Не целуй меня, пока пахнешь земляникой

Время после дождя одновременно любимое и ненавистное у Антона. Ему до одурения нравится свежесть и прохлада, витающие в воздухе и наполняющие лёгкие своим сладким запахом, но ходить после дождей в лес — просто каторга. Будь он менее ответственным, он бы пропускал обходы после ливней — всё равно никто не проверяет же, — но Шастун слишком любит лес и его обитателей, чтобы так легко и просто махнуть рукой на их судьбы, даже если всего на пару дней. Раздумывая о том, что на завтра нужно заранее найти дома и подготовить высокие сапоги на подошве с протекторами, чтобы не полететь вниз лицом со склонов из-за влажной земли, Антон едва не проходит знакомый дом. Остановившись, как вкопанный, он напряжённо осматривает крышу. Вернее — то, что от неё осталось. Цокнув, он закатывает глаза и выдыхает в раздражении на самого себя, потому что, блять, не может просто пройти мимо, и Серёжа прав — будет же потом сам себя винить, что не помог, когда мог. Сцепив зубы, он уверенным шагом, чтобы самому не передумать, подходит к двери и по-хозяйски жмёт на ручку. Чего и следовало ожидать — Арсений даже не подумал о том, чтобы запереться. Впрочем, в деревне много кто живёт с гостеприимно открытой дверью. Внутри пахнет сыростью. Антон бегло оглядывает обстановку: замечает влажные полы, закиданные мокрыми насквозь тряпками, металлические вёдра с отбитыми ручками, наполненные дождевой водой под завязку, уже отходящие у плинтусов обои в мелкий горошек. Арсений стоит к нему спиной посреди комнаты. В руке держит всё тот же пакет из магазина, плечи сутуло сдвинуты вперёд, волосы, как и одежда, мокрые — хоть выжимай. Антон хмурится в недоумении — сколько ж он тут так уже стоит, не шевелясь? В груди, глубоко под рёбрами, шевелится чёртово волнение, от которого никуда не деться. Арсений не поворачивается на звуки тяжёлых шагов, хотя наверняка услышал, что больше не один в пахнущей сыростью и прошлым комнате. — Сказал же тебе переодеться и чаю выпить. В ответ в виски бьёт всё та же тишина, нарушаемая лишь стуком падающих с потолка капель в переполненные вёдра, и Антон, в порыве нарастающей злости, рискует наломать дров. Крепко закрыв глаза, он вдыхает с шумом, крылья носа трепещут от едва улавливаемого в этой какофонии неприятных запахов аромата земляники — сейчас кислой, будто недозрелой, сверху сдобренной горячим парным молоком с налётом той самой пенки, от которой противно вяжет язык и кривится лицо. Чёртова забота, откуда только вырывается, из каких потаённых уголков души её тянет наружу, к этому омеге? И что в нём вообще особенного, только то, что они истинные? Поэтому так кроет? Не предпринимая больше попыток в общение, он размашистым шагом, чтобы Арсений слышал и отслеживал каждое его действие — будто назло показывая, мол, я в этом доме получше некоторых наследничков ориентируюсь, — выходит на улицу. Стремянка, которую он самолично сколотил из говна и палок ещё, наверное, лет десять назад, натужно скрипит под его весом, когда Антон рывком подтягивает себя, начиная перебирать руками и ногами. Движения рваные, резкие, на грани. Арсения за шкирку хочется встряхнуть и с порога спустить, чтобы не портил дом, не осквернял одним своим видом и нежеланием помогать и исправлять ошибки. Пусть валит в свою столицу, светит винирами в соцсетях, выставляя напоказ своё состояние и гнилую душенькую, а про их деревню забудет раз и навсегда. И про Антона тоже забудет. Не лезет своими чистейшими голубыми глазёнками туда, куда не следует, никто его там не ждёт. Антон быстро взбирается на чердак. Сквозь щели в шифере пробиваются тонкие лучи солнца, они пляшут в пыльном воздухе, высвечивая мокрые следы на стропилах. Дерево пахнет прелью. Антон трогает доску — она мягкая, трухлявая, пальцы оставляют во влажной древесине глубокие борозды. — Твою ж мать, — шепчет он. Дело плохо, нужно действовать