-то тревожная. Только к ней привыкаешь, как тут же её разрывают шорохи за ставнями, резкий треск ветки где-то в огороде, пугающее уханье невидимой глазу совы. Арсений, привыкший к однообразному гулу машин за окном, ворочается на скрипящей койке, чувствуя себя абсолютно голым и беззащитным. Каждый звук заставляет сердце биться чаще, а дыхание сбиваться от страха и тотального чувства одиночества. Он совсем чужой в этой первозданной мощи, и она совершенно не желает его принимать, как своего. К утру тишину сменяет монотонный стук капель по подоконнику. Кажется, Арсений только успевает прикрыть глаза, как за окном уже вовсю оповещает о новом дне соседкий петух.. С трудом продрав болезненно слипающиеся глаза, Арс тут же жмурится и тихо стонет, приложив руку к лицу. Пальцы касаются чего-то мокрого, и спросонья Арсений думает, что из-за своей вынужденной бессонницы отчаялся до слёз, но спустя мгновение понимает — на него капнул дождь. Кажется, он нашёл лазейки во временной заплатке. Холодные капли упрямо падают с потолка, образуя на полу тёмные, расползающиеся лужи. — Да твою же мать! Вот падла! Едва не запутавшись в одеяле и не упав лицом прямо в лужу, Арсений бросается в небольшую кладовую, обустроенную им вчера под найденные в сарае инструменты. Вытащив чугунный проржавевший таз и целый ворох разношёрстных тряпок, Арсений падает коленями на промокший до стойкого древесного запаха пол и бросается собирать воду. Работа бестолковая — пока он бегает из угла в угол, новые лужи все появляются и появляются. С досадой застонав и сидя уже целиком на попе, Арсений запрокидывает голову к текущей крыше и жмурится от падающих на лицо капель. Кажется, будто сам дом пытается злостно выгнать нежеланного гостя, вынуждает собрать свои немногочисленные вещи и вернуться туда, откуда приехал. В приступе злости на чёртову развалюху, которую и домом сейчас назвать язык не поворачивается, Арсений вдруг думает: Макс был прав. Нужно было отправить кого-то из их знакомых риелторов, пусть бы он оценил земельный участок, нанял бригаду для сноса дома, вывоза мусора, а затем продал бы этот Богом забытый клочок земли, кому он был бы нужен. Оконные ставни хлопают от порыва ветра, из-за чего Арсений вздрагивает и испуганно моргает. Щёки наливаются краской от стыда за собственные мысли, жар спускается пятнами по шее, и Арсений хлопает себя мокрыми, ледяными от дождевой воды, ладонями по щекам, остужая пыл и мысли. — Какой же ты конч, Арс, — он расстроенно качает головой, сидит ещё так какое-то время, а после встаёт и со вздохом смирения плетётся в сторону выхода из дома. Всё равно нет никакой разницы — сидеть в комнате под прохудившейся крышей и получать острые шпильки в виде дождевых капель в макушку или на улице заняться хоть чем-то полезным. Например, сходить в магазин за продуктами. Плетясь уставшим и шатающимся от недосыпа силуэтом по грязной, взбитой шинами недавно проехавшей здесь машины, дороге Арсений продолжает размышлять о своём поступке. Баба Оля точно не обрадовалась бы, узнай она о том, что её дом, который она любила всей душой и сердцем, оставила в наследство своему единственному внуку, скоро будет продан. И, вероятнее всего, снесён. От риелтора и строителей Арсений отказался, но, положа руку на сердце, не из благих побуждений, а потому что самому нужна была эта поездка. Жизненно необходимо было вернуться туда, где всё началось. Где он оставил самое главное, что у него когда-то было, — его искренний смех и чувство беззаботного счастья. Тяжёлая дверь открывается с