Не целуй меня, пока пахнешь земляникой

Звук шлифовальной машины однотипным гулом сверлит и без того раздражённый и уставший мозг, но Антон стойко терпит эту пытку, сжав губы в тонкую полоску. Кажется, от усердия из них вообще вся кровь отхлынивает, но это мелочи. Он сидит в углу небольшой мастерской в облюбованном им когда-то кресле-мешке, провалившись в него полностью и широко расставив ноги на скрипучем полу. С его ростом в деревенских домах зачастую приходится несладко: то колени не вмещаются под столом и находятся почти вровень со стоящей на нём посудой, то длинные руки цепляют узкие дверные проёмы до ощутимых синяков, не говоря уже о том, что Антон на автомате наклоняется каждый раз, прежде чем переступить порог дома, чтобы не заработать себе очередную шишку. А вот кресло-мешок — тема. В нём удобно и не надо переживать, что что-то где-то не вместится. — Ты долго ещё? — он со вздохом вперёд тянется, чтобы с небольшого столика перехватить за литую ручку деревянную кружку. Только он подносит к губам край, как замирает и ведёт носом, принюхиваясь. — Сука ты, Матвиеныч, — почти шипит, зло поглядывая на друга и убирая на стол так и не тронутый земляничный чай. Он ненавидит землянику. Сергей будто и не слышит наезда, но уголок его губ едва заметно дёргается. Он молча продолжает шлифовать сколоченную утром полку, сосновая стружка летит в разные стороны и даже долетает до ног Антона вместе с хвойным запахом — слишком родным и, наверное, самым любимым, его собственным. А ещё так пахнет лес при рассвете нового дня, особенно после прошедшего ночью дождя, когда с тонких веток размеренно стекают капли и тихо падают на покрытую утренней росой траву. В лесу всегда стоит приятная слуху тишина, которой так не хватает в собственном разуме и теле. Тишина, постоянство и доверие только к себе — вот три кита, на которых ровно и основательно стоит жизнь взрослого Антона, перенёсшего в детстве предательство близкого человека. — Вот тварь, а, — Антон отвлекается на этот тихий бубнёж и на друга смотрит, приподняв брови. Чтобы тот хоть как-то ругался — это надо постараться его вывести из себя. — Заноз нацеплял, — поясняет Сергей свой внезапный выпад, ковыряя с недовольным прищуром тёмных глаз кожу на огрубевших от физической работы подушечках пальцев. — Меня Настька с этой своей полкой заманала. Пилит и пилит, пилит и пилит. Говорит, хочу цветы комнатные выращивать. Какие, нахер, ей комнатные цветы, если огород за домом не прополот, картошка гниёт. Дура. Антон кивает участливо, то и дело поддакивая, но сам едва сдерживается от хохота: видеть Серёжу в таком искреннем раздражении и возмущении одно удовольствие, слишком он смешно выглядит. — А муж её чё, — Антон вдавливает пятки в пол и рывком поднимается, морщась от резкой боли в левом колене — подвернул на днях, спускаясь с высокой сопки. — Не хочет жёнушке сам подсобить и полку сделать? Вроде, руки из нужного места. Антон ближе к рабочему столу подходит, стараясь не разносить своими шагами сосновую крошку, но та покрывает почти весь пол, поэтому он с чистой совестью наступает всей подошвой и останавливается рядом с задумчивым Серёжей. Запах липы и льняного масла мягко забирается в лёгкие. Ненавязчивый, с медовым отливом, он разливается внутри какой-то успокаивающей гармонией, и это, пожалуй, главный парадокс: с виду Серёжа куда агрессивнее, особенно со своим вечно хмурым выражением лица и тёмными кустистыми бровями, зато его природный запах с лихвой сглаживает первое впечатление своей бархатистостью. А если случается, что у друга хорошее настроение, то ко всему прочему добавляется нотка свежеиспечённого ржаного хлеба. Рядом с Серёжей будто все беды на задний план отходят, а сам он становится тем самым необходимым островком спокойствия и уюта. — Ага, куда там, — он хмыкает, кидая на Антона многозначительный взгляд. Вытирает видавшей виды тряпкой руки и кидает её куда-то на пол доживать своё время, а сам берёт небольшую этажерку в три ряда и крутит её, придирчиво рассматривая проделанную работу. — Этот олух даже молоток в руках не держал, а если возьмёт, отобьёт себе и пальцы, и ноги, и руки. Это не он тогда сделал табурет для дяди Саши, — добавляет поспешно, видя, что Антон открывает рот для возражения. Впрочем, рот тут же