быстро, пока тут всё не рухнуло под тяжестью испорченных балок. *** Арсений устало трёт слезящиеся глаза пальцами. Солнце, как назло, после дождя пробивается сквозь облака и тучи таким ярким, ослепляющим пятном, что хочется не просто солнцезащитные очки натянуть, а с головой спрятаться куда-нибудь в самое тёмное и тихое место. Чтобы вообще никто не трогал, ни один звук не долетал. Но, увы, спрятаться от собственных орущих и кишащих в голове мыслей невозможно. Как шёл от магазина — не помнит. Сколько шёл, как долго блуждал по окрестностям, подрабатывая пугалом для местного зверья, — не помнит. Как, наконец, переступил порог разваливающегося дома — тоже. Желание махнуть рукой на эту развалюху, продать уже как есть, вернуться в город и утопить сжирающее изнутри чувство вины в сорокоградусных напитках настолько велико, что Арсений почти решается. Всего-то и стоит набрать номер Макса, выдавить из себя извинения за взбалмашность и попросить помощи. И вернуться к жизни, которую он знает, к которой привык. За спиной хлопает дверью, звук дробью пробивает ноющие виски. С губ тихий хмык слетает — Антон ушёл, и не удивительно. Арсений сам виноват, что отталкивает своим игнорированием или наоборот резкими словами. Не общались, нечего и начинать, так всем будет легче. Шурша пакетом, который всё никак не выпустит из руки, он тянется к телефону в заднем кармане джинс, но замирает. Брови хмурятся против воли, побелевшие от холода губы приоткрываются в изумление, а глаза распахиваются широко, не веря в то, что видят из прикрытого кружевной занавеской окна. Во дворе, возле старого сарая, уже громоздится куча инструмента: гвоздодёр, ножовка, топор, рулетка. Рядом валяется штабель сухих досок и рулоны гидроизоляции. А посреди всего этого стоит Антон. Он скидывает с плеча тяжёлый рюкзак, достаёт монтировку и пробует её на вес. Потом сплёвывает под ноги и идёт к стремянке, приставленной к кирпичной кладке. Сколько же Арсений простоял в своих мыслях, глядя в пустоту, раз Антон уже умудрился сходить за инструментами и досками и вернуться?.. Спохватившись, он ставит пакет на пол, на что ноющие от долгого натяжения пальцы отзываются покалывающей болью, отказываясь разжиматься, и выскакивает на крыльцо, путаясь в городских ботинках на скользкой дорожке. Взгляд Антона поймать не составляет труда, он будто только и ждал его появления. Арс под ним тушуется, заламывая ноющие пальцы. — Ты... ты чего? Антон перехватывает инструменты удобнее, сильнее сжимает знающими толк в работе руками и смотрит тяжело, исподлобья. — Крышу чиню, — говорит коротко, больше не размениваясь на любезности. Голос низкий и вибрирующий, исходящий арктическими волнами. От такого впору замёрзнуть насмерть, но Арсений только неуютно передёргивает плечами и шепчет несмелое: — Я не просил. Антон усмехается резко, и этот звук резонирует в грудь, бьёт пощёчиной наотмашь, будто говоря: не лезь, убьёт. — А я не спрашивал. — И, впившись пальцами в лестницу, лезет наверх, больше не говоря ни слова. Арсений прослеживает взглядом за подошвой его крепких ботинок и выдыхает тихо. Лезть наверх за ним он точно не станет — хватило утренней вылазки, спасибо. Но если встать в сторонке, задрать голову как можно выше — так, чтобы мышцы шеи свело почти до судороги, — можно краем глаза улавливать чужие отточенные движения. У Антона руки работают по накатанной: подцепить край листа гвоздодёром, нажать, услышать хруст — и вот первый пласт старой жизни съезжает вниз, разбиваясь о мокрую землю с глухим ударом. Арсений едва успевает отскочить, вереща на одной ноте от испуга: — Ты охренел? — кричит он с колотящемся в горле сердцем. — Чуть не убил! — Отошел бы, нечего под рукой стоять, — бросает безразлично Антон, даже не оборачиваясь, чтобы убедиться в его целости. Арсений хочет огрызнуться, хочет сказать, что это его дом, его крыша, его проблемы, и он сам разберётся — найдет