трудом, Арсений напирает и двигает её плечом, толкая внутрь и едва не спотыкаясь об высокий порожек. Всегда забывает о нём. Колокольчики над входом весело приветствуют гостя, переливаясь непринуждённым звучанием и самую малость раздражая, потому что Арсений уж точно не настроен улыбаться такой мелочи в этот мерзопакостный день. Тем более сейчас, когда в лёгкие, ещё помнящие едкий запах сажи из отмываемой им вчера печи, вдруг заполняются с лихвой чёртовым базиликом. Арсений глаза вскидывает и замирает. По ту сторону невысокого прилавка, заставленного свежей выпечкой и печеньем в пластиковых упаковках, девушка чуть младше него самого улыбается до милых ямочек на щеках. Прогнувшись, она упирается предплечьями в накрытый белой кружевной скатертью прилавок и с заинтересованным прищуром смотрит в сторону вошедшего. Светлые волосы чуть ниже плеч завиваются на концах, а длинная чёлка заколота сбоку, чтобы не лезла в глаза цвет растопленного шоколада. Но Арсений смотрит на неё всего пару секунд, а затем переводит взгляд левее. У Антона руки сложены на груди, и всё та же рубашка в синюю клетку натягивается на плечах, прочерчивая натруженные физической работой мышцы. Арсений успевает заметить, что прежде чем перевести взгляд от девушки, на лице Антона была улыбка. Широкая и яркая, как та, что согревало в детстве в такие же дождливые и хмурые дни. Та, что предназначалась только ему. А стоит Антону посмотреть на него через плечо, как лицо ожесточается. Скулы становятся острее, взгляд — холоднее, и Арс уверен, если бы он мог прожигать насквозь, в груди уже зияла бы сквозная рана. Рука невольно тянется к груди, проверить, на месте ли сердце. — Доброе утро! — звонкий девичий голос отрезвляет. Арс хлопает глазами, промаргиваясь от наваждения, и смотрит на улыбчивую девушку. — Не думала, что в такую погоду кто-то решит заскочить в ларёк. — Доброе, — он поджимает губы, проходит внутрь, мельком осматриваясь: здесь будто бы время замерло, совершенно ничего не поменялось с его детских воспоминаний. Оглянувшись на хлюпанье, Арсений поджимает губы. — Я тут лужи принёс... Где у вас швабра? Я уберу. — Глупости, — высокий, как и голос, смех немного раздражает. Совсем чуть-чуть, потому что Антону завидно — перед глазами всё ещё стоит чужая, предназначенная не ему, улыбка. — Я сама всё уберу, не переживай. Хочется совсем по-сучьи указать на то, что они даже не знакомы, так что тыкать она может куда угодно и в кого угодно, но не в Арсения. Однако он усилием воли заставляет себя сдержаться от скандала и не выставлять себя ещё большим жалким идиотом, чем уже. Безмолвное присутствие Антона напрягает. Его оценивающий прицельный взгляд так и бродит по телу Арсения, будто выискивая слабые места, а таких, Арс готов поспорить, не сосчитать. Куда не ткни — везде есть своя рана. — Мы не знакомы, — продолжает щебетать девушка, пока Арсений стоит у прилавка и бездумно пилит взглядом написанные от руки ценники в холодильнике с колбасами и сырами. — Меня Ирой зовут. А ты Арсений, да? Внук Ольги. Очень приятно с тобой познакомиться, твоя бабушка очень многое о тебе рассказывала. «Только бабушка?» Арс кусает щёку изнутри и, сложив на мокрой груди руки, впивается короткими ногтями в ладони. Наверняка ранки оставит, у него вообще очень чувствительная кожа, каждый синяк или ссадина заживают удивительно долго. — Да, и мне. Он выдавливает улыбку, поднимая на секунду глаза на Иру. Ту самую Иру, с которой Антона в деревне сватает каждый, кому не лень. Ту самую Иру, которая сидела до последнего с его бабушкой