захлопывается с неприятным щелчком в челюсти от недоумения. Серёжа хмыкает. — Настька у меня дура, конечно, но я ж люблю её, сестра всё-таки, пусть и двоюродная. Пришла в слезах, умоляла сделать этот стул несчастный, якобы его её женишок смастерил. Ты ж знаешь дядю Сашу, он безрукому свою дочку не отдал бы. Ну, а я чё, я сеструху люблю. Вот и сделал. Вон, малому в наследство перепал, сидит, играет на нём. Хороший табурет получился, добротный. Антон только кивает молча, ему крыть нечем да и осуждать как-то друга не за что и не хочется — сделал и сделал. Он же ради сестры, ради своего близкого человека. Антон когда-то тоже был готов ради одного человека на что угодно, даже на ненавистную ложь. — Так че у тебя там стряслось? — Серёжа мимо задумавшегося друга размеренно проходит, чтобы из закутка у стены достать веник и совок и приняться за уборку. — Арсений твой приехал? — Он не мой, — звучит слишком резко и обрывисто, на что Серёжа, не отвлекаясь от выметания стружки и опилок из деревянных щелей пола, только вскидывает брови в немом вопросе. Антон выдыхает, запуская грязные после утреннего обхода пальцы во влажные завитки волос. — Он... Вот зачем он приехал, а? — он устало плюхается обратно в кресло и опускает затылок на него. Глаза растерянно обводят взглядом контур паутины в углу комнаты. — Его не было пятнадцать лет, но из-за бабушки Оли у меня ощущение, что всё это время он неосязаемо был рядом. Призраком таким, знаешь. Заёбистым и молчаливым. Каждый день, особенно в последние недели перед, — губы в бороздках от детской привычки их кусать вздрагивают и урывками хватают воздух. Антон паузу небольшую делает, приводя дыхание в порядок и стараясь загнать слёзы куда подальше. Сглотнув, продолжает, так и не договорив до конца, чувствуя по устлившемуся запаху льна, что друг и так всё понял: — Она только и делала, что говорила, как её любимый внучок вот-вот приедет. Вот-вот заберёт её к себе. Вот-вот он постучит в дверь и принесёт с собой её успокоение. И я, прикинь, ждал. Ждал и прислушивался, стук ли это в дверь или ветка по окну бьёт из-за ветра. Я ждал его, наверное, даже больше и отчаяннее, чем бабушка Оля, но он так и не явился. Лишь сейчас, когда уже поздно. Для всего уже поздно, Серёж, понимаешь? Прикрыв слезящиеся глаза, Антон весь обращается в слух: в размеренный шелест прутьев от веника по дощатому полу, в поздний крик соседкого петуха через забор — он вечно сбоил и кричал, когда вздумается, будто будильник на мобильнике, когда его откладывают снова и снова, чтобы поспать подольше, — в тихое переливание колокольчика на шее чьей-то коровы, вышедшей на пастбище, в трель ранних птиц на ветках у открытого нараспашку окна. Антон старается концентрироваться на этих звуках, потому что если ещё ненадолго погрязнет в своих воспоминаниях, вытащить его оттуда будет сложно. Слишком болезненно ощущается потеря самого родного человека. — И что ты почувствовал, когда его увидел? Спокойный голос друга совсем не вписывается в душевный раздрай, отчего Антон распахивает глаза и в недоумении смотрит на него в упор, пока Серёжа не поясняет, уже заканчивая с уборкой и высыпая мусор в большой чёрный пакет с остатками дерева. — Ты не видел его пятнадцать лет, но знаешь о нём всё, если не больше, судя по твоим рассказам, а ты рассказывал, и часто, — хмыкает он, видя, что Антон снова хочет поспорить, но вновь замолкает и хмуро пилит его взглядом. — Ты его знаешь даже больше, чем мы с тобой знакомы, а это ого-го какой срок. И он был для тебя важен. Возможно, таковым и остаётся, просто пока ты не даёшь себе в этом признаться. Вы ведь, — оттряхнув руки, Серёжа смотрит прямо в глаза. Пристально и серьёзно. — Вы ведь истинные, я прав? Ты почувствовал это, поэтому бесишься. Пальцы рук холодеют, дрожь охватывает от макушки и до пяток, которые Антон вдавливает всё сильнее в подошву своих рабочих ботинок. Он безотрывно смотрит на друга, одним только взглядом веля ему заткнуться и не поднимать эту тему, потому что... да. Да, чёрт возьми, да, блять, да! Они истинные, и Антон это почувствовал сразу, как утром, после долгой и изнурительной обходной части в лесу, едва не споткнулся на размазанной грязью дороге от ударившего не в нос, а в самую глубь, куда-то под рёбра, запаха чёртовой