бригаду, заплатит деньги тому, кто сможет починить здесь всё. Но слова так и застревают где-то в горле, потому что он смотрит наверх и видит, как Антон, этот молчаливый, хмурый мужик, с которым они не разговаривали пятнадцать лет, ловко балансирует на скользком шифере, срывает гнилые доски голыми руками, и пот градом катится по его затылку. Арсений мнётся, оглядываясь на заросший бурьяном огород, и в итоге вздыхает. Идёт к куче инструмента, берёт вторую монтировку, чуть подкидывая её, как совсем недавно Антона, едва не выворачивая слабую кисть, и ставит ногу на стремянку. — Куда прёшься? — рявкает вдруг Антон сверху. По спине мурашки градом рассыпаются, неприятно щекоча кожу на пояснице. — Свалишься еще, городской. Травму получишь — кто отвечать будет? — Сам за себя отвечу, — бурчит Арсений, упрямо цепляясь за край крыши. Ботинки снова скользят по шиферу, сердце ухает куда-то в пятки, но он лезет. Упрямо, совсем по-дурацки глупо, сам ведь понимает прекрасно. Антон смотрит на него сверху нечитаемым взглядом, и когда Арсений снова, поскользнувшись, едва не сваливается, цокает раздражённо. — Я сказал: слезь. Лучше иди, — пауза — явно придумывает на ходу, чем бы занять своего непутёвого экс-друга. Не придумав ничего лучше, выдаёт: — Иди пол вытри насухо. Там тоже доски надо будет перестелить, если не хочешь плесенью дышать. Арсений плесенью дышать не хочет. Более того — он уже сто раз пожалел, что вообще ввязался в этот ремонт. Было бы что ремонтировать, а тут, кажется, сам дом умоляет покончить с его муками. Но в голосе Антона звенит такая стальная уверенность в положительном исходе этой затеи, что Арсений призывает всё своё нутро не сомневаться. Довериться человеку с прямым, обжигающим лесным холодом взглядом и ярким запахом базилика, врывающимся в лёгкие на каждом поверхностном вдохе. Арс послушно кивает, тупя взгляд вниз, на исцарапанные ветками и заляпанные грязью ботинки. Пальцы сильнее сжимаются вокруг железной ручки монтировки. — Я пойду тогда пока чай сделаю. И что-нибудь перекусить. Антон только кивает, возвращаясь к работе, молча давая понять, что больше не настроен чесать попусту языком. К вечеру каркас готов. Арсений выходил на улицу и поглядывал время от времени за работой Антона, не решаясь снова предложить помощь, но аккуратно, будто дикому зверю, загнанному в угол, предлагая воду и полотенце, чтобы промокнуть со лба пот и вытереть грязные от смолистых разводов и въевшейся в доски пыли руки. На этом их взаимодействия ограничивались, но Арсению было уже радостно — Антон не смотрит волком, не скалит зубы в ответ на его небольшую заботу и не бросает его наедине со своей проблемой. И этого уже достаточно, чтобы сердце омеги сжалось до свербящего ощущения, до нехватки кислорода в лёгких. Боже, он настолько жалок, что готов растечься лужей от того, что к нему проявили каплю заботы. Треск поленьев в печи ласкает слух. Откинув лишние эмоции и жалость к себе, Арсений, следуя примеру Антона, принялся за работу, и с приятным удивлением обнаружил: полы не придётся менять. Он убрал всю воду, раскрыл ставни, впустив в дом прохладу и тяжёлый запах прогретой солнцем земли, проветривая комнаты от оставшейся влаги. Керосиновая лампа с матовым стеклом, стоящая у кровати, отбрасывает причудливые тени в сгустившихся сумерках. Где-то недалеко по дереву стучит, припозднившись, дятел, звенит цепь соседской собаки, пытающейся нагнать дразнящую его кошку. Арсения настигает какой-то внутренний комфорт. Уют, который он создал сам, своими руками, всего лишь немного приведя в порядок запустевший без хозяина дом, и это поднимает волну гордости за себя. Он не бросил на полпути, не убежал, куда глаза глядят, лишь бы не браться за тяжёлую работу. Он выстоял самое сложное для себя — принятие собственной неидеальноти и слабости, а значит, сможет выстоять что угодно. — Крыша готова, — низкий голос за