и вязала ей варежки. На Иру, которая выглядит, как олицетворение идеальной хозяйки и омеги: ухоженная, с тёплым прищуром карих глаз и мягким изгибом пухлых губ. Арсений моргает часто, вспоминая, что сам он сейчас выглядит, как самый настоящий бомжара: разодранные совсем не по веянию моды джинсы на одной ноге, прилипшая к телу от дождевой воды старая огромная футболка, мокрый вихрь тёмных волос на голове и наверняка красные от недосыпа глаза. Горечь подступает к горлу, живот стягивает и скручивает узлом от тревоги, голода и давящего всё сильнее чувства вины и обиды на себя же самого. Зря приехал. Поздно. Прочистив горло, кое-как справившись с тугим комом из сожалений и невысказанных извинений, вставшим на пути, Арс кивает на холодильник. — Можно мне молока, десяток яиц, хлеба и, — глаза вдруг находят яркое пятно, выделяющееся своей памятной значимостью. Арсений сверлит взглядом сладкие конфетки в призрачной упаковке, пока глаза не пересыхают до острой рези, и добавляет тише: — И браслетик, пожалуйста. — Хорошо, — Ира, будет и не заметив этой заминки, невозмутиво складывает товары в обычный пакет-майку, как сказала бы бабушка Оля — рублёвый — ставит его на прилавок и, пробежавшись тонкими пальцами без следов маникюра, кивает: — С тебя сто пятьдесят восемь рублей. — Картой, — он на автомате вытаскивает из заднего кармана джинс телефон и, разблокировав, подносит его к прилавку. И замирает, недоумённо хмурясь, потому что не видит ничего, что могло бы быть терминалом. — А?.. — У нас наличкой платят. По позвоночнику пробегает стайка холодящих кожу мурашек, до того ледяных, что могут посоревноваться с дождевым потоком, который всё никак не перестанет заливать деревню этим утром. Арсений отрывает глаза от румяных булочек-корзиночек и вздрагивает от полоснувшего холодом взгляда Антона. Вот что могло бы превратить его в ледяную статую, без сомнений. — Как наличкой? — голос на писк срывается, на что Арсений и сам морщится недовольно. — Так наличкой, — Антон хмыкает, пожимает плечами, снова пригвождая взгляд Арсения к своим рукам. Наверное, обхвати он одну руку своими ладошками, всё равно не получится сомкнуть пальцы. — Мы тут не избалованы чудесами техники, знаешь ли. Всё по старинке любим. Арсений кивает, не зная, что сказать. Он и правда не подумал об этом, сорвавшись в деревню с одним чемоданом вещей, телефоном и паспортом. Совсем не пришло в голову, что в этой глуши может не быть оплаты картой, хотя чего тут удивляться. — Я могу в тетрадку записать, — вмешивается Ира, уже наклонившись за прилавок, чтобы достать ту самую, кажется, видавшую не одно поколение должников, тетрадку. Но Арсений головой машет и руки вскидывает, пятясь к выходу. — Нет-нет-нет, спасибо. Я... Не хочу быть должным. — Да ладно, — снова улыбается до проступающих ямочек на щеках. У Арсения таких нет, и это вдруг задевает что-то внутри слишком сильно. — Не чужие же люди, рассчитаемся. — Нет, правда, спасибо, но лучше не стоит. Я съезжу до ближайшего банкомата и сниму наличку. Он коротко улыбается, берётся за ручку и надавливает плечом в дверь, только потом вспоминая, что она открывается в другую сторону. Тихо чертыхаясь себе под нос, Арс кубарем вываливается на улицу под трель колокольчиков и вдыхает полной грудью запах дождя и мокрой земли. Горящие щёки в миг остужаются, кожа на обнажённых руках покрывается мурашками от пробирающего холода, напоминая, что на улице не май месяц, вообще-то, чтобы в футболках разгуливать. Запрокинув голову, Арс смотрит на проплывающие над ним серые тучи