земляники. Такой сладкой и обволакивающей, что во рту слюна скапливается от одного лишь воспоминания. А ещё эта мягкость молока — тёплого, нагретого летним солнцем — в прохладный и дождливый апрельский день оно развивается сливочной сладостью на языке. — Это всё не важно, — тряхнув головой, он сбрасывает наваждение и снова оказывается на ногах, рывком хватая кружку и делая большой глоток. Что и кому он пытается доказать — непонятно, особенно когда Серёжа смотрит слишком понимающе, а лёгкий свежий шлейф земляники оседает на языке горечью. Антон махом выпивает всё до дна, языком чувствуя перемолотую крошку из листьев, и ставит со стуком кружку обратно. — Не важно, Серый. Его не было пятнадцать лет, он даже ни разу не проведал бабушку. Ему плевать на всех, кроме себя, было и будет. Я не собираюсь быть с человеком, который меня предал. — Шаст, — Серёжа ближе подходит и, перехватив опустевшую кружку, прокручивает её в руках. — Столько лет прошло, вы ведь детьми были. Мало ли, что он тогда думал и чего хотел, вы ведь даже не поговорили толком. — Не поговорили, — не спорит, но кивок головы такой резкий, что не оставляет сомнений — не переубедить в своей правде, — но он и не пытался. Собрал шмотки и свалил в свою Москву, а больше и не появлялся. — Появлялся. Антон воздух заглатывает слишком резко и давится им, кашляя на выдохе. — Что? — сипло переспрашивает, не сомневаясь, что ослышался. Серёжа передёргивает плечами, хмыкая и отходя в сторону небольшой мойки, установленной у входной двери в мастерскую. Шум воды заглушает его слова, пока руки методично намывают кружку, но Антон слышит каждое. — Он приезжал. И в последние месяцы тоже. Просто поздно, ночью почти. И уезжал с рассветом, ещё даже Борька, — имея в виду петуха со сбитым графиком, — в первый раз не кукарекал. Он привозил бабе Оле деньги, что-то из продуктов и вещей, сидел с ней немного, а потом уезжал. — Откуда ты знаешь? — Да видел пару раз его машину у дома. У меня ж бессонница часто, ну, ты знаешь, — головой встряхивает, показывая, что ерунда это, хотя вообще не ерунда, и Антон снова чувствует укол вины за то, что никак не может другу помочь с его недугом. — Ну вот по описанию — твоему и бабы Оли — понял, что это он. Мы ж и не знакомы с ним, странно было бы подходить и уточнять. — А мне почему не сказал? — у Антона ощущение, что его головой в таз с ледяной водой опустили. Хочется согреться, убежать в лес куда подальше, лишь бы перетерпеть этот сковывающий неприятный холод, от которого зуб на зуб не попадает. — А зачем? — чистая кружка становится на полку над раковиной в ряд к остальным деревянным. Все они разной формы и объёма, но каждая красива по-своему. В мастерстве Серёже нет равных. — Ты тогда плевался и не хотел ни слова слышать об её внуке, ну я и молчал. Зачем тебя тревожить. Если тебе нормально в своей ненависти жить, то и продолжай дальше, может, она тебя и двигает. — Это не... не ненависть, — он и сам понимает, что звучит не уверенно. С выдохом он встряхивает головой и идёт к выходу. — Не важно. Его не было в последние дни, когда его присутствие было необходимо, а сейчас он приехал, чтобы дом себе забрать как ни в чём не бывало. Городской, ничего не скажешь. Одна выгода на уме, — Антон за дверную ручку берётся, но не нажимает. Стоит и губы кусает, всё ещё хранящие привкус земляничных листьев. А ведь Арсений наверняка даже не понял, что они истинные, — пока нет инициативы от альфы, омега будет пребывать в неведении. — Поговори с ним, — голос Серёжи звучит в отдалении, Шаст поворачивается и замечает друга в другом конце мастерской, где оборудовано место под финальное покрытие изделий. Серёжа открывает банку, и едкий запах лака наполняет комнатку за считанные секунды, вытесняя лишние мысли вместе с родными запахами сосны и льна. — Продаст он дом или нет, но сейчас ему точно нужна помощь. Видел крышу? Его затопит в считанные часы, и тогда ты себя точно будешь корить за то, что не помог и не уберег дом Ольги. Антон поджимает губы, глядя на размеренные движения чужой руки, крепко держащей кисть и покрывающей полку лаком. Серёжа прав. Если Антон не поможет и будет бездействовать, дом разрушится. А вместе с ним разрушится и то, что Антон бережёт с особенным трепетом, — память о чужой доброте и ласке.