спиной вынуждает вздрогнуть. Рука в прихватке, держащая горячий чайник, едва не роняет его, но Арсений вовремя спохватывается. Дно с лязгом стукается об горячую конфорку. С тихим выдохом он разворачивается, пересекаясь взглядом с явно измотанным альфой. Внутри неприятно колет от чувства вины, что Антон так устал из-за него. — Гидроизоляцию натянул так туго, как смог, — продолжает свой отчёт Антон, доходя до кувшина с холодной водой. Обхватив перепачканными пальцами керамические бока, он с жадностью делает несколько глотков. Арсений старается не залипать на стекающие по бороде прозрачные капли, падающие на и без того мокрую футболку мужчины. Со вздохом Антон утирает тыльной стороной руки губы и добавляет: — Доски старые заменил, так что крыша ещё лет десять без протечек проживёт точно. Если тебя это вообще волнует. — Хмыкает, со стуком ставя кувшин обратно на кружевную скатерть. — Волнует, конечно, — с запалом, громко так, выпятив грудь и вскинув подбородок. Снова так неприятно становится от этого снисхождения в чужом голосе. Впрочем, оно не безосновательно. Арсений губы поджимает, косясь в сторону альфы. — Спасибо большое, Антон. Без тебя бы тут всё рухнуло. — Ага. И снова чёртово молчание. Антон скребёт с задумчивым видом свои пальцы, явно пытаясь отодрать прилипшую смолу, а Арсений его из-под ресниц рассматривает, пока есть такая возможность. Жилистые руки с множеством мелких ссадин и царапин выдают в нём любовь к труду и своей работе. Свисающие на лоб светлые локоны подёрнутые золотом на концах — прошлым летом явно высветились от частого и долгого нахождения под палящим солнцем. Крепкое тело, готовое выстоять самые сложные и тяжёлые физические нагрузки. Арсений подобным похвастаться не мог: да, он омега, но даже несмотря на это, на фоне работящего и сильного Антона он выглядит слишком уязвимо. До носа, помимо аромата заваренных в чайнике трав, найденных в закромах бабули, долетает запах Антона. Здоровый запах пота и кожи подчёркивается нотами свежего деревянного сруба. Резкость базилика смягчилась от накатившей усталости альфы, стала тоньше, почти пропала, но не исчезла вовсе, Арсений чувствует его так отчётливо, как если бы это был его собственный запах, и это почему-то распускает в груди нежные, тёплые чувства. — Чаем напоишь или так и будешь дальше пялиться? Арсений едва не подпрыгивает от этого заявления. Лицо бросает в краску, печёт так сильно, что чай можно заваривать прямо на его щеках — вскипятится за пару минут. Он суетливо кивает, отворачиваясь, чтобы не выдать свою нервозность, но по тихому смешку за спиной осознаёт провал этой затеи. — Садись пока, я сейчас, — торопливо отвечает, работая руками на автомате: достать из шкафа две глиняные чашки, проверить их на чистоту, плеснуть ароматного кипятка в каждую и приняться за пирог. — Баба Глаша заходила, — поясняет он, безжалостно кромсая тупым лезвием ножа румяный каравай. — Говорит, увидела тебя на крыше и решила угостить пирогом. Сказала, ты его очень любишь, — последнее он говорит едва слышно, рука с ножом замирает на последнем срезе. — Очень люблю? — Антон звучит глухо из-за стука пульса в ушах. Скрип стула сопровождается тихим выдохом. Арсений больше чувствует чужое приближение, чем его слышит: лопатки сводятся вместе, поясница чуть прогибается на каких-то инстинктах. Антон за спиной дышит тихо, медленно, но волосы на загривке всё равно колышатся, выдавая нервную дрожь. — Любил. — звучит хлёстко, точно удар под дых. В глазах мутнеет на секунду, пока Антон забирает чашки и пирог, переставляя их на стол с невозмутимым видом. — Когда-то, возможно. Многое меняется. Арсений кивает. Медленно, со скрипом, будто голова на несмазанных шарнирах держится, а не на подвижных сухожилиях. Рука всё ещё с силой сжимает рукоятку ножа, а глаза никак не могут оторваться от стекающего по лезвию варенья. Земляничного. Когда-то любимого Антоном.