и лениво размышляет: неужели он и правда такой плохой, что жизнь решила его нахлобучить по полной и всё никак не успокоится? Позади снова слышится звонкий перелив колокольчиков. Дверь хлопает с тяжелым звуком, а рядом слышатся хлюпающие по лужам шаги. — Держи. Носа касается острый запах древесного сруба. Арсений вдыхает его глубоко, жадно, задерживая в лёгких дольше приличного. Кажется, он так устал за вчерашней день и бессонную ночь, что не осталось никаких сил делать вид, что он стойкий оловянный солдатик. Раскрыв глаза, он без эмоций смотрит на протянутый белый пакет, удерживаемый двумя длинными пальцами, и не может выдавить из себя ни слова. У Антона под ногтями виднеется грязь, тыльная сторона ладоней покрыта какими-то разводами и пятнами, и обычно, в любой другой ситуации, Арсений бы пофукал на такое пренебрежение своим внешним видом, но сейчас вдруг чувствует острую необходимость коснуться этих пальцев и сжать их в трепетном ожидании чужой реакции. Но морок рассеивается, стоит услышать тихое и напряжённое: — Мне долго держать? Арсений поджимает губы и передёргивает плечами, отворачиваясь. — Можешь поставить, мне-то что. — Слышь, гор-родской, — внезапный тихий рык вынуждает вжать голову в плечи и испуганно взглянуть из-под мокрых от дождя ресниц вверх. Антон возвышается над ним непробиваемой скалой, его ноздри раздуваются от гневного, тяжёлого дыхания, а глаза-изумруды метают молнии, будто Антон — само воплощение нависшей над ними непогоды. — Свой гонор надо было оставить на въезде в деревню. Тут ты либо ведёшь себя нормально и принимаешь помощь, которую тебе предлагают, хотя ты её не заслужил нихуя, либо собираешь свои манатки и валишь обратно к своим банкоматам и безбедной жизни. Усёк? Раскат грома вдали подчёркивает конец тирады, выданной Антоном, будто ставя точку. Арсений трясётся, кажется, каждый клеточкой тела, и в такой ситуации сложно понять, от чего больше: пробирающихся, как к себе домой, за шиворот капель ледяного дождя или прямого, горящего чистой ненавистью, взгляда. Внутренний омега, свернувшись калачиком, скулит на тоненькой ноте и молит послушаться сильного альфу. Арсений сглатывает вязкую слюну со вкусом насыщенного базилика, опускает глаза на пакет, который Антон все так же протягивает в его сторону, и медленно перехватывает. Покрасневшие от холода пальцы на секунду касаются чужих, и это обжигает похлеще огня: у Антона кожа горячая, будто он только вышел из бани. До сводящего горла скулежа хочется протянуть руку, увереннее взяться за его пальцы и с размаху вжаться красным носом в его, наверняка, твёрдую грудь. Вдохнуть полными лёгкими природный запах, не скрытый слоями одежды и не перебиваемый посторонними и такими лишними. Оущтить его широкие ладони на своей спине, касающиеся острых лопаток, водящих по пояснице до скручивающих низ живота ощущений. Но мимолётное касание прерывается уже через секунду, за которую в голове Арсения проносятся тысячи желаний. Щёки наливаются краской, пока он, сжимая непослушными пальцами ручки шелестящего пакета, лепечет: — Спасибо. Я сниму деньги и всё тебе верну. — Не нужно, — Антон как-то потеряно моргает и смотрит уже без того давления. Поводив носом, будто к чему-то принюхиваясь, он крепко сжимает челюсти и, окинув его нечитаемым взглядом, напоследок бросает через плечо: — Переоденься и выпей чего горячего, а то простуду схватишь. Бывай, городской. И уходит. Снова. И Арсений снова смотрит в его спину, ощущая слишком много для всего одного разговора спустя такой большой промежуток времени.